pray to you my soul to keep

Улыбка Ильи, щедрая на ямочки на щеках, не редкость, но она все равно что-то делает с Шейном — расшатывает винтик в механизме, который в остальном работает без сбоев. В этот раз она особенно выбивает его из колеи. Обрывает Шейна на полуслове, его пальцы напрягаются до такой степени, что больно впиваются в бедра. И не только потому, что улыбка Ильи яркая, наполняющая теплом комнату, освещенную холодным светом телевизора, или потому что ее сопровождает тот озорной блеск в его глазах цвета виски, но главным образом потому, что улыбка адресована не Шейну. Это не та улыбка, которой он мог бы бесстыдно упиваться, откладывать в памяти и хранить только для себя. Илья не смотрит на него. Он даже не смотрит на телевизор. Он ухмыляется, уткнувшись в свой телефон, лениво постукивая пальцами по экрану. Это не должно иметь значения. Не должно. Но у Шейна был дерьмовый день. Тренировка прошла ужасно — повторяющийся мотив в последнее время, шаблон, из которого он, похоже, никак не может вырваться. Он продолжает убеждать себя, что это из-за давления, свалившегося на него после того, как его назначили капитаном. Его внимание рассеяно между поддержанием собственной результативности и отслеживанием показателей и настроения всех остальных игроков команды. Было бы проще, если бы один из этих товарищей по команде не купался столь бесстыдно в уделяемом ему внимании. Если бы не лез из кожи вон, чтобы заполучить все его себе. Если бы не получал от этого такого удовольствия; удовольствия, которое порой кажется граничащим с потаканием собственным слабостям, непристойностью. Шейн оказывается пойманным в петлю. В цикле обратной связи. В уроборосе — змее, что пожирает собственный хвост. Чем сильнее Илья действует ему на нервы, тем больше он, кажется, ощущает власть, которой обладает, — подмигивает из-за визора шлема, когда оказывается ближе, его глаза отливают рассплавленным золотом под слепящим, ледяным светом прожекторов катка. Наблюдая, как Шейн пропускает пас или колеблется на долю секунды. Секунды, которая в игре может стоить ему всего. А еще — как Илья ловит его взгляд, только для того, чтобы поиграть с краем своего джерси, приподнимая его и дразня твердой линией пресса под компрессионной футболкой. Или то, как он нависает над ним после этого — всегда слишком близко — в раздевалке. Настолько близко, что Шейну приходится переодеваться с зажмуренными глазами, иначе его взгляд может скользнуть туда, куда не должен. Настолько близко, что он может чувствовать Илью и жар его тела, осязаемый и вездесущий. Как второе сердцебиение, стучащее у Шейна в ушах. Он мог бы вырваться из этой петли, будь он лишь чуточку сильнее. Если бы только он не чувствовал присутствие Ильи так остро в каждый момент. Словно Илья — единственный источник цвета в монохромном мире. Яркий блеск клинка в тусклой комнате. Возможно, он смог бы пройти через это целым и невредимым, если бы опасность исходила только от тренировочного катка и раздевалки. Но, конечно же, это не так. Она преследует его и здесь тоже — в комнате общежития, которую они делят с прошлого семестра. Администрация, должно быть, решила, что поступает хитро. Подливая масла в огонь за кулисами. Слухи поползли незамедлительно и не прекращались, обсуждались в кампусе и сами собой попадали в студенческие газеты: Что случается, когда двух самых главных соперников по команде, готовых вцепиться друг другу в глотки с самого первого дня, поселяют вместе? Кто прольет кровь первым? Ожидалось, что они снесут стены вокруг себя — и вот уже готов восхитительный скандал. Или, наоборот, они научатся ладить друг с другом и укрепят команду благодаря вынужденной близости. Реальность, конечно же, оказалась куда хуже. По крайней мере, для Шейна. Потому что теперь его жизнь — это кошмар наяву, наполненный ямочками на щеках и взъерошенными волосами Ильи, утренними потягиваниями, при которых мелькают кусочки золотистой кожи, полуприкрытыми кошачьими глазами каждый раз, когда он возвращается с очередного свидания, окутанный запахом кого-то другого. Это заставляет что-то горячее и яростное вспыхивать в груди Шейна. Горючая смесь смущения — из-за того, что он вообще думает о том, чем занимается Илья, — и ярости от того, что он не может перестать об этом думать. Сейчас в нем кипит та же ярость, бурлящая мешанина сложных, не поддающихся определению эмоций, которые грозят разорвать Шейна изнутри и сделать его более уязвимым, чем он когда-либо позволял себе быть. — Ты все пропускаешь, — говорит Шейн, чисто чтобы привлечь внимание Ильи. Он ненавидит, как чертовски раздраженно звучит его голос в тот момент, когда слова слетают с губ. Они смотрят сериал, на который время от времени натыкаются. Иногда он идет фоном, пока они пытаются писать курсовые за своими столами, но в основном все происходит так: они вместе валяются на диване, а за окном завывает снежная буря, погребая кампус под своей пронизывающей до костей тяжестью. Улыбка Ильи застывает от полученного замечания, будто он позирует перед вспышкой невидимой камеры, с легкостью излучая фотогеничность при каждом вдохе. Ямочки на щеках постепенно исчезают, когда он поднимает голову и бросает на Шейна слегка оскорбленный взгляд. — Нет, не пропускаю, — протестует он, мельком глянув на экран. — Это ловушка, — он указывает на разворачивающуюся сцену. — Она соблазняет этого парня ради своих целей. — Этого парня? — Шейн приподнимает бровь. — Ты имеешь в виду главу МИ5? — Да, — говорит Илья, и его улыбка снова озаряется тихим триумфом от того, что его поняли. Затем он так же быстро возвращается к своему телефону и к тем захватывающим секретам, которые тот хранит. Шейн прикусывает губу и отворачивается, пытаясь — безрезультатно — заинтересоваться происходящим на экране. Но через мгновение его нетерпение берет верх. Он наклоняется, стараясь говорить как можно непринужденнее. — Кому ты пишешь? Одного взгляда достаточно, чтобы он подался ближе, инстинктивно протянув руку и почти вырывая телефон. — Это… — Шейн замолкает, ошеломленный, наблюдая, как Илья услужливо увеличивает изображение. — Дикпик? — подсказывает Илья, и в его голосе, и в улыбке нет ни капли раскаяния. — Ага. Классный член, да? Шейн сверлит его взглядом, отказываясь даже с эстетической точки зрения рассматривать какой-то случайный член, хотя оценка Ильи, к сожалению, кажется точной. Он большой, с толстой голубоватой веной, проходящей вдоль ствола, и нежно-розовой кожей, темнеющей к кончику. В любом случае, Шейн уверен, что его собственный член больше. Он отрывает взгляд от экрана, направляя странный, дикий водоворот своих эмоций в новое русло. — Ты что, серьезно секстишься с кем-то, пока мы смотрим сериал? — спрашивает он, вырывая телефон из рук Ильи и кидая его на пол. На полу разложен ковер, так что он рассчитывает на минимальный ущерб, но достаточно драматичный эффект, чтобы донести свой посыл. Брови Ильи слегка хмурятся, следя за траекторией полета телефона. Какой бы намек на испуг ни появился на его лице, он исчезает, когда Илья снова смотрит на Шейна и говорит голосом, пропитанным снисхождением: — Ох, Шейн. Я не отвечаю за то, что мои обожающие фанаты решают мне присылать. — Обожающие фанаты, — безэмоционально повторяет Шейн. — Господи. — Ой, да ладно, — подтрунивает Илья. — Только не говори, что тебе никто не присылает нюдсы, Холландер. Шейн игнорирует использование своей фамилии — еще одно из любимых орудий Ильи, которое тот всегда применяет, когда хочет особенно вывести на провокацию. И пока Шейн варится в этом, он решает полностью игнорировать Илью. Хватает пульт и увеличивает громкость, заглушая напряжение нарастающей мелодией ключевой экшн-сцены. — Даже твоя девушка? — настаивает Илья и придвигается ближе, чтобы не повышать голос. — Мы расстались, Розанов, — отрезает Шейн, резко мотнув головой. Несмотря на раздражение в его тоне, он понимает, что Илья не мог этого знать. Расставание произошло несколько недель назад. Они с Роуз закончили все мирно, даже остались друзьями. Она все еще иногда заглядывает в общежитие. — А, — отвечает Илья. — Неудивительно, что ты… весь на взводе, — он замолкает на середине предложения, тщательно перебирая в уме слова, чтобы подобрать точное словосочетание. Его английский за два года в универе стремительно улучшился, но иногда Шейн скучает по тому, каким он был раньше. По густому акценту, который обвивался вокруг каждого слова, как колючий кустарник. По скупым ответам. Тогда Илья хотя бы меньше говорил. Это даже не первый раз, когда Илья делает такое замечание. Сегодня он уже поддразнил Шейна — сразу же после тренировки, когда Шейн ворвался в комнату общежития, заполоняя все собой, словно буря за окном с ее тянущимися по горизонту краями, и с грохотом захлопнул за собой дверь. — Боооог ты мой, Холландер, — насмешливо пропел Илья, уже примостившись на подлокотнике дивана, явно забавляясь. — Иди потрахайся, пока ты что-нибудь не сломал. Шейн нахмурился, не сказав ни слова и кипя от злости. Прямо как сейчас. Он не может четко сформулировать, что именно заставляет его чувствовать себя настолько напряженным, что это сводит с ума. Его самообладание — удавка, обернутая вокруг шеи: слишком тугая и все же изношенная, такая, что в итоге оставит его умирать. Илья спокойно встречает его взгляд, губы в форме лепестков изгибаются в понимающей ухмылке. Молчание натягивается между ними, превращаясь во что-то заряженное, что невозможно сдержать. Само пространство, кажется, сговорилось притянуть их ближе друг к другу, и Шейн попадает в эту волну, как бы сильно он ни пытался сопротивляться. Телефон, лежащий на полу экраном вниз, снова пищит. Илья смотрит на него так, словно собирается поднять. Но Шейн двигается первым. Его рука обхватывает запястье Ильи, аккуратно прижимаясь ладонью к косточке, пульс бьется под его пальцами. — Обрати на меня внимание, — слышит Шейн свой собственный голос. Илья наклоняет голову, взгляд его заостряется, зрачки темнеют, расширяются. — О, сейчас мое внимание все твое, — говорит он, высвобождая запястье. — Мне нравится, когда ты становишься таким. Его голос достигает прямо ушной раковины Шейна, когда он наклоняется ближе — низкий и хриплый, больше дыхание, чем звук, — обдавая легкой волной теплого воздуха. — Каким таким? — спрашивает Шейн. Его собственный голос понижается до шепота, выдавая его по прерывистому дыханию. Это не остается незамеченным. Илья вдыхает с удовольствием, удовлетворенно, а затем почти мурлычет в ответ: — Ревнивым. — Я не… — начинает Шейн, затем замолкает, понимая, как слабо звучит его протест. Бессмысленно. Илья все равно увидит его насквозь. И разоблачение всей лжи и притворства начинается здесь — всего лишь с этого: Илья сокращает последние сантиметры между ними и прижимается своим бедром, крепким и теплым, к бедру Шейна. Шейн чувствует себя маленьким по сравнению с ним. Любые возражения застревают у него в горле, утопая в стремительном наплыве ощущений: жар Ильи, его одеколон, само его присутствие. Шейн становится податливым, превратившись в марионетку между пальцами Ильи, которой управляют, даже не прикасаясь к ней должным образом. — Нет? — размышляет Илья, не убежденный. Он тихо цокает языком, снова напрягая бедро, как хищник, демонстрирующий свою силу перед убийством. — Тогда какое слово? Собственнический? Он вливает эти слова прямо в ухо Шейну. Шейн вздрагивает. По его коже пробегают мурашки. Он ничего не может с собой поделать. Это чувство собственничества охватывает его, когда Илья так себя ведет? Флиртует с другими? Поглядывает на них, смеется в свой телефон? Возможно. А может Шейн просто хочет привлечь все внимание Ильи. Быть может, он смирился со своей судьбой: она поглотит его, и он будет счастлив. — Обожаю, когда ты злишься, — продолжает Илья, его голос бархатно-теплый и насмешливый, удовольствие сквозит в каждом слове. — От этого твои веснушки действительно становятся… заметными, — заканчивает он, проводя костяшками пальцев по щеке Шейна. Медленный, шелковистый росчерк ногтя по коже, которая вспыхнула задолго до первого прикосновения огня. — Мои веснушки… — повторяет Шейн, недоверие застревает у него в горле. Илья заметил их. Заметил их. И что еще хуже, возможно, это была именно та реакция, которой он добивался. Словно в подтверждение своих слов, Илья наклоняется и хватает губами мочку уха Шейна. Краткий, взрывной контакт. Возникший и прерванный в один удар сердца. Шейн втягивает воздух, когда Илья отстраняется, и отсутствие его тела и тепла вызывает диссонанс. Словно слишком резкое пробуждение ото сна. — Они прекрасны, — говорит Илья. В его голосе слышится насмешливая нотка, но это нисколько не смягчает того, как слово пронзает Шейна прямо в член, который дергается, а затем твердеет в его спортивных штанах. Прекрасны. Илья считает, что они прекрасны. Выпуклость на промежности Шейна настолько очевидна, что Илья замечает: — О, тебе это нравится, — произносит он ликующим, почти садистским голосом. И Шейн понимает, что ему конец. Это будет рана, которая высушит его до последней капли. — Да, — говорит Шейн сквозь стиснутые зубы. — Наконец-то правда? — хмыкает задумчиво Илья. Затем смеется — резко и звонко, одной сводящей с ума нотой, которая простреливает Шейна по позвоночнику. — Хочу больше, — внезапно говорит он, переводя взгляд на пах Шейна. — Покажи мне. Его голос понижается на октаву, становясь густым и тягучим, как мед, оставленный слишком долго на солнце. Шейн сжимает челюсти. Напряжение сковывает все его тело. Он борется с ним, неуклюже теребя пальцами резинку своих штанов и боксеров. Как только ему удается как следует ухватиться, он стягивает их до колен. Его член высвобождается, твердый и раскрасневшийся, ударяясь о живот. Илья с пристальным вниманием наблюдает за этим движением. Его губы чуть приоткрываются. Он ругается по-русски, впиваясь взглядом в толстую линию члена Шейна, лежащего у темной дорожки волос. На кончике предательски собирается капля предсемени. Шейн никогда в жизни не чувствовал себя более обнаженным — и это при том, что он бесчисленное количество раз стоял голым перед десятком сокомандников. — Илья, — умоляет он, прося единственным известным ему способом. Просто имя, произнесенное так, будто это его последний вдох. Словно одно только оно может объяснить ту болезнь, с которой он живет — и как долго он уже разваливается на части. — Скажи мне, чего ты хочешь, — вкрадчиво произносит Илья. Его голос нежный, а взгляд голодный — он скользит по члену Шейна, словно языком. Ничего из этого не настоящее. Ни сочувствие, ни мягкость. Для Ильи это игра, и Шейн в ней проигрывает — быстро. Он думает, что научится наслаждаться этим проигрышем. Готов на все, лишь бы ощутить губы Ильи дольше, чем на короткий шепот или дразнящее касание. Но Шейн не знает, как облечь это желание в слова. Не знает, как говорить, когда оно душит его, когда оно на вкус как отчаяние, застрявшее в глубине горла. Он знает только одно: ему нужно что-то. Ему нужно, чтобы Илья что-то сделал. Чтобы вскрыл его. Чтобы разрушил. — Ты был прав, — наконец говорит Шейн. Его голос звучит грубо и чуждо, но решительнее, чем силы, которые в нем остались. — Я на взводе… Мне нужно… Он обхватывает свой член рукой. Даже его собственное прикосновение кажется греховным, из горла вырывается стон, который вибрацией разлетается по всей комнате. Илья какое-то время наблюдает за ним, карие глаза темнеют от победы, словно он упивается пыткой. Его ресницы на мгновение прикрываются, прежде чем он снова распахивает их. — Окей, — бормочет он. — Если будешь послушным, я помогу тебе с этим, — он прихватывает зубами мочку уха Шейна — быстрый и сильный укус, — затем проводит языком вниз по горлу Шейна, оставляя влажную полоску. — А теперь встань на колени, красавчик. Контакт прерывается. Шейн пошатывается от его потери, сбитый с толку тем, как быстро Илья снова перехватил контроль. Он прикусывает внутреннюю сторону щеки, подавляя дрожь от ласкового имени, от того, как оно проникает под кожу и пробуждает в нем что-то низменное и беспомощное. Приказ тоже вспыхивает в его крови, как наркотик, наполняя каждую конечность желанием подчиняться. Он отпускает свой член. Опускается на колени, все еще в штанах, собранных на бедрах, и медленно продвигается вперед, пока не оказывается между ног Ильи. Илья раздвигает их шире — услужливо, неторопливо. Словно ждал этого и знает, что его никто не поторопит. Шейн упирается одной рукой в его бедро, а другой сжимает ткань майки Ильи. Он поднимает взгляд. Большой палец Ильи поддевает его подбородок, удерживая, направляя, но не заставляя. Затем, потянув одной рукой, он снимает с себя штаны. Ему действительно нравится ходить в этих дурацких трениках по общежитию — как ходячее клише, которым он и является, — но Шейн давно лишился права смеяться над этим в тот момент, когда начал заводиться от одного только образа: Илья, одетый только в эти штаны, стянутые низко, втрахивает Шейна в матрас. Настоящий Илья, а не призрачный зверь из фантазий, по-прежнему в своей белой майке, под которой спрятана цепочка с маленьким крестиком. Татуировка медведя выглядывает из-под лямки — черные чернила на коже, загорелой и усыпанной родинками даже посреди глубокой зимы. И когда Илья, наконец, снимает штаны, у Шейна перехватывает дыхание. Под ними на нем ничего нет. От осознания этого земля уходит у него из-под ног. Как долго Илья ходил без нижнего белья рядом с ним? Всякий раз, когда они торчали в общежитии, как сейчас? От этой мысли искры пробегают по телу Шейна. По члену проходит новая дрожь, выбивая ещё одну каплю предсемени. Илья берет свой член в руку. Шейн и раньше видел его член — конечно, видел, в общих душевых это неизбежно, — но никогда таким. Не стоящим. Не так близко. Не налитым и блестящим, лежащим в крепкой ладони Ильи. Он наклоняет его ниже, прижимает кончик к приоткрытым губам Шейна. Шейн размыкает их, дыхание вырывается из него сбивчивой волной. Он готов. Он хочет взять его, проглотить целиком, удержать эту силу во рту. Но Илья проводит рукой по его волосам и останавливает тихим, задыхающимся предупреждением: — Подожди. Шейн подчиняется, делает глубокий вдох, прежде чем осмеливается поднять глаза. А затем снова тонет во взгляде Ильи. Это оказывается такими же губительным, как он и боялся. Глаза Ильи полуприкрыты, жгуче впиваются в зрелище своего члена, прижатого вплотную к лицу Шейна. Он выглядит сосредоточенным. Запечатлевает в памяти каждую деталь. Он большим пальцем медленно и благоговейно скользит по линии подбородка Шейна, прежде чем провести членом по его скулам, целенаправленно касаясь веснушек, которые он так восхвалял всего лишь несколько мгновений назад. Из его уст срывается тихая похвала, сначала на английском, затем переходящая в резкую русскую речь, за которой Шейну трудно уследить. Он пытался — время от времени, всю свою жизнь — выучить этот язык. Еще до того, как Илья ворвался в его мир подобно огненному метеору, Шейн знал, что русский язык необходим для его хоккейной карьеры. И все же его словарного запаса не хватает. За исключением одной фразы, которая, как нож, вонзается ему в грудь: Ты невероятный. Я так давно тебя хотел. Шейн цепляется за нее, позволяет ей повторяться эхом. Позже он рассмотрит ее, запечатлеет навсегда в памяти, вытатуирует в мозгу, если понадобится. Но пока что он повторяет эту фразу беззвучно, в то время как голос Ильи становится единственным, что звучит в его голове. Вытесняющим все остальное — панику, сожаление, осознание того, насколько далеко они собираются зайти. Насколько глубоко могут пасть. Как это изменит все. К тому моменту, когда Илья возвращает свой член к его губам, Шейн уже разваливается от желания. — Пожалуйста, — стонет он, обдавая кончик своим дыханием, слизывая каплю предсемени, которая собирается в щели, и ощущая мускусный и опьяняющий вкус Ильи. — Хорошо, — хвалит Илья, и его голос опускается до хриплого рычания. — У тебя так хорошо получается, а теперь — бери, — он вводит свой член внутрь, и Шейн делает все возможное, чтобы принять его, расслабляясь, сдерживая резкий позыв рвотного рефлекса. Требуется несколько попыток, Илья двигает членом туда-сюда, прежде чем Шейн привыкает, овладевая рефлексом настолько, чтобы позволить члену войти глубже. — Вот так, Шейн, — бормочет Илья, его голос хриплый, с оттенком благоговения. То, как он произносит имя Шейна, заставляет член Шейна запульсировать, подстегивая его. Он никогда раньше этого не делал, но ему достаточно раз делали, чтобы он знал, как это работает. Он выпрямляет язык, втягивает щеки и позволяет члену Ильи скользить глубже, сантиметр за сантиметром, пока тот не упирается в заднюю стенку его горла с давлением, которое одновременно ошеломляет и доставляет удовольствие. В какой-то момент Илья убирает руку со своего члена, пытаясь безрезультатно вцепиться пальцами в диванные подушки. Он погружается в них еще глубже, полностью отдаваясь Шейну, позволяя ему взять контроль, задать ритм, толкать его к краю каждым нетерпеливым, влажным движением. Шейн насаживается сильнее, позволяя слюне стекать с подбородка, — теперь все выходит грязнее, более отчаянно. Стоны Ильи свободно срываются с его приоткрытых губ, его бедра дрожат по обе стороны от раскрасневшихся щек Шейна. — Шейн… — выдыхает он, заставляя Шейна поднять взгляд. Его голос ломается на имени. — Я сейчас кончу. Может быть, он дает Шейну шанс отстраниться, не проглатывать, но Шейн хочет всего этого. Он хочет попробовать Илью на вкус, каждую его частичку. Он хочет доставить ему удовольствие, показать, насколько он может быть хорош. Поэтому он сжимает основание члена Ильи, выворачивая запястье при каждом движении ртом, жадно посасывая, пока не чувствует это — характерное напряжение, пальцы, с силой впивающиеся в кожу головы, за которым следует горячая, неумолимая струя спермы, заливающая его горло. Прежде чем он успевает проглотить и насладиться каждой каплей, Илья поднимает его за воротник и сталкивает их губы. Поцелуй жесткий, полный зубов, соли и слюны. Он на вкус как Илья — настолько чистый и безраздельный, что Шейн оказывается разрушен им, внезапно осознав с ужасной ясностью: это оно и есть. Что ему никогда не будет достаточно, что ничто другое не сравнится с этим. Что его гибель начинается и заканчивается с мужчиной перед ним. Шейн стонет в поцелуе, звук вибрирует между их губами, когда его набухший член проезжается по скользкому от пота бедру Ильи. Одно только это прикосновение почти доводит его до оргазма. Жар внутри него разгорается сильнее, чем когда-либо, сводя все к одной неумолимой, жестокой жажде — довести Илью до самой грани и последовать через край вместе с ним. — Мне так хорошо, — выдыхает Илья в его растерзанные губы, каждый поцелуй сопровождается резким покусыванием, словно он жаждет крови. Крови Шейна. — Лучше, чем просто хорошо. Ты идеален. Его рука находит член Шейна, обхватывая его обжигающим теплом своей ладони. Шейн может ответить только судорожным звуком, беспомощно дергая бедрами в грубой хватке Ильи. Проходит всего мгновение, прежде чем он кончает на эти резные костяшки пальцев, имя Ильи рассыпается на отдельные слоги, а затем полностью теряется в сдавленном стоне. На протяжении всего этого Илья не разрывает поцелуй, успокаивая губами, пока он уговаривает Шейна вернуться обратно. Одна рука прижимается к груди Шейна, прямо по центру. Словно он прикрепляет его душу на место. Только центр выдолблен. Ничего не осталось, даже плодоносящей сердцевины. Шейн дышит поверхностно и беспорядочно, в то время как Илья отстраняется, чтобы снова обхватить его подбородок. На этот раз не просто для того, чтобы удержать, а чтобы заставить Шейна посмотреть на него. Шейн не знает, что Илья видит в выражении его лица, каких ответов ищет и какие могли бы его удовлетворить. Но, наконец, Илья кивает и отпускает его, на губах, алых, как намокшая от дождя роза, распускается ленивая улыбка. — Такой ты мне нравишься даже больше, — бормочет Илья. Шейн закрывает глаза, темнота под его веками — это временная передышка. Илья может иметь в виду так много всего: потный, выебанный, покрытый спермой, которая стекала по руке Ильи, все еще нуждающийся. Но Шейн не просит уточнений. Вместо этого он говорит: — Всё, что я понял из этого — поддразнивание звучит в его сбивчивом дыхании — это то, что я тебе нравлюсь. Он открывает глаза, чтобы встретиться взглядом с Ильей, готовясь к упреку. Но его нет. Лишь мягкий, поющий свет огня принятия.