Глаз бога под кольчугой

— Аято, сколько раз мне просить тебя заправлять постель? Тарумару залезает на нее и… — Тома вваливается в комнату, плечом отодвигая дверь, пока в руках кипа свитков. Аято стоит на обрыве и смотрит на море. Томе через полураскрытые седзи видна только спина с тяжело опущенными плечами. Впрочем, ему достаточно и этого. Почти что блеклая на свету, тонкая в легких летних официальных белых одеждах фигура казалась бы трепыхающимся пустым листом бумаги, если бы не ощущение замершей горы, которая лишь устало вздыхает, не обращая внимания на колышущиеся деревья-ткани на себе. Даже бегающие по коже мурашки не меняют положения горы, только становятся очередной графой в мысленном отчете о состоянии. Томе бы не вот это все. Томе бы бегать с друзьями, ловить рыбу и оттаскивать господина от жучиных боев. Ему бы вязать с мамой, сидя перед камином в теплой комнате, всей окутанной живым мондштадтским духом алкогольства и свободы. Ему бы кормить зверей, помогать обустраивать им дома и засыпать под деревом под их сопение и урчание. Вместо бега с друзьями он бегает по поручениям, то и дело успевая понимать какое письмо кому нужно отдать. Он ловит на удочку не рыбу, а контрабандистов. Бои жуков превратились в тренировки с копьем. Мама за морем, которое покрыто грозовыми тучами и непроходимо из-за приказа Сегуна за исключением некоторых судов. А посещение зверей — лишь небольшая отдушина, редко доступная ему сейчас. Раньше было проще. Захотел увидеть отца? Доски в руки и вперед. Захотел найти себе место в чужой стране? Стиснул зубы и сквозь упреки и насмешки коренных Тома теперь помощник главы одной из комиссий. А теперь? Теперь Тома не знает, что будет дальше. Он прячет в складках полувоенной — как только Аято удалось уговорить Кудхе Сару на такое — формы глаз бога, ощутимо палящий теплом. Стало почти что невозможно без лишнего напряжения ходить по улицам Наруками или Рито, если под багровыми одеждами не ощущаешь тяжелого колыхания скрытой кольчуги, не гремящей пластинами благодаря лишь особому зачарованию. Отстранение Райден от управления, передача всего кукле — Сегуну — сказалась на всех. Не только на Томе. У Аято все больше становятся по утрам видны мешки под глазами без нанесения маскирующих средств. Каждую неделю-две Тома отмечает, что вновь скоро придется ушивать костюмы и без того сухопарого главы. Тома мечется, вертится как белка в колесе. Помогает с поручениями главе, в кабинете которого не протолкнуться не только днем. Улучает время заглянуть на кухню и проконтролировать процесс приготовления еды — после последнего отравления главы он стал к этому слишком чувствителен. Никому не позволяет входить в покои главы, которые чаще пустуют и заполняются пылью вместо размеренного сонного дыхания. Сам меняет простыни, моет пол, протирает полки и столы. Томе бы выбросить все документы, схватить Аято за руку и убежать. В лес, поле, в море — куда-нибудь, а там — как придется. И где-то там, не здесь, среди бесконечных забот, прошений жителей и скорбных криков, задушенных под костюмами и броней — надышаться свежим воздухом, насмотреться в голубые почти прозрачные водные глаза, напиться свободой, вырванной второпях. А приходится оставаться. Смотреть в узкую спину, кажущуюся больше под строгими одеждами главы комиссии. Ворчать в попытке хоть немного заставить расслабиться, убрать надоевшие складки на лбу да разжать руки, не по одному часу в день держащие кисти для письма . Тома сам растирал руки Аято, сведенные судорогой, мазал их настоями и иногда, в сердцах, молился, чтобы те и вовсе перестали на время работать — тогда бы, правда, Аято скоро начал бы терять голос, надиктовывая писарям указы. Потому что работы было много. Наладить продовольствие на все подчиненные участки, в том числе и на военные штабы. Распределить войска обороны. Выделить воинов для борьбы с монстрами, чей наплыв после указа Сегуна о закрытии гланиц стал только жесче. Раздать компенсации родственникам погибших. Уладить вопросы о хозяйстве. Утвердить план посадок. Проконтролировать политические течения в комиссиях. Ограничить по возможности вмешательство Фатуи. Временно повысить налоги. Временно понизить налоги. Договориться с кланами о проведении мероприятий. Продемонстрировать жителям поддержку власти и пообещать скорейшее наступление мира и гармонии. Разрешить споры, о которых сообщено в комиссию. Провести запланированные мероприятия, на которых искать новые способы финансирования комиссии Ясиро. Комиссия Тенрё под предводительством клана Кудзё все больше свирепствует, торопится и потворствует повышению влияния Фатуи. Из-за этого народ Инадзумы колеблется, а Ватацуми уже напрямую противостоит власти. И если вскроется, что оппозиция поддерживается одним из трех главнвх кланов - беды не напасешься. Однажды Аято, рассматривая грозовое небо и кутаясь в поданную Томой шаль, завел с ним разговор. — Тома, ты знаешь, что комиссия Ясиро обладает наименьшим влиянием из трикомисии? — Разве? Я не раз бывал с вами в качестве писчего на заседаниях трикомисси, господин Аято. И там все прислушивались к вашим словам, не подвергая многие из них сомнению. — Тома действительно не понимает. Он наблюдал за главой, за тем, как при его появлении члены других комиссий напрягаются и склоняют головы, как простой народ иногда даже дышать боится, если не знаком с Аято слишком близко. Он знает, что воины клана безумствуют на тренировках, лишь бы не прогневать своего главу и лишь бы принести ему славу. Он знает, что Аято делает очень много для людей, даже старается сохранить глаза бога. Но последующие слова заставляют его понять, что на плечах его господина лежит воистину неподъемная ноша. — О, они боятся не меня. Что в моих руках? — Аято поднимает ладони, всматривается в них и до боли сжимает, — Военная мощь принадлежит клану Кудзё, финансы и хозяйство — клану Хиираги, а таможня находится в их совместной сфере деятельности. Моя же комиссия — лицо, по которому судят люди, которое страдает от их пощечин и старарается сохранить авторитет Сегуна. В моих руках церемонии, фестивали и другие культурные мероприятия. Казалось бы, о чем и говорить? Чем я могу надавить на другие комиссии? — голубоволосый усмехается и разжимает кулаки. На ладонях остаются глубокие полумесяцы. — Ничем. Если я выставлю какую-то из них в плохом свете, первой пострадает моя комиссия, как было с моим отцом. Потому что именно клан Камисато издавна был первой защитой власти от народа, первым оплотом и всегда от гражданских бунтов именно он нес самые большие потери. — Господин Аято… — Тома не знает, что сказать. Он не слишком хорош в политике, но ситуация, которую обрисовывает господин, слишком трагичная. Он действительно задумывается о том, как Аято удается сохранять влияние. — Все нормально. — Аято видит грустную мордашку блондина и успокаивает коротким поглаживанием по золотым вихрам, и вновь переводит взгляд на море. — Если я не могу надавить на трикомиссию имеющимися у меня силами, это должен сделать кто-то другой. Помнишь Яэ Мико, эту лисицу? Ее до жути боятся все члены трикомиссии, потому что эта старуха не только сильна и хитра сама по себе, но и несет неприкосновенность как питомица Сегуна, как ее верная соратница и подруга. Единственная, кому доступен вход в Царство Эвтюмии. — Но я слышал, что у вас с ней довольно… — Тома немного замялся, подбирая слово, — …сложные. — Абсолютно верно. Но если бы я не надавил на нее, то наш клан так и не смог бы подняться с колен. Цена лишь немного раздражает. — на недоумение, читающееся в молчании собеседника, Аято пояснил, — Дела Великого Храма Наруками неразрывно связаны с комиссией Ясиро. И все прошлые поколения глав Камисато шли лисице на уступки, чтобы заслужить ее уважение, опасаясь быть уничтоженными. Однако, когда терять уже практически нечего, ей нечем нам угрожать. Зато можем мы. Что скажут люди, если какое-нибудь важное таинство будет прекращено из-за недостатка финансирования? Или, что его проведут не в Главном Храме? Что, если лицо власти пострадает и народ встретится уже с вооруженными отрядами клана Кудзё для разрешения своих споров? Вот тут-то и стало ясно, что лисица работает куда лучше, если ей прищемить хвост. И вот так, чужими лапками, я смог получить в свое ведомство полноценное управление делами своей территории, в том числе и финансовую независимость, и военную. Это создаёт определенные накладки, но тем не менее, помогает комиссии держать влияние. — То есть, до этого все воины клана подчинялись комиссии Кудзё? И финансировался клан тоже из общей казны? — Не совсем так. У каждого клана, даже не входящего в состав трикомиссии, есть право и даже обязанность — иметь свою личную гвардию. Однако, есть ограничение на количество солдат. Раньше из-за этого были даже подпольные гвардии, которые официально числились не как солдаты, а как фермеры, например. У трех комиссий это ограничение ослабевает только у комиссии Тенрё — в их ведении охрана границ и внутреннего правопорядка, что требует огромного количества солдат. К тому же, каждый клан должен был раньше отправлять в комиссию Тенрё часть своих личных войск. — Но, когда я уже прибыл в Инадзуму, наш клан никого не отправлял. — Потому что к тому моменту мы уже отправили часть войск, далее последовал период стагнации и дальнейший крах моего клана. В связи с этим нас временно освободили от мобилизации и уплаты налогов, и даже обычным гражданским дозволили снизить их трудовую повинность. Иногда эта кукла бывает весьма полезна. — Тогда что насчет хозяйства? — Насчет хозяйства ты осведомлен в настоящее время чуть ли не лучше меня, поэтому углубляться не буду. Скажу лишь, что ранее существовала схема течения денег, где львиную долю средств все кланы отправляли непосредственно в комиссию Хиираги, где они составляли план финансирования на определенный период, на год или же квартал, например — в зависимости от сферы, нуждающейся в финансах, подавали на утверждение Сегуну и только потом распределяли средства на кланы, храмы и резиденции. Когда получилось перевести систему на непосредственное самофинансирование кланов, я, право слово, вхдохнул с облегчением. Не скажу, что появилось больше нагрузки, однако теперь часть бумажной волокины об издержках не отправляется в комиссию Хиираги, что упрощает процесс реорганизации денежных потоков и ускоряет принятие ответных мер. А то вечно смеюсь, как вспомню крики отца о том, что он не может в резиденции заменить туалет целый месяц из-за большого наплыва обращений в комиссию Хиираги. Тома от неожиданной ремарки посмеялся, заметив и легкую улыбку Аято, отдающую ностальгией. Он в красках представил, как недовольно топает ногами и кричит бывший глава, а его супруга замахивается на него веером для усмирения. Он скучал по прошлым хозяевам резиденции. Не в той же мере, что и коренные жители комиссии и тем более не так отчаянно, как дети хозяев, но воспоминания о них отдавали гостепреимным теплом, которое трудно забыть, перенеся их доброту через года. И во сейчас, стоя у раскрытых сёдзи, Тома начинает скучать по Аято, даже находясь рядом с ним. Потому что тот под репрессиями Сегуна все больше бледнеет, испаряется. А, замечая на себе жалостливый взгляд Томы, улыбается и отправляет его с сестрой на прогулку по делам. У Томы тревожно мерцает взгляд бога, а сон становится все более чутким — он подскакивает на кашель из соседней комнаты и идет подать воды. Тома не хочет вновь терять тепло, заставляющее его улыбаться, но сделать ничего толком не может. Его господин растекается между пальцев водой, а младшая госпожа морозит пальцы своим поведением, стремясь казаться старше и отдаляясь на людях от друга детства. Поэтому, когда он получает весточку о путешественнике из далеких краев, он почему-то обретает надежду. Слабую, но теплющуюся огоньком радости и гостеприимства в зеленых глазах при встрече.