Меня отпускает

Литвин мне не понравился с первого взгляда. Совершенно иррационально и в то же время по абсолютно понятным причинам. Молодой, смазливый, в идеально выглаженной форме и начищенных до зеркального блеска ботинках, он стоял напротив моего стола, вытянувшись по стойке «смирно», и выглядел так, словно материализовался прямиком из моих порно-фантазий. За исключением того, что мои воображаемые партнёры никогда не смотрели на меня сверху вниз с выражением безоговорочного превосходства. Собственно, за этот сучий взгляд я Литвина и невзлюбил. Неполных двух дней общения хватило, чтобы я твёрдо решил: мы не сработаемся. Да и надо ли пытаться? Ну сколько такой выдержит в нашей дыре? Месяц, другой, и запросится обратно в свою Москву, к маме с папой и чистым тротуарам — отношение к грязи у Литвина тоже было особенным. Любую лужу на своём пути он воспринимал, словно персональное оскорбление, и брезгливо поджимал губы. Точно так же, как поджал их при виде моей протянутой ладони. Нетрудно было догадаться, какое место я занял в его мировоззрении: где-то между размытой недельными дождями землёй и пылинкой на брюках. Но сильнее всего Литвин раздражал меня самим фактом того, что он смог вызвать у меня раздражение. К тому времени как он появился в отделе — только после Академии, волосы аккуратно уложены, ногти ровно подстрижены, — я уже перестал испытывать какие-либо эмоции. Ну, кроме разве что вялого прилива энтузиазма при мысли об очередной припрятанной в шкафу бутылке. Но вот он стоит в моём кабинете, пахнет дорогим парфюмом, сияет свежестью и чистотой и заставляет отчётливо ощущать свой вчерашний перегар, одутловатость щёк и давящий на пузо ремень. Неприятно, да? Вот я его и возненавидел. За желание коснуться, за невозможность воплощения этой мечты в реальность, за блядский взгляд, бессловесно твердящий мне: смотрите, подполковник, я на четырнадцать лет моложе, на двадцать сантиметров выше, на пятнадцать килограммов легче, на золотую медаль умнее, красивее, чем вы когда-либо были, и во всём лучше вас. И я, блядь, смотрел. Не мог отвести глаз. Литвин не понравился мне с первого взгляда. Ложь. С первого взгляда я в Сашку влюбился. Все временами проёбываются, и я не исключение. А в последний год я проёбывался особенно часто, так что нет ничего удивительного в том, что насчёт него я тоже ошибся. Во-первых, он не сбежал. Во-вторых, мы сработались. В-третьих, он действительно оказался лучшим следователем, чем я, и нашёл этого ублюдка. Правда, к тому моменту я окончательно перестал понимать, кто в этой истории больший ублюдок. Иногда мне кажется, что я. Но потом Сашка сжимает руку в кулак, едва заметно кивает — мы не обсуждаем всю творящуюся между нами хуйню, он же, блядь, переломится, если хоть слово скажет, поэтому я довольствуюсь кивками, — и меня отпускает. Я знаю, каково это — терять любимого человека. Я не могу потерять ещё и Сашку. Так что учусь давать ровно столько, сколько он хочет взять, и брать ровно столько, сколько он предлагает. Мне хватает. Мы, люди, очень жадные создания, нам вечно хочется больше уже имеющегося, но мне хватает. Правда. * Всё могло бы закончиться не так. Всё могло бы вообще не начаться. Остаться на уровне чисто рабочего общения, которое я постарался бы максимально спихнуть на Антона. Однако на второе утро его службы от дежурного поступил вызов: поножовщина по пьяни. Обычное дело, как раз подходящее, чтобы доверить его новичку. Решение проконтролировать Литвина лично тоже было логичным. Затяжной октябрьский дождь, вымывающий из земли последнее тепло и заставляющий зябко ёжиться и мечтать поскорее оказаться под крышей. «Литвин, ты там ночевать собрался? Или ждёшь, пока я тебе ковровую дорожку постелю?» Поднятые на меня глаза, светлые, почти прозрачные — февральский лёд на Ладоге: «У вас тут везде так… живописно, Артём Викторович?» «Это ты ещё в квартиру не зашёл. Вот там тебе будут и пейзаж, и портрет, и натюрморт». Дом, разумеется, без лифта. Труп, конечно же, на пятом. Литвин легко обгоняет меня на третьем пролёте. Около распахнутой двери останавливается, пропускает вперёд, одаривая фирменным взглядом свысока. Ожидаемого запаха дешёвой самогонки, табачного дыма и разлагающегося тела нет. Есть широкая фигура Вадьки, который прибыл раньше. Хлопок по плечу — позвоночник едва не осыпается в трусы: «Савчук, ты чего из своей берлоги выполз? Заскучал по острым ощущениям?» Весёлый Вадькин прищур: «О, пополнение! Как звать-то, красавчик?» Литвин удобно не замечает ладонь, уставившись куда-то в сторону: «Лейтенант юстиции Литвин Александр Сергеевич. Почему оградительной ленты нет?» Вадька вскидывает густые брови, я развожу руками — мизофоб он, блядь, всё по инструкции, сука, привыкай, друг. Вторую пару бахил швыряю Литвину под ноги: «Потому что здесь не Красная площадь. Кому твоё место преступления на хрен сдалось? Алкашам местным? И ещё… постарайся не блевать. Убирать за тобой никто не будет». Минутой позже понимаю, что этот совет надо было дать себе. Тесная кухня типичной для этой серии хрущёвок планировки. Одинокая тусклая лампочка, не способная ничего осветить. Колдующий возле трупа медик. Ничего примечательного. Пока я не опускаю глаза. Руки связаны. Штаны с трусами спущены до колен. Горло, без сомнений, перерезано. С этого ракурса, не видя лица… И тут начинается эта — наша с Сашкой — история. Тут — господи блядь боже, неужели снова, на этот раз я до тебя доберусь, сучий ты выродок, отделаю тебя так, что мать родная не узнает, я… — меня и накрыло. Не просто «стало нехорошо», нет. Подкатило к горлу — и наспех съеденная утром яичница, и вчерашняя водка, и что-то едкое из прошлого. Закружилась голова, застучало в висках. Ноги резко ослабели, только и успел упереться ладонью в косяк, чтобы не рухнуть на пол. Год назад было лишь тупое оцепенение. Сейчас же меня повело, переебало, захлестнуло отсроченными эмоциями. Дыши, Тёмыч. Дыши. Литвина нужно отстранить немедленно. Не дорос, опыта мало, мордой не вышел — под любым предлогом. Взяться самому, поручить Игорю, найти ублюдка… Вот, уже лучше. Мысли были правильными. Только тело не слушалось. Совсем. Я оттолкнулся от косяка так, что чуть не снёс Литвина с ног, плечом отбросил Вадьку, сорвал натянутую в дверном проёме ленту, слетел с пятого на первый, перескакивая через три ступеньки. Выбежал под дождь. Прижался лбом к мокрой стене, давясь рвотными спазмами. Трясущимися, не слушающимися пальцами выковырял из пачки смятую сигарету, зажёг. Первая затяжка обожгла лёгкие. Вторая. Третья. Тошнота отступала медленно, нехотя, оставляя после себя ватную пустоту в голове и одно жгучее, простое желание: нажраться. Как свинья, до соплей, слюней и обоссанного во сне матраса. До полной отключки. До блаженной чёрной ямы, где нет ни этого тела на кухне, ни того — в памяти. Я думал, что справился с этим. Что отболело, успокоилось, отлегло. Оказалось, что лишь на время заморозилось, а теперь оттаяло и просачивалось сквозь броню самоконтроля. Вырывалось беззвучными сухими рыданиями. Сколько просидел на лавке у подъезда, промокший до костей, не знаю. Очнулся, лишь увидев перед собой нетронутые грязью ботинки. — Понятых я нашёл, протокол осмотра места происшествия составил. Вещественные доказательства упаковал и передал криминалисту. Предварительное заключение врача получил, — сухо отчитался Литвин. И всё бы было нормально, если бы на этом он и остановился. Но он продолжил: — И часто у вас случаются такие приступы профессиональной непригодности? Или это был единичный случай? Непригоден, значит? Ладно. Это слово сработало, как спусковой крючок. Я взвился, вцепился в его воротник, дёрнул на себя, сжав ткань в кулаке. Ощутил прерывистое, мятное дыхание на коже в сантиметре от губ. — Ты… — собственный голос показался чужим, треснувшим, надломленным. Картинка стянутых верёвкой кистей и голой задницы померкла. Остались только ярость и широко распахнутые, будто в удивлении, белёсые глаза. — Ты как разговариваешь, щенок? Как, сука, разговариваешь со старшим по званию?! Замешательство Литвина продлилось не долго. Рука взлетела молниеносно, точный удар ребром обрушился на запястье. Боль прострелила до локтя, пальцы разжались сами собой. Он отступил на шаг, выправил воротник. Крылья носа раздувались, но голос звучал спокойно, почти ласково: — Разговариваю так, как вы того заслуживаете, Артём Викторович. А если вы ещё хоть раз меня тронете… — То что? — я неприятно ухмыльнулся. — Нажалуешься? — То вы мне за это ответите. Мне лично. Слишком расплывчатая угроза, чтобы воспринимать её всерьёз. Ну слечу с поста руководителя, не похрен ли? Иждивенцев нет, а на себя я уж всяко заработаю. И вдруг навалилась усталость. Злость выдохлась, свернулась клубком ноющей боли в животе. — Ладно, герой, валяй. — Я зябко повёл плечами — оказывается, за шиворот мне натекло прилично. — Веди следствие. Только помни: если облажаешься — полетишь первым. Я позабочусь. Отворачиваясь от Литвина, я успел заметить, как его пробрало крупной дрожью, но сил задумываться над этим у меня уже не было. И я, разумеется, нажрался. Для приличия выждал, пока рабочий день официально закончится, достал заначку, плеснул в кружку с кофейными потёками на стенках и взялся проверять протокол. Составлен он был безукоризненно, прицепиться не к чему. Но прицепиться мне очень хотелось, поэтому я нашёл. Литвин, как и ожидалось, ещё не ушёл. Почти никто не уходил вовремя, зачастую сидел до глубокой ночи, подшивая бумажки в папку и вбивая в компьютер данные. — Что за формулировка? — я ткнул пальцем в случайную строчку, сощурился, чтобы прочитать — буквы расплывались. — «Тело находилось в положении на правом боку». Уточнил бы. — Там есть схема, Артём Викторович. И фотографии. Положение зафиксировано однозначно. — Схема… — Схема, наверняка, была. И фотографии точно имелись. Рассматривать я их не собирался, ещё надеялся обойтись без кошмаров. — У тебя в описании одежды указано: «имеются повреждения». Какие, мать твою, повреждения? Порвано? Разрезано? Конкретику давай! — В приложении есть детальное описание и фотофиксация каждого предмета одежды, — безупречная вежливость, выверенный до градуса тон. — Всё сделано, как учили. — Как учили? Тут тебе не Академия! Я видел, как скулы Литвина напряглись. Хорошо. Пусть злится — не одному же мне брызгать слюной и переходить на крик. Пусть сорвётся — тогда можно будет законно вышвырнуть его из кабинета и из дела. То, что я сам вызвал его в кабинет, конечно же, значения не имело. Но Литвин не сорвался. Он сделал шаг вперёд, упёрся руками в край стола и наклонился. Лицо оказалось в полосе света от настольной лампы, взгляд скользнул по пустой кружке, вернулся к моим глазам, губы знакомо поджались. — Я заметил, что не академия. У нас на кафедре хотя бы не пили прямо на рабочем месте. Может, поэтому, вы год назад облажалась? Бухать надо было меньше? Я почувствовал, как кровь прилила к щекам. — Что?.. — даже не слово, хриплый выдох. — Заместитель, Орлов, сказал, чтобы я не лез к вам в душу. Упомянул, что год назад вы потеряли близкого друга. Убийцу так и не нашли. Это правда? Я больше не мог выносить этот снисходительный, обманчиво невинный тон. Не мог слушать, как он облекает пять совместных лет в фальшивую оболочку «близкой дружбы». Яростный рёв — в голове. В реальности — полузадушенный всхлип. Ну да, расплачься ещё у него на глазах. Чтобы пухлые губы окончательно превратились в тонкую линию. Я встал, покачнулся, тоже опёрся на столешницу — далеко не так изящно, как Литвин, мне-то действительно было нужно за неё держаться. — Язык бы Тохе укоротить… — выдавил с трудом, понимая, что пауза затягивается. — А тебе, как и посоветовали, не лезть. Не твоего ума дела. Ты понял? — Понял. — Да что ты понимаешь, сладкий московский мальчик… — Я понял, что вы сбежали с места происшествия как новичок от первого трупа. Я понял, что вы не в состоянии вести дело. И я понял главное: это тот же убийца. С поимкой которого вы уже один раз не справились. Оказалось, что немало. Ярость, стыд и вина сплелись в один тугой узел на шее, перекрыли кислород. — Ты… ничего не понимаешь. Изображаешь из себя детектива из дешёвого сериала, пока… — Пока вы ноете и топите проблемы в водке, — закончил за меня Литвин и отошёл к двери. Будто кто-то его отпустил. Словно он сам решал, когда закончить разговор. — Знаете, что нужно понять вам, Артём Викторович? В отличие от вас, я его найду. Можете продолжать пить. Ну, спасибо, ебать. Разрешил. Дверь захлопнулась за ним с тихим щелчком, и я оказался в тишине. Тянуло закурить, допить водку, догнать Литвина и изуродовать его красивое личико. Из трёх желаний я выбрал самое безопасное — сигареты. Я ещё мог передать дело другому. Но Литвин был обезоруживающе прав: весь отдел облажался. Я облажался. Верил ли я, что у Литвина получится? Нет. Имел ли я право терять шанс на поимку убийцы Макса? Тоже нет. Дом встретил меня темнотой и пустыми контейнерами у раковины. Я открыл холодильник, секунд пять попялился на упаковку майонеза и пошёл спать. Никогда не любил сопляков, мнящих себя самыми умными. Ни разу у меня не вставал на презрительно смотрящих на меня юнцов. С появлением в моей жизни Сашки одно из данных утверждений перестало быть верным. Ладно, оба. Что может быть более жалким, чем дрочить, чтобы не думать о Максе? Наверное то, что я даже кончить не смог, отрубился в процессе. Видимо, бог внял моим молитвам — мне ничего не снилось. * Лёд треснул в ноябре. Две недели мы сосуществовали мирно, подчёркнуто не замечая друг друга. От расследования я самоустранился. Проходить всё это по второму кругу: допросы, экспертизы, отчёты… Нет, спасибо. Я — знаю, слабак — бухал. Я — знаю, дурак — наблюдал. Издалека, стараясь не пересекаться с Литвиным взглядами. Узнал, что он предпочитает зелёный чай чёрному кофе. Отмывает до блеска кружку. Грызёт кончик ручки, когда задумывается. Поджимает губы, когда ему намекают, что надо бы проставиться. Что против Алискиных пальцев на шее — под предлогом размять напряжённые мышцы — он ничего не имеет. Вообще никак на её изящный, как будьдозер, флирт не реагирует. И эти наблюдения многое объясняли. — Интересные нюансы вскрываются, Артём Викторович. Литвин вошёл без стука. Застал врасплох. Осоловело моргнув, я запоздало сунул бутылку в ящик. Мы вроде как заключили негласный пакт о нейтралитете, так какого хрена он впёрся ко мне в… двенадцатом часу ночи? — Вторая жертва, Горбунов, посещал базу отдыха «Белые камни». Пользовался услугами шлюх. — И? Мысли двигались вязко, будто у меня вместо мозгов говяжий студень. Коньяк делал своё дело — мир обрёл сносные размытые очертания, чувство вины притупилось. Способность обрабатывать информацию, к несчастью, тоже. — Шлюхи были с членами. — И? — Первая жертва, — меня передёрнуло, — тоже. — Тоже что? Член имел? Не удивил. Сантиметров пятнадцать, не толстый, аккуратный, чуть изгибающийся вправо. Приятной тяжестью ложащийся на язык, проскальзывающий головкой в сложенные в кольцо пальцы… Невероятным усилием воли я сконцентрировался на Литвине. Расслышал: — Шлюх имел. За полгода перед смертью — два раза. Хозяин раскололся. Лучше бы, блядь, продолжал витать в воспоминаниях. Я по-прежнему не понимал, зачем Литвин припёрся. Почему вываливал на меня эту грязь. По какой причине смотрел так испытывающе-остро, ловя каждую смену эмоций на моём лице. А их, этих смен, уверен, было много. От растерянности к гневу, откат к недоверию и — бахнувшим у горла скачком пульса, сосущей пустотой в груди — к паскудному, дрянному «а вдруг?..» — Что ты, блядь, несёшь… — Я рванул воротник рубашки. Вот так под прицелом ублюдочных прищуренных глаз — да-да, Артём Викторович, ваш мёртвый любовник вам изменял, пока был жив, конечно, хотя судмед не может гарантировать, что его не насиловали посмертно… — и подыхают в неполные сорок от инфаркта. — Макс бы никогда… Зря я убрал коньяк. Зря я не сдох вместо него. — Вы не знали, что он был педиком? — Не ебался он ни на каких базах отдыха! Кресло с грохотом откатилось назад. — Откуда такая уверенность? Я был пьян. Я был повторно раздавлен, размазан тонким слоем — пять лет вместе, я бы заметил, догадался, я же, мать твою, следователь… — и потерял бдительность. Совершил первую ошибку. Взревел: — Со мной он ебался! Слышишь, сукин сын?! Со мной! Качнулся монитор. Звякнула кружка. Отпрянул назад Литвин. Внезапно протрезвев, я захлопнул рот, но было поздно. Я никогда не успевал вовремя. График нормированный только на бумаге, на деле — едва ли не ночевал в отделении. Неделями с Максом пересечься не мог, откладывал совместные выходные до следующего раза, праздники — до будущего года, отпуска — до пенсии. Стоило ли удивляться, что он платил за более доступные задницы? Что меня не было рядом, когда ему перерезали горло. И — вторую. Отвращение на лице Литвина было настолько эталонным — хоть сейчас в палату мер и весов. Я обошёл стол, потянулся к нему, желая задержать. Попросить, чтобы молчал. Убедить. Пригрозить. Ладно, я, пропащий человек, но Макс… Он хороший был. Степанычу всегда стольник на опохмел подкидывал. К родителям регулярно катался: мать к врачу отвезти, анализы оплатить, забор покрасить, отцу мозги вправить. Мне ужин оставлял: приеду к нему за полночь, бывало, своим ключом открою, он дрыхнет уже, а на кухне тарелка с котлетами, второй тарелкой накрытая. Тарелкой с отколотым краем и полустёртой голубой надписью «общепит», а котлеты — ни у кого такими вкусными не получались… Резкий выверт тела, рука ушла из-под пальцев. Удар кулаком в солнечное сплетение. Воздух вылетел из лёгких одним хрипом, и я рухнул на колени, сгибаясь пополам. Сначала подумал: ну всё, допился до пробелов в памяти. Потому что просто за попытку схватить за локоть не бьют. Ага, нормальные люди. А Сашка бил. Снова и снова. Ногами. Лежачего. По рёбрам, вынуждая завалиться на бок. В бедро, когда я подтянул колени к животу, чтобы защитить внутренние органы. Аккурат по паху, но в последний момент, кажется, сжалившись, — носок ботинка лишь задел, придавил, но не вмялся полностью. Я скорчился, хватая ртом воздух, мир сузился до точки жгучей боли между ног. Следователь, блядь. Лучший выпускник, сука. Активно защищает интересы личности, общества и государства, как же. Через несколько секунд я осознал, что удары закончились. Рискнул убрать руки от головы и посмотреть вверх — кулаки сжаты, грудь вздымается часто-часто, волосы растрепались, а в брюках, под ремнем отчётливо топорщилось недвусмысленное напряжение. Такое сильное, что ткань не скрывала. Тогда я решил, что допился до галлюцинаций. Но нет. У него действительно стоял. Несмотря на жгучую ненависть, исказившую лишённое красок лицо. Или именно из-за неё. — Не трогай меня! — голос срывался на фальцет. — Подумал, я тебе дамся, ур-род?! — ярость клокотала в горле. А вот это уже объясняло всё. И отвращение, и панику, и избиение, и возбуждение. — Литвин… Александр… — я не соображал, как к нему лучше обратиться. Как достучаться. — Саш… Я не… — Заткнись! Заткнись, мразь! Я не пидорас! Верю, Сашка, верю. Я во что угодно сейчас поверю, только убери ботинок от яиц. И по почкам не бей, сволочь, с неудачной стрелки в шестнадцать кровью не ссал, не хотелось бы снова начать… Он метался по кабинету, как раненый зверь в запертой клетке: два широких шага вправо, два дёрганых шага влево. Мне бы потребовалось сделать три. Я опёрся рукой о колено, попробовал встать. Траектория движения Сашки моментально изменилась. Он дёрнулся в мою сторону, я понятливо застыл, уперев взгляд точно в ширинку. И несмотря на последствия, это я ошибкой не считаю. Благодаря им. Он расстегнул пряжку ремня, пуговицу, вжикнул молнией, приспустил резинку трусов под яйца — всё под аккомпанемент громкого дыхания. Без слов, без указаний. Да и зачем они нужны, если вздёрнутый к животу член перед глазами уже само по себе предельно понятное указание. Я прополз разделяющий нас метр. Поморщился, убрав руки за спину и выпрямив спину. Робко — кто же этого конченного знает, вдруг за прикосновение губами он меня убьёт, раз за пальцы отпиздил — мазнул языком по отверстию уретры, слизал вытекшую каплю и выдохнул, расслабляясь. В архив знаний о Сашке добавился ещё один факт: ртом его трогать можно. Добро пожаловать в ожившие фантазии, Тёмыч. Подумаешь, предварительные ласки в них были несколько другими, хавай, что дают. Ты же и мечтать не смел, что Литвин — холёный, чистый даже в конце дня, с короткими тёмными волосками на лобке, притихший, напряжённый во всех местах — тебе даст. Поэтому радуйся. Заглатывай глубоко, старательно полируй языком, влажно причмокивай, ты умеешь. Посасывай головку, облизывай мошонку, не притирайся щекой — щетина за день отросла, исколешь. Прячь зубы, сам насаживайся, тычься носом в лобок и не смей блевать, он же, блядь, брезгливый, его же следом на твою дурную башку вывернет. Наслаждайся. Я наслаждался. Отсасывал Сашке так, как никогда и никому, не обращая внимания на боль в коленных чашечках и дискомфорт в потяжелевших, ещё помнящих давление ботинка на уязвимую плоть, яйцах, и искренне этим наслаждался. Сперма у Сашки была сладковатой — может быть, чай и правда полезнее кофе. Я дождался, пока пульсация закончится, сглотнул, лениво понежил обмякший член ещё немного и неохотно выпустил его изо рта. Поднял голову. Сашка смотрел на меня сверху вниз, но так раздражающего меня превосходства во взгляде я отыскать не смог. Возможно, потому что его там никогда и не было. Возможно, я его выдумал, сжираемый завистью и похотью. Принял защитную реакцию за снобство. Я ведь вовсе не такой внимательный, оказывается, каким привык себя считать. От каких воспоминаний ты защищаешься, Саш? От кого бежал так далеко, что оказался в нашей глуши? От чего нападаешь первым, даже когда тебе не угрожают? Потом он резко отступил, словно обжёгся, и отвернулся к окну. Плечи его мелко тряслись. Протянувшееся между нами единение пропало, и я понял, что тоже дрожу — отвыкшие от данной позы мышцы затекли. А ещё у меня крепко стоял. — Уйдите, — выдавил Сашка сквозь зубы, снова возвращаясь к вежливому «вы». — Просто… уйдите отсюда. А ничё, что это мой кабинет? Может, тебе вообще ключи отдать? Я ведь отдам, Саш. Я всё отдам, что попросишь, лишь бы тебе стало легче. Потому что мне — стало. Исчезли фантомный привкус котлет и терпкость коньяка, смылись семенем. Физическая боль затмила душевную. Сочувствие к другому человеку перебило жалость к себе. Я прошёлся по пустому коридору, вышел на улицу. Покрутил сигарету и засунул обратно в пачку. Впервые подумал, что у меня появился шанс искупить вину перед Максом. Стать для Сашки… грушей для битья, если нужно. Послушной давалкой, если захочет. Спасением, если получится. * В понедельник всё повторилось. Почти как в первый раз, только теперь Сашке не требовался предлог в виде неосторожного касания. Просто подошёл и ударил, не дожидаясь, когда я поднимусь с кресла. Просто отпинал по несошедшим с прошлой встречи синякам. Просто расстегнул ширинку. Просто позволил мне довести его до оргазма. Затем — в четверг. На пятницу я взял больничный. Антон зашёл ко мне после работы, когда я бездумно пялился в выключенный телик. Сначала не хотел его впускать, но это было бы совсем по-скотски. Если бы он не прикрывал меня весь год — отчёты подправлял, начальству отмазки придумывал, — я давно бы потерял своё место. Да и вообще всё. Стараясь не совершать резких движений, я доковылял до двери и вышел на крыльцо. Специально встал так, чтобы фонарь светил в рожу Тохе, а не мне, пряча в тени последствия Сашкиных «нежностей». Но от обнюхивания это меня не спасло. — В запой ушёл? — спросил прямо, без предисловий, с той привычной усталостью, что накопилась за годы нашей «дружбы» в отделе. — Я завязал, Антох. — Надолго? — в голосе звучал неприкрытый скепсис. Сколько он слышал от меня эту фразу? Достаточно много, чтобы не верить. В прошлом году после Макса — раз десять точно. — Больняк по какой причине взял? — Трещина в ребре. — И, упреждая расспросы, добавил очевидную ложь: — Упал. На самом деле рефлекторно попытался перехватить Сашкину ногу, когда он замахнулся в третий раз. Добился лишь того, что он вывернулся, как змея, и врезал ещё сильнее. Но правду я по очевидным причинам озвучить не мог. Антон прищурился и шагнул в сторону. Всмотрелся в лицо под другим углом. — А это что? Упал, говоришь? На кулак чей-то? Я провёл кончиком языка по разбитой губе — корка подсохла, но внутри ещё саднило, — неопределённо дёрнул плечом и поморщился от боли в боку. А это я, Тох, попросил Сашку притормозить. Удар у него хорошо поставлен, силы немеряно, повезло ещё, что к челюстно-лицевому хирургу отправляться не пришлось. Вот ещё парочка новых фактов о Сашке: он совсем теряет контроль над своими действиями, столкнувшись с малейшим сопротивлением. Он забывает об осторожности и нежелательности оставления следов, если я открываю рот не для того, чтобы отсосать. И ещё: после, убирая хер в трусы, он всегда отводит взгляд. Стыдится не того, что бил, а того, что в глотку мне спустил. И факт обо мне: вернувшись из травмпункта, я всё равно кончил, вспоминая, как расширились его зрачки перед оргазмом. Лежал в темноте, рука в штанах, перед глазами Сашка — какой же он, сука, красивый, когда ему хорошо, — а в голове бессвязным потоком сплошное: блядь, блядь, блядь… На каждое вскидывание бёдер навстречу кулаку — острая боль под грудиной. Во рту — вкус собственной крови от потревоженной губы. — На ступеньку. — Мне-то не пизди. Тебя кто отделал? — Антон схватил меня за плечо, нагнулся, заглядывая в глаза, и я еле сдержался, чтобы не отшатнуться. Хуже Сашки, ей-богу. Такой же дёрганый становлюсь, от людей шарахаюсь. — Или… это из-за дела? Опять Макса вспомнил? — Он глянул по сторонам, будто кто-то мог подслушать, понизил голос: — Слушай, если новичок что-то накопал, что тебе не нравится… — Не в этом дело. — Ладонь Тохи я всё-таки скинул. Если б он только знал, что новичок «накопал» во мне… Сам добил бы. Чтоб не мучался. — Просто упал. Всё нормально. — Нормально? Ты на себя в зеркало смотрел? — Антон покачал головой, сунул руки в карманы. — Ладно, не хочешь говорить — не надо. Но в понедельник явись на работу, понял? И сделай что-то за выходные с этой губой. Я молчал. Не добившись ответа, Тоха спустился с крыльца. — Береги себя, Тём, — бросил через плечо, садясь в машину. Я дождался, когда фары исчезнут из поля зрения, и вернулся в дом. Запер дверь, рухнул на кровать. Тишина вкрадчиво нашёптывала своё извечное: налей, выпей, нажрись, и тебя отпустит. Но я ей больше не верил. Нашарив на тумбочке упаковку обезболивающих, сунул таблетку в рот. Стакан оказался пустым, так что я бросил попытки пропихнуть таблетку в сухое горло и принялся рассасывать, сглатывая противно-горькую слюну. С губой действительно надо было что-то делать: взять мазь из аптечки, достать лёд из морозилки… Но я даже не пошевелился. И с Сашкой. Потому что так продолжаться не может. Мне здоровья не хватит выдерживать его ярость. Или однажды я сам могу не сдержаться — не так-то просто заставлять себя лежать и терпеть избиения, инстинкты-то кричат: врежь в ответ, сука! Врежу ведь однажды. И отправлюсь на кладбище, куда мне с ним тягаться. А Сашка — в тюрьму. Что будет означать: я опять не справился. Не уберёг. Так продолжаться не может. Как изменить ситуацию, я не знал. Взрослые люди решают проблемы словами, но это однозначно не наш способ. И кулаками — не мой. Значит, надо предложить другие варианты. Варианты, при которых мне будет в меру больно, а ему — так же хорошо. При которых кости не ломаются и следов на лице не остаётся. Мне тридцать восемь лет. Первый опыт у меня был с соседкой, в шестнадцать. Витёк драл её в рот, а я — в пизду, поставив раком. Тогда ещё не понимал, почему в миссионерской позе она меня не очень возбуждает, а вот сзади, впившись пальцами в узкие бёдра, огладив выступающие позвонки да заглянув в Витькины закатывающиеся от удовольствия глаза… Первый гомосексуальный опыт — уже после армейки, на отдыхе. Я не знал его, он не знал меня, подрочили друг другу в подсобке бара, где он работал, да разбежались. Потом меня перевели в Мурманск, там сошёлся с мужиком постарше, который всякое умел и меня научил. Как жопу промывать, как растягивать, как простату стимулировать… Я прикола так и не выкупил, обещанный кайф не словил, но подставлялся — равноправие, хули. Ебля по расписанию с заранее определёнными позициями. В эти выходные — я его. В следующие — он меня. Часто, говорил, нельзя, пугал, что кишка выпадет. А мне и неважно было, я всегда больше минет любил. А когда вернулся на родину, появился Макс. В интернете списались, два месяца оба ссались себя раскрыть, перекидывались фотками с ебучими смайликами вместо лиц. Впервые я вживую его увидел на похоронах матери. Он пришёл поддержать. И остался. Остаток ночи провёл на диване, а утром посуду помыл, рюмку налил, снял очки, аккуратно положил на стол, опустился на колени и отсосал. Так отсосал, что я даже к рюмке не прикоснулся. Вцепился ему в волосы — это потом уже ему в голову взбрело, что он лысеет, и он кудри сбрил почти под ноль, дурак, блядь — и не смог отпустить. Даже после смерти не смог. Водка не помогла. Загул по питерским клубам не помог. Работа не помогла. Время не помогло. А у Сашки, кажется, получилось помочь. Потому что лежал я, перекатывал горечь во рту и чувствовал сладость. Потому что вспоминал Макса, и впервые глаза оставались сухими. Потому что потянулся за телефоном и вбил в поисковик «БДСМ для чайников». Мне тридцать восемь сраных лет. У меня были две девчонки и пять одноразовых пацанов. Дружба с привилегиями и большая любовь. Я трахался на родительской постели, в туалете, в душевой спортклуба, в подсобке бара, на капоте машины, в палатке, на — я осознал это только после третьего укуса — муравейнике и на катере. Пробовал с разогревающей смазкой, охлаждающей и со вкусом вишни. В ребристом презервативе, светящемся в темноте — Макс так сильно ржал над «световым мечом», что до секса дело в итоге не дошло — и вообще без гондонов. Кончал в рот, в жопу, на поясницу, грудь, лицо и очки. В общем, считал себя довольно опытным. А сейчас лежал и прикидывал, достаточно ли будет Сашке отхлестать меня ремнём или нужно заказать плеть. И как, блядь, ему объяснить, что мои яйца мне всё-таки дороги. * Вышло не совсем так, как я планировал. Вышло как в том дурацком меме: «просчитался, но где?» За моим раздеванием Сашка наблюдал вполне спокойно, я нервничал куда сильнее. Отвернулся, сгорбился, запутался в рукавах рубашки, чуть не грохнулся, балансируя на одной ноге, пока стягивал брюки вместе с трусами. Поворачиваться обратно было откровенно стрёмно — год без спортзала мне на пользу явно не пошёл. Я боялся увидеть на Сашкином лице отвращение. Не абстрактное, к тем, кого он, наверное, представляет на моём месте во время ударов, а конкретно ко мне. К вспотевшему, растерявшему мышечную массу телу. Но на мою наготу Сашка никак не отреагировал. Ни взгляда оценивающего, ни гримасы. Скорее всего, неприятные ассоциации вызвал именно ремень, потому что на полу я оказался аккурат после того, как его протянул — пряжка звякнула о ламинат, а следом плюхнулся и я сам. Носок ботинка знакомо поздоровался с рёбрами — к счастью, целыми. Я сдавленно крякнул, постарался сгруппироваться, подставиться как-нибудь поудачней… Подошва на горле выбилась из привычного сценария. Он не бил, лишь давил на кадык, затрудняя дыхание и не давая подняться. Смотрел в сторону. Я скребнул ногтями по бедру, вскинул было руку… но вовремя расслабил, позволил ей опять упасть. Не стоит сопротивляться, это я помнил. Вжикнула молния. Я непонимающе уставился на Сашку. Как, блядь, я должен дотянуться до члена, если ногу он не убирает и сам опускаться явно не собирается? Несколько бесконечных секунд тишины, нарушаемой моими хрипами. Несколько бесконечных секунд тревожного ожидания. Попытка сообразить, что творится в его голове, почему медлит… Я успел только зажмуриться. Захлопнуть рот — уже нет. Едва не захлебнулся, сглотнул рефлекторно — Сашка предусмотрительно сдвинул ногу с горла на грудь, чтобы на его чистенькую, словно только из магазина, обувь ничего не попало. Освободившись, я повернул шею, чтобы хоть не в губы, не в нос, а по щеке, затекая в ушную раковину. Мда, к такому меня статьи в интернете не подготовили. Возможно, я читал не те статьи. Надо было искать другие, которые бы не начинались с предложения обговорить с партнёром разрешённые действия заранее. Струя иссякла — наконец-то, целый день, что ли терпел, для меня хранил, знаешь, блядь, а ведь даже, сука, лестно. Если и правда думал об этом. Планировал. Представлял. Пусть и в таком положении, но представлял. Меня. Сашка, напоследок вдавив каблук в солнечное сплетение, отступил назад. И ещё немного назад. И ещё — подальше от расползающейся по ламинату лужи. Я приподнялся на локтях, сплюнул. Прислушался к себе — желудок, конечно, не рад, но, похоже, всё-таки не вывернет. Ощупал бок — кажется, новых травм нет, а что морщусь от лёгкого нажатия, так это старые. Осмотрелся в поисках чего-то, чем можно вытереть лицо и пол. Ничего подходящего поблизости не наблюдалось: бумага из принтера слишком тонкая, салфетки кончились ещё на прошлой неделе. Разве что своей же форменной рубашкой с погонами… Почему бы, собственно, и нет? Тебя не просто избивают и сношают в рот, тебя теперь избивают, обоссывают и сношают в рот, Тёмыч. Куда уж ниже падать. Кстати, о сношениях… Хватит мне сопли распускать, пора и отсосать. У нас же сегодня лайтовая программа, да? Один пинок, и к делу? Но ебля, кажется, откладывалась. Сашка выглядел не возбуждённым — растерянным. Так выглядят подозреваемые на допросе, когда преподносят своё алиби в качестве главного козыря, а ты суёшь им под нос показания трёх свидетелей, что в это время их видели в совсем другом месте. Абсолютное охуевание. Немой вопрос во взгляде: как это, блядь, не сработало? Не знаю, чего Сашка пытался добиться, но у него определённо не получилось. Думал, ударю в ответ? Начну угрожать увольнением? Разрыдаюсь? Примусь умолять, чтоб прекратил? Скажу, что это уже перебор? Хоть бы подсказал, сволочь. Я же не телепат, не знаю, как должен подыграть. У нас же только с безопасностью и разумностью небольшие проблемки, с добровольностью всё заебись. Сижу в луже его мочи, примерно сложив руки на коленях, и терпеливо жду продолжения. — Тебе… не противно? — выдавил он наконец почти шёпотом. Глаза бегали, не могли остановиться на моём лице. Честно, Саш? Мочишься ты отнюдь не лимонадом «Буратино». Совсем честно? Ничего, что связано с тобой, мне не противно. А уринотерапия, говорят, даже полезна. Вслух я, наученный болезненным опытом, ничего не сказал. Просто покачал головой. Он с такой поспешностью застёгивал ширинку, что я забеспокоился: прищемит ведь ненароком. Вылетел из моего кабинета пулей, хлопнув дверью так, что стекло в окне задребезжало. Ну а я пошёл в туалет. Открыл кран, наклонился над раковиной, подставил голову под струю — ха-ха, как же быстро ты втянулся, Тёмыч. Нашёл тряпку. Не так уж и плохо всё прошло, если подумать. Я предложил свой вариант, он — свой. Почти адекватный диалог. Исследование сексуальных предпочтений. Раздвигание границ. Ну и что, что сегодня ни у одного из нас не встал? Отрицательный опыт тоже полезен. Вечером, конечно же, напился. Понимал, что нельзя, что накидаюсь до состояния бревна, но сопротивляться тяге не мог. В качестве компромисса между необходимостью и совестью пригласил Вадьку, попросил, чтоб вовремя меня от бутылки оттащил, предупредил, что завтра на работу. Завтра смотреть Сашке в глаза. Завтра задерживаться дольше всех — вдруг захочет наверстать упущенное? Завтра, может быть, раздвигать границы ещё дальше, а мне бы к этим чуток привыкнуть. Должно быть, было в моём голосе что-то очень убедительное — или очень жалкое, — раз Вадька согласился. Приехал в двенадцатом часу. Как перед женой отбрехался, не представляю. Закуску привёз, красиво всё на столе расставил. И вроде уже не попойка, а культурное распитие. И вроде уже ты не сраный алкоголик, а просто с другом встретился. — Странный ты в последнее время, Артём… Подстригся? — вопрос прозвучал между четвёртой и пятой. Огорошил. Я провёл ладонью по непривычно коротким волосам, буркнул невразумительное: — Ну. — Одеколон прикупил какой-то моднявый, — Вадька мотнул головой в сторону ванной. — Мне Ирка такой хотела подарить, но кто ж себя будет двадцатью косарями поливать? Бабу завёл, Тём? Я скривился, нацедил шестую порцию, страдальчески протянул: — Какие бабы, Вадь… — Мужика? — спокойно, серьёзно, без подкола. Я застыл с рюмкой у рта. Опрокинул в себя. Схватил первое попавшееся с тарелки, лишь бы не отвечать сразу. Лишь бы справиться с изумлением и правдоподобно изобразить оскорблённое недоумение. Семь лет друг друга знаем. Три — вроде как дружим. И ни разу ни словом, ни делом Вадька не давал понять, что подозревает о моей ориентации. А теперь выдал это. — Тормози, Артём. — Он отодвинул от меня бутылку и сам тоже отодвинулся подальше, неприятно скрипнув ножками табуретки по линолеуму. — Я ничего не знаю и знать не хочу. Просто предупредить решил: на новичка своего ты пялишься… — Вадька тяжело вздохнул, почесал затылок, подыскивая слова, — палевно слишком пялишься. Я разом обмяк. Ладно, ну знает и знает. Морду бить не стал, за один стол даже сел. Постоянно контролировать себя, чтобы что-то лишнее не ляпнуть, не выдать — очень выматывает. А тут можно и расслабиться. — Спасибо, Вадим. — Ты же понимаешь, что Литвин твой… Он, может, и выглядит как пе… — Вадька замялся, покраснел — или спирт ударил в голову, или засмущался. — Он не Максим. И про Макса ты, значит, Вадька, знаешь… Я тоскливо посмотрел на бутылку, тихо согласился: — Понимаю. И это хорошо. Второго Макса мне не нужно. Второго, такого, как Макс, быть не может. Сашка весь другой. Сашка до одури правильный. С инструкциями своими, уставами, положениями, вежливым «Артём Викторович» и произносимом на выдохе «ты». С аккуратным косым почерком, уложенными волосами, наглаженными рубашками, начищенными ботинками… Макс круглый год в одних кроссах гонял — и летом в редкие плюс тридцать, и зимой по нашим сугробам. И глаза эти его… Я пододвинул пепельницу — выходить на крыльцо не хотелось. Щёлкнул зажигалкой. Задумавшись, щёлкнул ещё раз. Заговорил: — Весна была. Конец марта, наверное. Мне лет девять. Лёд на Ладожском уже таять начал, но мне-то так даже интересней. Первый шаг, второй, третий… Лёд не ломается, но трещит под ногами. Двигается, норовит сбить с ног. И перед каждым следующим шагом дыхание перехватывает. После каждого хруста — сердце в пятки. Адреналин зашкаливает: выдержит ли лёд? Или провалюсь? Вернулся я тогда домой, промокший до колен, влетело от мамки… Вадим озадаченно моргал. — Это ты сейчас к чему, Тём? Глаза у него красивые, Вадь. До седых волос дожил и не знал, что можно вот так просто в — зло прищуренные, растерянно распахнутые, яростно сверкающие, презрительно холодные… — глаза. Я бы и без ботинка на горле не дёрнулся бы, Вадь. А если б дёрнулся, сам себя связал в следующий раз, чтоб наверняка не шевелиться. — Тогда я не упал. А сейчас вот провалился. * То же время. То же место. То же… А, нет, что-то новенькое. Сашка, по обыкновению, молчал — подобрался весь, челюсть напряжена, мышцы перекатываются под рубашкой. В его руке порхал нож-бабочка. Поворот кисти — обнажается лезвие. Лязг металла — рукоятка зафиксирована. Ещё один взмах — и бабочка складывает крылья. Чтобы через секунду снова их раскрыть. Выглядело, надо признать, эффектно. Выглядело, надо признать, пиздецки страшно. Потому что я понятия не имел, намеревается ли он меня просто попугать или действительно решил зарезать. Но кто будет убивать человека в следственном, блядь, отделении? Сашка же не клинический идиот — я в дело заглядывал, видел, сколько он нарыл, Сашка же правда умный. Умнее меня, это точно. Значит, просто играется. Значит, переживать не о чем. Через минуту до меня, дурака, дошло, что Сашкин свирепый выдох — это вежливая просьба раздеться. Разумно. Зачем портить и пачкать одежду? Портить и пачкать надо меня. Несмотря на успокаивающие аффирмации, пуговицу брюк я расстёгивал дрожащими пальцами. Снова замешкался перед тем, как стянуть трусы. Но щелчки ножа нервировали, поторапливали, подстёгивали двигаться быстрее. Оставшись полностью голым, я выпрямился. Кивнул, не зная, как ещё выразить свою готовность к… чему бы то ни было. Стоял под безжалостным электрическим светом и чувствовал, как воздух холодит кожу, а Сашкин взгляд — жжёт. Лезвие последний раз разрезало воздух, и наступила тишина. Сашка двинулся ко мне. Сначала провёл по телу тупой стороной. От ключицы вниз, по груди, по животу, остановившись на лобке. Следом за металлом разбегались мурашки, кожа покрылась пупырышками, соски затвердели. Я стоял, не шевелясь, старался дышать размеренно. Пока реальная угроза мне не грозила, сохранять спокойствие было несложно. Местами даже чувствовалась щекотка. Затем он повернул нож, и сердце отреагировало на этот жест мгновенным скачком пульса. Острие скользнуло от часто бьющейся яремной вены к левому соску. Кончиком Сашка обвёл ареолу, прижал лезвие плашмя. Ощущения были странные — точно не больно, не сказать, чтобы сильно приятно, но в то же время… Больше всего происходящее соответствовало понятию ласки. Той, которую он мог мне дать. И вот это осознание уже заставляло меня дышать чаще. Я задрал подбородок, посмотрел на Сашку: брови слегка сдвинуты, губы приоткрыты, взгляд отрешённый, будто он не ножом по телу водит, а ручкой каракули в блокноте чиркает. Я не удержался от лёгкой улыбки, и тут же был — наказан? поощрён? Сашка оставил в покое сосок, переместил нож ниже, усилил нажим. Я скосил глаза, увидел крохотные красные бусинки, появляющиеся на месте пореза, и только потом почувствовал боль. Слабую — это же не ногами по почкам с размаху, не кулаком в солнечное сплетение. Это почти нежно. Ласка с перчинкой. Металл уже не казался холодным, а ситуация — страшной. Её даже можно было назвать возбуждающей. В какой-то параллельной вселенной, где я конченый извращенец и возбуждаюсь от вида собственной крови. Сашка продолжал. Регулировал прикладываемые усилия, то почти убирая лезвие от кожи, то неумолимо надавливая. Царапины краснели, набухали, и очень скоро первая капля заструилась по коже и впиталась в волоски на бедре. Вторая капнула на пол. Боль множилась, но оставалась терпимой. Сашка постепенно терял невозмутимость: расширились зрачки, исчезла отрешённость, появилась заинтересованность. Непредсказуемость места нанесения следующего пореза и одновременное знание, что он точно будет нанесён, вводили в какое-то почти гипнотическое состояние наподобие транса. Эффект усиливался сопением Сашки над ухом и моими хриплыми выдохами — очень тихими, оглушительно громкими. Я молчал, не потому что боялся удара. Я молчал, ведь не хотел прервать процесс. Потом нож опустился ниже — скользнул по внутренней стороне бедра, близко к яйцам. Я невольно напрягся, мышцы ног задрожали. Не сразу осознал, что Сашка снова перевернул нож, дёрнулся, когда лезвие прошлось по члену, от кончика к основанию, оттягивая кожицу вниз и оголяя головку. Потемневшую, с выделившейся из дырки уретры смазкой. А, мы уже в той вселенной. Где у меня уверенно и каменно стоит. Сашка швырнул нож на стол — лезвие звякнуло о дерево — и шагнул ещё ближе. Не знаю, сколько он отвалил за свои духи, но наверняка очень-очень много. Потому что пах он очень-очень дорого. Невероятно. До головокружения охуенно. Я позволил себе сделать парочку лишних торопливых вдохов и опустился на колени. Сашка расстегнул ширинку одной рукой и замер, поджав губы. Я смотрел на него, он — на ботинок. Я посмотрел на ботинок, он — видимо, на меня, потому что, когда я поднял голову, то столкнулся с его взглядом. Очень недовольным взглядом. Боже, да забей, это всего пара капель на твоих идеально вылизанных… Идеально. Вылизанных. Эйнштейн был прав: вселенная перверсий поистине безгранична. Ладно, Саш, я запачкал — мне и убирать. Не уверен, что ты позволишь мне трогать твои ботинки руками, так что… Я наклонился, слизал кровь языком. Разогнулся — член уже покачивался перед глазами. Горячий, тяжёлый, до последней венки языком изученный. Взял сразу глубоко, чтобы до горла. Чтобы вкус крема для обуви и собственной крови смешался с солоноватым его кожи. Чтобы зудящее желание прижать ладонь к ранам сменилось другой необходимостью — высосать из Сашки хотя бы один стон. Может быть, я переусердствовал с темпом. Наверное, ему хотелось продлить удовольствие. В любом случае, колено уткнулось мне в грудь, а носок ботинка вдавился в яйца, сплющивая их и вжимая в пах. Я протестующе замычал, но звук приглушился прижатым к нёбу членом. Остановился — и Сашка убрал ногу. Возобновил движения головой, но уже медленнее. Не трахая свой рот его членом со скоростью отбойного молотка, а со скоростью… ну скажем, очень старающегося растянуть ощущение проникающей в глотку головки на подольше человека. В уголках глаз скопились слёзы. Я сморгнул их в сотый раз, переступил с колена на колено, пытаясь как-то изменить позу на более удобную. Челюсть онемела, порезы саднили, спина устала, яйца болезненно ныли, требуя внимания к собственному возбуждению. Сашка снова перенёс вес на одну ногу — блядь, ещё, что ли, медленнее? — и снова шершавая ткань вжалась в кровоточащие линии на груди, а боли в мошонке прибавилось. Хватит, хватит! Понял, понял, ускоряюсь! Сашка дёрнулся у меня во рту, запульсировал. Я блаженно застонал. Вытер опухшие губы тыльной стороной ладони, повёл плечами, сбрасывая напряжение — щелчок двери на фоне, — сплюнул на подрагивающий от нетерпения член и долгожданно сомкнул пальцы вокруг. Мои слюни, кровь и предсеменная жидкость, Сашкина сперма — в кулаке было мокро до пошлых хлюпающих звуков. Наверное, из-за них я и пропустил повторный щелчок. Кто из нас двоих был в большем шоке, не знаю. Наверное, всё же я. Увидеть Сашку с аптечкой в руках оказалось неожиданно приятно. Но и его глаза расширились в изумлении. На секунду. А потом сощурились. Так предвкушающе сощурились, что я едва не спустил в то же мгновение. У нас с Сашкой полная идиллия. Абсолютное взаимопонимание. Он снова застыл надо мной — сто девяносто пять сантиметров блядского до ломоты в яйцах совершенства, — кивнул, и я продолжил яростно себе надрачивать. Носок ботинка ударил по предплечью, и я понятливо отдёрнул от члена руку. Бёдра рефлекторно толкнулись вперёд, мышцы напряглись в бесплодной попытке получить ускользающий оргазм. Прав я был. Сука ты, Саня. Всё повторилось: кивок, лихорадочное движение ладони по члену, приближение эякуляции — яйца поджались, спина выгнулась, — шлепок подошвой по запястью, разочарованный стон, кивок… И долгая изнурительная дрочка под его пристальным взглядом, пока Сашка не издал первый за вечер различимый звук: полный превосходства хмык. Я почувствовал настоящий стыд. Удары, минет, моча, порезы, необходимость раздеться, облизывание обуви… Ничего из этого не заставляло меня мучительно покраснеть, а сейчас жар полз по коже вверх. Да, иногда я долго не могу кончить. Особенно, если пьяный. И вот когда меня несколько раз обламывают, оказывается, тоже. Зато, блядь, не скорострел. Сашка оставил на столе аптечку, забрал нож и повторно ушёл. Оставил меня, окровавленного, мастурбирующего, жалкого и неудовлетворённого. Эрекция не спадала, но ничего не предвещало скорой разрядки. Вообще какой-нибудь разрядки. По всему выходило, что улыбаться я не должен. Но я почему-то улыбался. Это было в четверг. А в субботу я отправился к Алиске отмечать её тридцать первый день рождения. Думал, в этом году не приходить, однако услышал, как она приглашает Сашку в коридоре отдела, а тот соглашается, и… Я ведь ни разу ещё не видел его в гражданке. Слишком сильное искушение, чтобы устоять. Представил, как он будет выглядеть без формы — свободнее, человечнее, может, даже улыбнётся. Глупость, конечно, но я пошёл. На этот раз Алиса решила не превращать праздник в попойку и устроила чаепитие. С трёхярусным тортом вроде тех, которые подаются на свадьбах — размерчиком, правда, поскромнее, — фарфоровым сервизом, похожим на тот, что я выкинул после смерти матери, и зачем-то фруктами. Но что я понимаю в чаепитиях? У меня дома вообще чая нет. Я сунул Алиске цветы и конверт с сертификатом магазина косметики, клюнул в щёку, скомканно пожелал женского счастья — что бы за этой таинственной фразой ни пряталось — и прошёл в гостиную. Едва посмотрел на чинно сидящих за столом Тоху и Игоря, задержал взгляд на Сашке. Поздоровайся уже, отвернись, сядь, не стой столбом, Вадька же говорил, что ты палишься, не залипай так, Тёмыч! Не, бесполезно. Чёрная рубашка Сашке удивительно шла — облегала всё, что надо, скрывала всё, что хотелось рассмотреть. Хотя почему удивительно? Не сшили ещё такую одежду, которая бы Сашку изуродовала. — Ой, Артём Викторович, ну вы прям принарядились, похорошели. — Алиска погладила меня по плечу, подтолкнула вперёд. — С вами и на свидание пойти было бы не стыдно. Правда, Саш? Это что, настолько всем очевидно? Что я действительно заморочился: купил новый свитер, побрился особенно тщательно, носки внимательно осмотрел перед тем, как надеть — вдруг дырка. Что стараюсь ну хоть немного соответствовать. Алиске следовало что-то ответить. Отшутиться. Но Сашка наконец-то обратил на меня внимание, оглядел с головы до ног, и я разом забыл все слова. К счастью, в дверь снова позвонили, отвлекая Алису. К счастью, Сашка кивнул — а у меня как у натренированной псины: кровь прилила к паху, в голове пусто, в ногах ватно, я ж так скоро начну по твоей команде кончать, видишь, встаёт уже по кивку, от крохи проявленного ко мне внимания — и вернулся к разговору с Игорем. Я смог выдохнуть. Смог сделать шаг к стулу. В ставшую тесной комнату набился весь наш отдел. Стало шумно, душно, весело. Рассованные по вазам и банкам букеты оглушали какофонией ароматов. Алиска подмигивала всем подряд — Сашке, конечно, доставалась самая большая порция, — хихикала над плохими анекдотами Тохи, суетилась вокруг стола, то подливая чай, то усиленно пододвигая к отнекивающемуся Сашке второй кусок торта… Он сидел напротив меня — словно специально, чтобы мне кусок в горло не лез. Потому что мечтал я о совсем другом. В горле. Сашка отвечал на вопросы, иногда улыбался уголком рта, когда все смеялись, но сам не шутил. Флирт Алисы упорно не замечал: «Спасибо, не надо», «Я чай без сахара», и она в итоге переключилась на Игоря. На меня не смотрел совсем. И в таком подчёркнутом игнорировании ясно читалось связывающее нас напряжение. Оживление схлынуло внезапно. Образовалась крохотная пауза в беспрерывном гвалте. Кто-то кашлянул, кто-то отхлебнул чай, спросил Игорь: — С делом Горбунова подвижки есть? Блядь, не за столом же. Не сейчас. — Есть. Во-первых, было установлено, что Горбунов и Гордеев… — Я сглотнул. — …вместе учились. — То есть связь… — Очевидна. Также мне удалось обнаружить, что полтора года назад был убит Мелентьев Вячеслав Юрьевич. Не здесь — переехал в Краснодарский край. Он на год старше, но учился в той же школе. Способ убийства, насильственные действия сексуального характера перед смертью… Всё указывает что жертв три. И они были знакомы со своим убийцей. Горло сдавило, начинка между бисквитами начала отдавать чем-то кислым. Были знакомы. Макс был знаком. Вот оно — подтверждение моей вины. Вот оно — почему ты, Тёмыч, не понял, не заметил, не узнал, упустил, позволил случиться, потерял… Алиска встрепенулась первой, хлопнула ладонью по столу: — На работе наговоритесь! Давайте хоть сегодня обойдёмся без этого. Саш, ты ешь, ешь. Я специально заказала низкокалорийный, фигуре не повредит. Взгляд у неё был до того голодный, словно она с радостью бы самого Сашку съела. Впрочем, разве у меня был другой? С праздника я ушёл раньше всех — сослался на головную боль. Закурил у подъезда, ткнул в приложение такси на телефоне. В расстёгнутую куртку задувал ветер, мелкие снежинки кололи лицо. За спиной пиликнул домофон. Лязгнула тяжёлая металлическая дверь. Мало ли желающих выйти на улицу на ночь глядя? Но интуиция вопила: это Сашка. Стоит сзади, смотрит, молчит… — Вас подвезти, Артём Викторович? — Да… Спасибо, Александр. Натягивая ремень безопасности, я ненароком прижал его к груди. Притёрся колючей шерстью по покрытым корочкой порезам. Остро-сладко потянуло растревоженные царапины, обдало Сашкиным запахом — здесь, в замкнутом пространстве автомобиля он ощущался намного ярче, чем в кабинете, — и меня ошпарило кипятком похлеще Алискиного чая. — Вы чего красный такой, Артём Викторович? Давление? Ага, Саш. В штанах. Он казался расслабленным. Почти добродушным. Оттаявшим. Без той вечной холодности, что сопровождала наши встречи в отделе. И я рискнул. Ответил честно: — Ты. Локоть врезался в бок — левый, сука, там и так трещина, блядь, доведёшь же до полноценного перелома… — Заткнись! Когда двигатель прогрелся, Сашка тронулся с места. Нахмурился. Произнёс совершенно спокойно, в голосе ни следа от звучавшей минутой ранее ярости: — Адрес продиктуйте, Артём Викторович. Господи, а я ещё думал, что это мне после смерти Макса психиатр нужен… Я засмеялся. Я смеялся, пока Сашка резко выкручивал руль, съезжая в какой-то проулок. Я смеялся, когда он ударил по тормозам, а следом по мне. Я смеялся, пряча за смехом вскрик. А потом — точно как в квартире Алиски — вдруг стало тихо. Последний истеричный всхлип я подавил, отстегнул ремень, прижался лбом к приборной панели, старался дышать мелко и часто. Если не шевелиться, не вдыхать глубоко, то не так уж и больно. Может, и рентген второй раз делать не придётся. — Свитер задерите, Артём Викторович. Надо осмотреть. — Там трещина просто. Не на что смотреть. Словно и не было обоюдного срыва. Ни моего смеха, ни его ударов. Словно треснувшее ребро — это не его ботинка дело. Словно порезы не печёт жгучим воспоминанием. — Почему не сказали? Я повернул голову, лёг щекой, зыркнул на него: а сам не понимаешь, умник? У Сашки дёрнулся нерв. Свело судорогой лицо. Неправильно. Некрасиво. Мне так отчаянно захотелось протянуть ладонь и нежно погладить его по щеке. Стереть это выражение. Успокоить. Сказать, что со мной всё в порядке, что мне вовсе и не больно, что трещина — это неважно. Пообещать, что и у него всё тоже наладится, и не будет его так переёбывать дрожью, не останется причин бить кого-то, по нелепой случайности подвернувшегося под руку, под ногу и под нож… Но я не могу. Не могу коснуться. Не могу соврать. — Это месть. Знаю, не совсем уж дурак. Месть за то, что я рот открыл… — Мотив убийцы: месть. Бок повторно прострелило болью — я откинулся на спинку сиденья, зашипел. — Что ты имеешь в виду? Сашка пожал плечами. Снова завёл двигатель. Снова попросил: — Адрес. Пожалуйста. Я продиктовал. Закрыл глаза. Автомобиль очень долго не двигался. Потом я услышал движение справа, почувствовал, как Сашка тянется через меня, прижимается грудью, скользит рукой по джинсам, перекидывает ремень и защёлкивает. Правильный, хули. Заботливый. Под всем раскуроченным, вывернутым, сломанным — заботливый. Был бы как Макс, наверное. Если бы так не болело внутри. * В декабре Сашка впервые переступил порог моего дома. Трубы с горячей водой прорвало, а у меня установлен бойлер, вот и предложил ему помыться. Прозвучи предложение наедине — наверное, избил бы, но при Алиске спокойно согласился. Или не избил бы. Может, приглашение ко мне в обширную категорию Сашкиных «заткнись» не входит. Иногда мне трудно догадываться, о чём мы молчим и о чём разговариваем. Я выдал ему чистое полотенце, объяснил, чтобы сразу под душ не лез, сначала отрегулировал воду, оставил его в ванной, а сам попробовал хоть немного прибраться. Из гостей последним Вадька был, его я не стесняюсь, а перед Сашкой как-то неловко стало за грязь. У него-то, небось, всё вымыто, отдраяно и по линеечке разложено. Порядок как на рабочем столе: ни смятых стикеров, ни непомытых кружек, он же, блядь, даже зажимы для бумаги по цветам раскладывает — кучка чёрных, кучка белых. А потом цепляет их мне на соски… и, короче, ни хера не по цветам — по силе, сука, сжатия. Белые как родненькие зашли, а от чёрных я уже на второй минуте готов был скулить. Мне привычно жить в бардаке. Пустые бутылки под столом меня не напрягают, крошки на диване не раздражают, пыль на полках лежит — ну и я полежу. Но ради Сашки захотелось навести чистоту. Я лихорадочно распихивал вещи по шкафам, вытирал стол тряпкой, сгребал посуду в раковину, и думал: он уйдёт, как только помоется. Он не останется. Я это понимал, но почему-то всё равно надеялся, что задержится. Шум воды смолк, но выходить Сашка не торопился. Из ванной не доносилось ни звука. Я забеспокоился, замялся у двери с поднятой рукой: постучать, нет? Вдруг плохо стало? Вдруг помощь нужна? Вдруг он мне зубы выбьет за то, что влез в личное пространство? Наконец, дверь распахнулась, избавив меня от необходимости принять решение. Сашка — полностью обнажённый, белокожий, стройный, бледно-розовые ареолы сосков, лёгкая поросль светлых волос на подтянутом животе, бритый лобок, мускулистые ноги, спокойно висящий между ними член — замер в проёме. Сашка — шрамы по всему телу: тонкие штрихи, неровные бугры, кругляшки-ожоги, длинные полосы, следы от швов, рваные зубцы там, где не сшивали — задержал дыхание. Сашка — кто, блядь, не молчи, назови имя, ты-то можешь назвать, можешь раскрыть, я найду, не посажу, так сам сяду за убийство — смотрел зло. Сашка — Сашенька, Сашечка, Санечка, мой — молчал. Да и хер с ними, с этими разговорами. Мы с Максом постоянно пиздели, бывало до утра. О работе, о погоде, о знакомых, о планах на отпуск, о просмотренном фильме, о ремонте котельной, о ебучих дорогах, о том, чем поужинать и как мы трахаться сегодня будем. А с кем он ебался, кроме меня, Макс не рассказывал. Так что толку от разговоров? В Сашкиной наготе было больше смысла, чем во всех непроизнесённых словах. Больше правды, чем в любых признаниях. Больше доверия, чем я заслуживал. Больше искренности, чем я мог вынести. От него пахло моим гелем для душа: Нивеа ультра экстрем три в одном. На моей коже запах настолько божественным не казался. Может быть, и очень дорогими парфюмами Сашка на самом деле не пользуется. Брызгается поливашкой за семьсот рублей с озона, а я надышаться им не могу. Блядским идеальным Сашкой. Обнять бы сейчас. Рассказать, какой он красивый. Вместо этого я медленно кивнул. Шагнул в сторону, пропуская. На кухню. К ящику со столовыми приборами. К лопаткам. Их у меня две: пластиковая — для тефлоновой сковороды, металлическая — для чугунной. Обеими я, конечно же, не пользуюсь. Макс иногда у меня готовил… но о Максе сейчас вообще не думалось. Сашка взвесил в руке пластиковую, мельком взглянул на меня. Я кивнул. Он взял металлическую. Я кивнул. Как собачка в отцовской семёрке, трясущая головой при движении. Что ни предложи — на всё кивну. Да хоть сковородку бери, я всё ещё на обезболивающих. Сашка выбрал пластик. Совсем не больно. Даже со всей силы. Даже несколько шлепков подряд по одному и тому же месту. Даже по члену. Да, по нему гораздо чувствительной и острее, но от этого и приятнее. Особенно, когда удары чередуются с поглаживаниями. Сашка обошёл меня кругом, уделил внимание и спине с задницей. В какой-то момент что-то твёрдое упёрлось между ягодиц — рукоятка лопатки. Я сжал анус — чёрт с ним, что сухо, я же не предполагал, не готовился, не чистился. Сашка заметил, как я зажимаюсь, плюнул на поясницу, размазал слюну и надавил ещё раз. Я обернулся через плечо, отчаянно замотал головой — новый условный знак, но предельно понятный. И Сашка понял, прекратил. Совсем не больно. Совсем не страшно. Совсем не унизительно. Просто прелюдия — в такой вот необычной форме. Просто секс — оральный, как всегда. Просто целую ниже пупка — Сашка не бьёт и головой не вертит. Просто наглею и целую ещё и ещё, куда дотянусь — а он везде позволяет. Просто удовольствие — когда я мастурбирую на его глазах, лопатка продолжает движение по телу, и я кончаю. Сперма вытекала густыми струями сквозь прорези в прижатой к головке лопатке. На чуть покрасневшие после шлепков яйца. На не очень-то чистый пол. К Сашкиным ногам — без ботинок. До сих пор кухня ассоциировалась у меня с мамой и Максом. Теперь же буду, открывая ящик, чтобы взять ложку или вилку, думать о Сашке. * Что мы вообще знаем о тех, кого любим? Я отца очень любил, лет до семи. Ходил за ним по пятам: в гараж машину чинить, на кухню кроссворды разгадывать, на рыбалку за поплавком следить, пока он к бутылке прикладывается. А потом развод, он уехал в родную Тамбовскую область, и ни разу не приезжал, не звонил, не интересовался, как тут сын его поживает. Не знаю, жив ли он ещё или я сирота давно. Как-то похер уже. Хотел бы — связался. Ему мой адрес известен. Я, не задумываясь, назову любимый сериал Макса: «Друзья», каждую зиму стабильно его пересматривал. Любимое блюдо — жареная картошка с луком, хрустящая, с корочкой. Любимый кофе — чёрный, крепкий, с двумя кубиками сахара. Именно кубиками, не ложками. Я без труда перечислю все места, где у Макса были родинки, шрам после аппендэктомии опишу в деталях, назову четыре эрогенные зоны, помимо члена и простаты. Я с родителями его знаком, ездил к могилам его бабки и деда на кладбище. Но вот смотрю запись допроса этого ублюдка и понимаю, что я вообще ничего о Максе не знаю. Может, сукин сын вообще всё наврал. Лапшу на уши вешал, лишь бы разжалобить прокурора и срок себе уменьшить. Может, Макс мой — добрый, хороший, заботливый Макс, который оставлял мне накрытый тарелкой ужин — действительно участвовал в групповом изнасиловании двадцатипятилетней давности. Конец девяностых, подростковая жестокость, гормоны шалят, а признаться самому себе, почему шалят не на тех, на кого положено, стрёмно… Мне безразлично. Даже если. На Сашкины шрамы спокойно смотреть не могу, сердце щемит, да и редко он мне их показывает. И Макса плохим считать не могу. И как-то это всё уживается во мне, не кажется лицемерием. Нет ублюдку оправдания и, надеюсь, он сядет на пожизненное. Я бы очень на многое его посадил, но он был в изоляторе, а я — в запое. Пришёл в сознание на больничной койке с катетером в вене и висящей над головой капельницей. В памяти семидневный провал, глубокая яма с нечистотами. Щетиной зарос, под глазами мешки, джинсы с бёдер сваливаются. Посмотрел я на свою рожу в зеркало, и попросил забрать меня Вадьку. В клинику меня приволок, оказывается, Сашка. Он же её и оплачивал. Я пытался сказать спасибо, но Сашка швырнул в меня с дивана книгу — угол обложки врезался в скулу. На этом я с вербальными благодарностями завязал. Что мы вообще знаем о тех, кого любим? Сашкин любимый режиссёр — Хичкок, писатель — Сорокин. Я как-то раз полистал, что он там читает, ужаснулся, и больше не заглядывал. Он занимался тайским боксом, зимой катается на лыжах, летом бегает. Алкоголь не выносит, не пьёт даже по праздникам. Олькину стряпню уминает — только из-за Ольки я нормально и питаюсь, она в соседнем доме живёт, разведёнка, я ей помогаю со всякими мужскими делами, она еду мне таскает. От моих попыток приготовить нечто съедобное нос воротит — и правильно делает. Виноград предпочитает чёрный, сорта «Изабелла», а яблоки — красные, сладкие. С семьёй не общается. Алиска всё выспрашивала у него, где он новый год встречать собирается, интересовалась, не поедет ли в Москву, к родителям. Сашка отрезал, как сталью провёл: «нет». Алиска мигом отстала, а я запомнил. О Сашкином прошлом я не знаю ничего. Могу только догадываться. В конце концов, это моя профессия: собирать факты, и строить на их основе теории. Только дальше, к подтверждению теорий и раскрытию правды, я не продвигаюсь. Не спрашиваю. Не давлю. Новый год с кем он встречал, понятия не имею. Свой день рождения с кем отмечал — тоже тайна. Зато мою днюху праздновали вместе. Понять, какие предметы одежды надо снять, а какие оставить, по одним только кивкам и поджатым губам, оказалось весьма непросто. Сидеть неподвижно — вовсе невозможно. Я проебался, решил член придержать и ему ягодицы развести, чтобы удобнее было… С тех пор во время секса мои руки всегда связаны. Если сидя, то заведены за спинку стула. Если лёжа, то прикованы к прутьям Сашкиной кровати или уложены под поясницу. Штаны не снимаю, только вытаскиваю член. Сашка, наоборот, ниже пояса голый, а сверху в рубашке. Чтобы обнажённой кожей минимально соприкасаться. У него там какие-то свои заёбы в голове, не спросишь же. Как Сашка себя разрабатывает, не видел ни разу, мне он этот процесс не показывает. Но что он вливает в себя весь тюбик смазки — чувствую. Из него натурально течёт каждый раз, штаны пропитываются насквозь скользкой жидкостью. Он рукой себе не помогает, я, разумеется, тоже подсобить не могу. Так что момент проникновения иногда мучительно затягивается — то головка соскальзывает мимо, то сфинктер он сожмёт не вовремя, то у меня член дёрнется не в ту сторону. Но в результате стыковка происходит — поэтому да, мы теперь полноценно трахаемся. Хотел бы сказать, что с алкоголем я совсем завязал, но не скажу. И Сашка изредка всё ещё выбешивается, а после на мне срывается — не до переломов, но синяки и следы остаются. Однако Сашка с моими бутылками мирится, а я с Сашкиной злостью — не мирюсь, нет, мне вся эта хуйня реально нравится. Вот так живёшь сорок лет на свете, а потом понимаешь, что ты не то что других людей, ты себя-то не знаешь. Ты, Тёмыч, оказывается, мазохист, прирождённый сабмиссив и вот эти всякие термины из статей, которые я больше не читаю. И жополиз, ага. Я вообще не особый любитель римминга. Был. Ну потому что это всё-таки жопа. В ней всё-таки говно. Но, во-первых, с Сашкиной чистоплотностью я не сомневаюсь, что даже экспертизы ничего там не найдут. Во-вторых, это единственный способ добиться от Сашки громкости. Он не стонет, но дышит хрипло и прерывисто, как астматик после выкуренной пачки. Ему мой язык вокруг и внутри ануса очень вкатывает. Он даже на принципы свои о минимальном телесном контакте кладёт. Я ведь не просто языком и губами его там трогаю, я всем лицом в его задницу вжимаюсь, присасываюсь, вылизываю дочиста. Края дырки припухшие, не смыкаются, стенки внутри мягкие, по ним стекают остатки смазки и моя сперма. А Сашка в этот момент мастурбирует, перед разрядкой уже не просто сидит — опускается всем весом, елозит вперёд-назад, так что дышать и самому шевелиться невозможно. Остаётся только язык подальше высовывать, чтобы он сам об него потирался, как ему хочется. Разумеется, возбуждаюсь моментально, но я второй раз так скоро не кончу, конечно, так что моё удовольствие исключительно моральное. Что мы вообще знаем о тех, кого любим? Сашка никогда мне не расскажет о своём прошлом. Но меня это не волнует. Пока у нас есть будущее, прошлое не имеет значения. И я делаю всё, чтобы это ему доказать. Кряхтя, цепляю лыжи и, перекрестившись, съезжаю следом за ним по крутому спуску. Мокрый и красный, валяюсь на соседней кровати под кондиционером в отеле и завистливо смотрю на читающего Сашку, который, кажется, никогда не потеет. Выбиваю нам третий совместный отпуск подряд — и что ты там бубнил о палевности, Вадя? Каждая сука в отделе провожает нас понимающими взглядами. Зацеловываю живот, сидя на стуле с широко разведёнными ногами — натёртые наручниками запястья болят, истекающий смазкой член ноет, когда обтянутое грубой джинсой колено раз за разом врезается в пах, улыбаюсь сквозь слёзы, словно помешанный, и безостановочно киваю, перемежая стоны жаркими выдохами в пупок. Я знаю, что он меня тоже любит. Не то чтобы мы друг другу это говорили, но однажды обязательно скажем. Потому что со временем он становится всё разговорчивей. «Ты, когда не бухаешь как скотина, нормальный мужик». Вот так я и узнаю, что он обо мне думает. На третьем году отношений. «Трахать можно?» Усмехаюсь, заслуженно получаю, примирительно вскидываю руки. «Ладно, ладно, понял, молчу». «А тебе хотелось бы? Ну, чтобы я тебя…» Сашкины губы плотно сжаты — больше ни слова из них не вылетит. Из меня вырывается изумлённый смешок. «Ебать… Мы что, на такие темы уже разговариваем?» Бросает в ответ беззлобное «заткнись» и только. А однажды он встаёт с меня, досыта затраханный, тщательно вылизанный и очень довольный, смотрит сверху вниз своим фирменным сучьим взглядом, полным превосходства — на моей роже толстый слой слюней, лубриканта и спермы, имеет право, — и не тянется освободить мне руки. Вытирает лицо полотенцем сам. Этим же полотенцем накрывает мой член. Сверху кладёт ладонь. И я — ёб твою мать, Саня, что у тебя за фетиши по нежной коже не самой мягкой тканью водить, у меня там волдыри скоро вылезут, блядь, прекрати, мне не меньше сорока минут такой стимуляции нужно, чтобы кончить — киваю. В моей жизни было множество прекрасных мгновений. Первая выловленная рыбина. Первая выигранная драка. Первый поцелуй с языком. Мамино «я так горжусь тобой, Тёма». Встреча рассвета на Чёрном море с красным разливным. Песни под гитару в походе. Засыпающий на моей груди Макс. Сашкина спокойная улыбка, когда полотенце вдруг скатывается вниз, и я чувствую его пальцы. Я счастливый человек. Терял много, но ведь это значит, что у меня было, что терять. И снова есть. Только одна вещь заставляет меня по-прежнему нервничать, грызёт нутро чувством вины, не даёт успокоиться. На этот раз я справился? Или опять проебался? Или опять собирать себя по кускам, искать на дне бутылки… — Саш… ты счастлив? Сашка смотрит на меня так, словно сейчас въебёт. Словно врежет по печени, крикнет «заткнись» и сбежит, сотрясаемый дрожью. Но вместо этого лёд на поверхности радужки окончательно тает. Сашка сжимает руку в кулак — с моим членом внутри. Едва заметно кивает. И меня отпускает.