И падают звезды

После публичного признания жизнь не изменилась кардинально. Она... обрела четкие, удобные очертания. Как будто они наконец-то расставили мебель в общем доме под названием «их отношения» и теперь могли просто в нем жить, не спотыкаясь о недоговоренности. Их быт был причудливой смесью двух полярных миров. На кухне в особняке Реджины теперь мирно соседствовала сверхтехнологичная кофемашина, требующая от Эммы изучения инструкции как древнего свитка, и старый, простой френч-пресс, которым та продолжала пользоваться, когда Реджины не было рядом. В гардеробе к строгим костюмам и шелковым платьям добавились стопки футболок, джинс и та самая потрепанная кожаная куртка, которую Реджина теперь заботливо вешала на вешалку. Споры никуда не делись. Они могли с жаром обсуждать городской бюджет, а через полчаса яростно препираться о том, чей метод мытья посуды эффективнее (вода комнатной температуры с лимоном от Реджины против «грома и молнии» с горячей водой и кучей пены от Эммы). Но теперь эти споры заканчивались не хлопаньем дверьми, а смехом и компромиссом — например, мытьем посуды вместе, что неизбежно приводило к брызгам воды, толчкам и в итоге — к мокрым от брызг поцелуям. Однажды вечером, они сидели на огромном диване перед камином (Эмма развалившись, Реджина — с ногами, подобранными под себя, но так, чтобы их бедра соприкасались), Генри, листавший альбом с рисунками, спросил: — А вы не думали... построить что-нибудь? Не здесь, в городе. А там, в лесу. Типа... убежища. Только не для спасения мира, а для... для нас. Для пикников, походов. Чтобы иногда сбегать от городской суеты. Идея, простая и гениальная, повисла в воздухе. Эмма и Реджина переглянулись. В этом взгляде был целый диалог. Вспоминание о тесной палатке, которая была их единственным укрытием. Желание создать что-то свое, новое, без призраков прошлого. Место, где они были бы не Мэром и Шерифом, а просто семьей, мамами и сыном. — Домик, — медленно проговорила Реджина, и в ее голосе зазвучали мечтательные нотки. — Не большой. Из дерева. С террасой, откуда видно озеро. — И с камином, — добавила Эмма, ее глаза уже рисовали картину. — Настоящим, не магическим. Чтобы дрова трещали. — И чтобы можно было жарить зефир! — вставил Генри. — И чтобы была отдельная комната для тебя, — улыбнулась ему Реджина, — на случай, если захочешь тоже сбегать от городского шума. И чтобы... чтобы туда не вела ни одна городская тропа. Только наша. Так родился проект. «Сердце Леса», как они его называли. Это стало их общей страстью вне работы. Вечера теперь часто проходили за большим столом, заваленным чертежами, каталогами строительных материалов (и магических, и обычных) и чашками остывающего чая. Спорили о каждом бревне. Реджина настаивала на эстетике и гармонии с ландшафтом, Эмма — на практичности и прочности. Генри выступал арбитром и генератором безумных идей вроде «горки с террасы прямо к озеру» или «потайной комнаты за книжным шкафом». — Книжный шкаф в охотничьем домике? — поднимала бровь Реджина. — А почему нет? — отвечала Эмма. — Ты же не сможешь прожить и дня без чтения. Да и я... может, приучусь. — Чудовищная перспектива, — вздыхала Реджина, но в ее блокноте уже появлялся набросок шкафа. Строительство началось поздней весной. Они не использовали магию для самого процесса — только для доставки материалов в глухую чащу, на выбранную ими уединенную поляну на берегу того самого, теперь сияющего, озера. Строили сами, втроем, по выходным. Эмма, к удивлению Реджины, оказалась неплохим плотником — сказывался опыт жизни «вне магии» и врожденное упрямство. Реджина же поражала точностью разметки и умением, глядя на кучу досок, увидеть сразу целую стену. Это было трудно. Они уставали, покрывались занозами и краской, снова спорили — о месте для окна. Но это был «приятный» труд, наполненный смехом, случайными поцелуями, покрытыми строительной пылью, и совместными перекурами (Эмма — яблоком, Реджина — чашечкой эспрессо из термоса). Выходные, посвященные строительству, стали временем радикального перевоплощения. Они сбрасывали с себя, словно ненужные доспехи, привычные роли и вместе с ними — привычную одежду. Эмма действительно выглядела так, будто всегда занималась плотничеством. На ней были старые, выцветшие и потертые на коленях джинсы Генри (он за лето вырос из них), сидевшие на ней немного мешковато, не сковывавшие движений. Сверху — простая серая футболка с потускневшим логотипом какой-то рок-группы, купленная когда-то на распродаже. Волосы, обычно распущенные или собранные в небрежный хвост, были туго стянуты в самый простой, низкий пучок, из которого все равно выбивались светлые пряди, прилипшие к вискам от пота и пыли. На руках — рабочие перчатки, грубые и потертые, сквозь дыры в которых виднелись свежие царапины и занозы. Из кармана джинсов торчала рулетка, карандаш и парочка гвоздей. Она двигалась легко, уверенно, ее тело помнило ритм физического труда, а на лице во время концентрации появлялась та самая, знакомая Реджине сосредоточенная складка между бровями. От нее пахло сосновой смолой, потом и металлом. Реджина же представляла собой картину красивого, гордого и абсолютно неестественного для такой среды существа, которое, однако, совершенно не собиралось сдаваться. Она наотрез отказалась от «мешковатых и безвкусных тряпок», но сделала уступку практичности. На ней были темные, эластичные, дорогие вельветовые брюки, которые идеально сидели и не мешали двигаться, и просторная, некогда просто в красно-черную клетку, а теперь в пятнах краски, земли и ржавчины мужская рубашка из фланели, вероятно, стоившая как половина их стройматериалов. Рукава были закатаны до локтей, открывая изящные, но удивительно сильные предплечья, на которых тоже красовались синяки и ссадины. На голове была аккуратно, но крепко завязана красная бандана в цвет рубашки. Ее роскошные волосы были заплетены в тугую, сложную французскую косу — не для красоты, а чтобы максимально убрать пряди с лица и не мешаться. Эта коса, постепенно расползаясь, обрастала хвоинками и стружкой. На переносице красовались защитные очки для резки дерева, которые она называла «уродующими лицо варварскими приспособлениями». На ней не было ни намека на макияж, и это делало ее лицо моложе, уязвимее, а упорство и сосредоточенность в темных глазах — еще ярче. Она носила настоящий плотницкий пояс с инструментами, но делала это с такой грацией, будто это была церемониальная портупея. Их взаимодействие на стройплощадке тоже отражало их наряды. Эмма, увидев, как Реджина пытается забить гвоздь и каждый раз промахивается молотком мимо шляпки, не говорила ничего. Она просто подходила сзади, брала ее руки в свои, поверх перчаток, и направляла удар. «Не бей. Веди. Чувствуй вес, он сам упадет туда, куда надо», — шептала она ей на ухо, и Реджина, стиснув зубы, подчинялась, чувствуя тепло ее груди у себя за спиной. Реджина, в свою очередь, ловила момент, когда Эмма, слишком увлекшись, начинала действовать грубо, рискуя расколоть доску. «Мисс Свон, это не полицейский участок, и доска вам не подозреваемый. Немного изящества, пожалуйста. Представьте, что это виолончель, а ваша пила — смычок». Эмма в ответ фыркала, но замедлялась, и ее движения действительно становились точнее. К концу дня они были похожи на двух измученных, грязных, но невероятно счастливых лесных духов. Пятна краски на щеке Реджины гармонировали с полосой грязи на лбу Эммы. Когда они садились на бревнышки, чтобы попить воды, их плечи неминуемо соприкасались. Летом воздух над поляной звенел от жары и стрекотания цикад. Генри примчался на велосипеде, оставляя за собой облачко золотистой пыли, и тормознул прямо у кучи свежеструганных досок, от которых тянуло смолой и летом. Он был одет в потертые, выгоревшие на солнце шорты, простую черную футболку и вьетнамки на босу ногу. Через плечо был перекинут рюкзак, а на голове — посаженная набекрень кепка, спасавшая от палящего солнца. Он казался воплощением каникул — свободным, загорелым и полным энергии. Помощь его была не в грубой силе — с ней под палящим солнцем справлялись мамы.  Генри был стратегом и вдохновителем, действуя в тени и предлагая глоток лимонада в прямом и переносном смысле. Улучив момент, когда Эмма и Реджина в очередной раз замерли в споре о том, куда поставить летний стол — в тени клена или под навесом, — он просто молча протянул им две ледяные банки с лимонадом, на которых уже выступили капли конденсата. «Перерыв, — сказал он, открывая третью для себя. — Пейте. А потом смотрите». И он раскрыл свой блокнот с эскизами, где все было уже решено неделю назад. Спор таял на глазах, как лед на летней жаре. Он взял на себя то, что требовало терпения и ловкости: собирал садовую мебель под тенью деревьев, шкурил будущие перила для крыльца, обещая, что они будут «гладкими, как речная галька». А еще он оказался виртуозом в развешивании гирлянд будущих летних фонариков, ловко карабкаясь по лестнице с мотком провода в зубах. Именно Генри догадался растянуть между двумя стволами старый армейский брезент, создав импровизированный тент, под которым можно было переждать самый солнцепек. Он настоял на том, чтобы между двумя крепкими соснами повесить не один, а два широких гамака. «Чтобы можно было качаться рядышком, смотреть сквозь ветки на облака и болтать. Или молчать. И чтобы можно было дотянуться и взять за руку, не вставая». Потом, Генри сам, лопатой, выкопал неглубокую яму для костра, обложив ее камнями, которые нашел в ручье. «Обязательно круглый, — объяснил он. — Чтобы все места были равны. И здесь, вечером, когда спадет жара, можно будет рассказывать истории. Не сказочные, а настоящие. Про нашу жизнь». Однажды, когда каркас был уже готов, и они втроем устанавливали первую балку перекрытия, Генри, державший один конец, сказал: — Знаете, это похоже на нашу семью. Мы все держим эту штуку. И если кто-то отпустит — все рухнет. — Глубокомысленно, — прокомментировала Эмма, забивая скобу. — Но верно, — тихо добавила Реджина, поймав ее взгляд. — Мы каркас. А все остальное — стены, крыша — это уже детали, которые мы построим вместе. К осени домик был готов. Скромный, деревянный, пахнущий свежей хвоей и надеждой. С довольно внушительной террасой, камином, маленькой, но уютной кухней и двумя спальнями — одна побольше, с видом на озеро, другая — поменьше, для Генри, с нарисованными им же звездами на потолке. Их первый уик-энд там стал тихим триумфом. Они не делали ничего особенного. Генри ловил рыбу (безуспешно), Эмма пыталась приготовить уху на костре (съедобно, но далеко от того, как готовила Реджина), а сама Реджина... просто сидела в кресле-качалке на террасе, укутанная в плед, и смотрела, как закат красит озеро в золотые и розовые тона. На ее лице было выражение такого глубокого, безмятежного покоя, что Эмма застыла в дверном проеме, просто глядя на нее, чувствуя, как ее сердце переполняется чем-то теплым и огромным. Позже, когда Генри заснул у камина, закутанный в одеяло, они вышли на террасу. Ночь была прохладной, небо чистым, и было видно, как изредка падают звезды. Они стояли, обнявшись, глядя на темный силуэт их домика против неба, на дымок, поднимающийся из трубы. — Мы сделали это, — прошептала Эмма. — Не только домик. Все. — Мы построили новую карту, — согласилась Реджина, прижимаясь к ней. — С координатами «дом», «семья», «покой». И, знаешь, она мне нравится гораздо больше всех прежних. — Да, — просто сказала Эмма, нежно целуя ее в лоб, а затем в губы. — Мне тоже. Их жизнь не была сказкой. В понедельник их ждали споры в совете, ворох бумаг, капризная магия и все мелкие неурядицы Сторибрука. Но теперь у них было это место — их география счастья. Точка на карте их общего мира, куда они всегда могли вернуться, чтобы вспомнить, с чего все началось по-настоящему: не с проклятий и взрывов, а с двух пар дрожащих от холода рук, нашедших друг друга в темноте. И построивших из этого простого, хрупкого материала — все. Конец.