Ignis Aeternus

      — Дайте мне поесть, слышите, вы, коновалы?! Я есть хочу!       — Мистер Гленн, я прошу вас успокоиться. Обед будет по расписанию, через полчаса…       — И что вы мне дадите? Опять вашу проклятую жидкую кашу? Пропади она вместе с вами! Я хочу мяса! Почему мои соседи по палате вчера жрали курицу, а я сосал овощной бульон через трубочку?!       — Потому что у вас серьёзное повреждение пищевода в результате того, что вы, обедая варёным крильмаром в японском ресторане, проглотили часть его яда, который обжёг…       — Катитесь к чёрту! Я не желаю сосать бульон через трубочку! Я буду жаловаться! Вы ещё не знаете, кто я такой! Я глава Дома Мод Новой Магической Британии! Я вхож в семью Лестрейнджей! Где мой лечащий целитель?! Я требую, чтобы его позвали!..       Этот малахольный орёт и требует мяса уже четвёртый день. Причём орёт так, что я слышу это даже на другом конце, в кабинете главного целителя.       У меня разрывается голова. Так, словно кто-то засунул мой мозг в старую, еле крутящуюся мясорубку.       К счастью, Гиппократ Сметвик — благолепный, седеющий, с руками профессионального пианиста — один из тех немногих, кого я могу считать своим другом. Он меня в обиду не даст. Он меня ценит, даже несмотря на то, что я прокажённая.       А я действительно прокажённая. Я вырожденка, я лишняя, я вечная одиночка. Иначе как объяснить то, что моей работой недоволен даже этот маглорождённый крикун?       Сволочь жирная. Подлизался к Пожирателям, сдал своего коллегу, который поддерживал наш Орден, — и занял место у кормушки. Кукиш тебе с маслом, а не мясо. Позанимайся говением, тебе полезно. А твои истерики я переживу, скот, не сомневайся.       Это ведь не я его оперировала. Да и скорее солнце сядет на Востоке и взойдёт на Западе, чем меня когда-нибудь допустят оперировать кого-то с помощью магии. То, что я получила возможность существовать в этом новом мире, не значит, что я не осталась на всеобщем подозрении.       Я никогда не думала, не ждала, не подозревала, что война может закончиться так. Так больно. Так неправильно. Так, что Орден исчез в самом глубоком подполье, Пожиратели пришли к власти, но Тот-Кого-Нельзя-Называть по итогу ослабел настолько, что отказался крошить всех маглорождённых в винегрет, а я осталась почти в полном одиночестве на должности дежурной целительницы Мунго.       Несмотря ни на что, я люблю свою работу. Я чувствую себя нужной благодаря ей. Пусть за мной постоянно следят, пусть меня неявно, но сторонятся, пусть любая моя врачебная ошибка не сулит мне ничего хорошего — я счастлива работать здесь.       Придя к власти восемь лет назад, лорд Волан-де-Морт сказал следующие слова: «Я желаю, чтобы сегодня мой прекрасный народ был счастлив и веселился от души. Сегодня, завтра и во все последующие дни моего правления…».       И народ стал счастлив. Нацепил на себя вериги огромного, бессловесного и наивного счастья. Вериги счастья по указке. Забыть всё дурное, верить в лучшее и перестать думать. Неважно, о чём. Обо всём и сразу.       Думающие люди вредны, и ими тяжело управлять по причине того, что они всегда во всём сомневаются и тем самым мешают всем. И себе тоже. Просто они много думают и этого не понимают.       Не думать. Не рассуждать. Быть счастливыми. Радоваться. Улыбаться. Веселиться. Невыполнение закона чревато казнью без суда и следствия.       Народ нацепил на себя вериги счастья по указке и очень скоро к ним привык. И вслед за ним привыкла я. А что вы хотели? Если сто раз назвать человека свиньёй, на сто первый он захрюкает.       Я — Гермиона Джин Грейнджер. Бывшая участница бывшего Золотого Трио. Гриффиндорская Заучка. Гордость Хогвартса.       В прошлом.       А в настоящем я — нулевая пациентка, добровольно заразившаяся этим счастьем, которого возжелал в приказном тоне Тот-Кого-Нельзя-Называть. Символ милосердия лорда Волан-де-Морта и Пожирателей Смерти к маглорождённым и их бывшим недругам. И всё это лишь для того, чтобы выжить.       — Вам не о чем переживать, Гермиона, — ласковым и искренним голосом сказал мне Сметвик, возвращая меня из моих мыслей назад, на бренную землю. — Этот Гленн в целом большой скандалист. Если хотите — я сегодня же освобожу вас от его истерик.       Ну уж нет. Отказаться лечить этого придурка — показать свою слабость и привлечь к себе лишнее внимание тех, кто сверху. Он же не простой капризный придурок, он из модного дома, которым заведуют Лестрейнджи. Дать слабину против этого борова — всё равно что дать слабину против Лестрейнджей, этой гнилой и проклятой семейки фанатиков.       Ни за что. Я уверена, что Лестрейнджи знают о том, что я работаю в Мунго, и только и ждут, как бы сильнее отравить мне жизнь. Не дождутся. Я не боюсь ни этой психованной стервы Беллатрисы, ни её мужа, ни деверя, ни Эгмонта Лестрейнджа, главы пожирательской тайной полиции — настоящего изверга, подлого мучителя и трусливого негодяя.       Да и потом — у меня есть козырь против этого Гленна. Такой козырь, о котором он наверняка не догадывается. Настоящий кот в мешке. Я бы сказала — козырной джокер.       — Благодарю, сэр, — ответила я, натягивая на лицо улыбку. — Я справлюсь. У вас нет причин для волнения. А отказываться от больного, пусть и склочного, — это как минимум непрофессионально.       — Я в вас не сомневался, — улыбнулся Сметвик. — Да, должен вам сообщить — мне звонил…       Малфой. Ну разумеется. Кто ещё может позвонить Сметвику, наплевав на то, что у него разгар рабочего дня?       Всё тот же Малфой. Только более взрослый и менее раздражающий. А также куда более опасный.       — Скажите, он звонил по делу?       — Он попросил передать вам, что сегодня он задерживается на работе. Сказал, что на сегодня от его общества вы свободны.       Драко Малфой попросил. Ну-ну. Ещё, наверное, «пожалуйста» сказал.       Как удивительна и коварна наша жизнь! Кто бы мог подумать, что…       — Доктор Сметвик! — в кабинет вползает Захария Смит. — Мистер Гленн требует к себе Гермиону! Очень срочно!       Я смотрю на Смита с плохо скрываемой неприязнью. Невысокий — порой кажется, что он даже ниже меня, — вёрткий, с острым носом, вытянутым лицом, круглыми, пуговичными глазками и зализанными назад светлыми волосами, он напоминает мне молодую мурену.       Интересно, есть ли у него в глотке ещё одна пара челюстей?       — Что ему опять надо? — недовольно нахмурился Сметвик. Его этот цирк с фестралами тоже утомил.       — Требует объяснений, почему его не кормят мясом, — туповато развёл своими белыми, женскими ручками Смит.       — Потому что он съел кусок крильмара с содержащимся в нём ядом! — по буковке выдавила я из себя. Мерлин, ну почему в том куске крильмара яда хватило лишь на то, чтобы обжечь этому уроду пищевод…       — Гермиона, вот пойди и объясни ему это сама! — потребовал Смит.       — Если объяснять ему пойду я, ему моё объяснение очень не понравится, — сказала я. — А ты, Захария, порываемый чувством гражданского долга, не преминёшь настучать на меня туда, куда сочтёшь нужным.       Обида расползается по мучному лицу Смита с угреватым носом уродующими морщинами. Ещё один аргумент к тому, что он похож на мурену.       — Я никогда на тебя не стучал! — запальчиво воскликнул он. — Не выдумывай!       — Ну да, конечно, — засмеялась я, глядя на то, как по-детски он обиделся. — Написал на меня донос, что я, дескать, даю пациентам не те лекарства, а потом по собственной рассеянности взял и забыл его у меня на столе.       Мне жаль этого скользкого болвана, у которого не хватает мозгов даже на то, чтобы быть нормальным подлецом. Сколько лет прошло, а он всё сидит на двух стульях, рискуя своим седалищем. Хотя…       Нет.       Малфой свой стул уже точно выбрал. Скорее всего. Мне так кажется. Что ж, по крайней мере, он последователен и принципиален. За это можно если не уважать, то как минимум не ненавидеть. Хотя я уже давно не ненавижу его.       Не могу ненавидеть, хотя порой очень хочется. Но не могу. Теперь не могу…

***

      Дверь камеры — тяжеленная, поеденная ржавчиной, напоминающая надгробную плиту — оглушительно и вызывающе заскрипела. На пороге стоял гоблин-тюремщик, напоминающий маленькую, перекормленную, злобную чихуахуа. И вот за права этих магических народов я хотела бороться…       — Гермиона Джин Грейнджер, — хрипло, надтреснуто прокрякал он, бросив на пол камеры какую-то сумку, — вам предписано пройти на помывочный пункт, после чего переодеться и следовать за мной в…       Я не слушаю и не слышу, куда мне предписано следовать. Мне всё равно.       Помывочный пункт.       Не душ, не ванная. Помывочный пункт. И самое забавное и в то же время обидное — я не могу с ним поспорить. Во-первых, потому что рядом у двери стоит конвойный с телом профессионального борца и лицом закоренелого уголовника, который тут же меня скрутит, если я хотя бы пикну что-то поперёк, а во-вторых — я ведь уже не человек.       Я — биоматериал, я — цифра в их статистике. Меня держат тут уже около года. Как я не сошла ещё с ума — не понимаю.       Возможно, потому что это был не Азкабан, а Цитадель — новая внутренняя тюрьма, под которую специально переоборудовали бывший приют миссис Коул, в котором некогда сам обитал, как в тюремном заключении, Том Реддл (правда, исключительно по словам самого Тома Реддла).       Полутёмный, холодный коридор. На улице суровая, снежная зима, тюрьму почти не отапливают. Я шагаю за гоблином-надзирателем, не разбирая дороги перед собой.       Браво, господа изуверы. Очень жирный намёк на то, что я нечистая, грязная, как моя кровь.       Это что же, они теперь меня перед каждым допросом будут водить мыться? И им не жалко тратить на меня воду? Смех и грех.       В голове тупой болью, как после удара молотком, отдаются воспоминания того, как нас схватили. Нас — это меня, Невилла, Чжоу и Полумну. Мы занимались агитационной деятельностью в магловском Лондоне, доставали необходимую для Ордена информацию — а потом…       Потом был взрыв, шум заклятий, крики, ругань, перемешавшиеся в голове. Затем вспыхнул яркий, кварцево-белый свет, в голове как будто зашумела вода.       А дальше — пустота.

***

      Душ оказывается невероятно тёплый. Странно. Они что, таким образом наводят температурный баланс?       Я обернулась через плечо. Здоровяк-охранник в открытую пялился на моё тело — ноги, ягодицы, грудь, живот.       Я даже не хочу кричать ему «Отвернитесь!». Мне плевать. Я очень устала и хочу, чтобы это закончилось как можно скорее.       Без прелюдий и обиняков. Сразу — и навсегда.       В сумке с одеждой, которую мне притащил гоблин, оказались тёмно-зелёное платье с белым воротником, довольно красивое, колготки, чёрные туфли, а также расчёска, заколка для волос и… духи. Причём не какие-то дешёвые и химозные, а настоящие, хорошие духи.       Так, понятно. Меня избрали для удовлетворения плотских утех начальника тюрьмы, некого Джагсона — самого настоящего насильника и отморозка. Сидевшую в соседней камере от меня волшебницу он изнасиловал так, что через два дня она умерла от разрыва внутренних органов. Разумеется, в заключении этого никто указывать и не думал.       Непререкаемое право победителя.       После окончания обеих войн Пожиратели не стеснялись пользоваться им. Они даже протащили одного из своих в состав группы по вопросам Евросоюза. Кого?       Ну конечно, Люциуса Малфоя. Благодаря его сыну. Пока шла Третья Мировая, Драко путём своей активной и плодотворной деятельности как на поле боя, так и в кулуарах и подковёрных играх успешно заработал для своей семьи не только прощение, но и возвращение былого величия и уважения. И неважно, что Тёмный Лорд даровал им прощение лишь потому, что критически ослаб после битвы в Хогвартсе.       Да, он критически ослаб. Но Гарри…       Гарри ослаб не меньше. Битва окончилась вничью. Пожиратели отступили, командование перешло к Лестрейнджам и Малфоям. Просто потому что они были наиболее к этому приспособлены. Если бы я только знала тогда, на что способен Малфой…       Меня вновь вели по холодному коридору. Я шла, ощущая на себе тяжёлый, масляный взгляд этого огромного урода, что конвоирует меня сзади. От наваливающегося на меня ощущения мерзости и пакости к моему горлу подступал комок жгучей и кислой рвоты.       Мама! Папа! Родные мои! Я не хочу! Не хочу! Не хочу умирать в тюремной камере от разрыва внутренностей, как умерла моя соседка! Я не хочу стать очередной жертвой, не хочу превратиться в топливо для их безжалостного механизма террора!       Вам ведь теперь за меня даже слов благодарности никто из Ордена не скажет. Орден ушёл в самое глубокое подполье из возможных, а вас обоих уже три года как в живых нет. Вы умерли, так и не вспомнив, что у вас была и есть дочь.       Нет. Вы даже не умерли. Вас убили. Не дали умереть своей смертью. И я даже не знаю, где вас похоронили…       Слёзы пробились через плотину моего мнимого безразличия ко всему. Здоровяк больно тыкнул меня в спину палочкой, принуждая идти дальше.       Мамочка… Папа…       Нет. С меня хватит. Я не дамся. Не отдам себя на поругание. Я слишком много вытерпела, чтобы подвергнуться такому позору и ужасу. Пусть Джагсон убьёт меня, а уже потом делает с моим трупом всё, что ему в голову взбредёт. Мне в состоянии трупа будет уже без разницы.       Невилл… Чжоу… Ханна… Полумна… Где же вы? Что сделали с вами?       Если попробовать рассудить логически, Невилл наверняка либо убит, либо сидит в Азкабане — его объявили третьим по опасности Нежелательным Лицом после Гарри и Рона.       А девочки? Что сделали с ними? Тоже посадили? Убили? Или отдали на поругание верхушке Пожирателей? Я слышала, что у Антонина Долохова, главы личной охраны Реддла, имеется целый гарем из пленных девушек — участниц Ордена и маглорождённых. И жизнь в этом гареме будет пострашнее любой нынешней тюрьмы.       Пошло всё к чёрту. Я просидела здесь почти год. Если они решили меня прикончить — пускай. Но надругаться над собой я им не дам. Пусть убивают, пусть даже убивают долго и мучительно. Но никакого удовлетворения плотских утех, сволочи. Оборвитесь.       Передо мной возникла дверь кабинета начальника тюрьмы. Ну что же, это было слишком очевидно. Да не толкайся ты, урод. Я и сама зайду.       Я зашла — и лёгкие словно стянула капроновая удавка, а сердце забило пронзительно и отчётливо, будто метроном. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук.       В кабинете стоял тяжёлый запах крепкого табачного дыма. Это меня насторожило — Джагсон таких крепких сигарет сроду не курил. Его табак пах чем-то дешёвым, кислым и затхлым, как будто он курил сушёную траву. Здесь же присутствовал совсем иной аромат — терпковатый и благородный. Нет, Джагсону такие сигареты точно не по карману.       — Я всё чаще ловлю себя на мысли, Грейнджер, что парадоксы нашему миру необходимы. Они учат нас ценить логичность и ясность, которых в нашей жизни остаётся всё меньше и меньше.       Моё сердце подпрыгнуло, а затем оборвалось и улетело глубоко в бездну, словно альпинист, у которого во время самых последних шагов к покорению горной вершины внезапно взял и лопнул трос...       У затуманенного темнотой утра и метелью окна стоял и курил Драко Малфой. Его высокую, статную, стройную фигуру, патологическую страсть к чёрному цвету и модную, белоснежную причёску я бы узнала из толпы в тысячи тысяч человек. В длинных, красивых, обманчиво тонких и холёных пальцах профессионального пианиста лениво сочилась струйкой дыма чёрно-золотая сигарета.       — Мал…фой? — как же я возненавидела тогда свой голос. Тонкий, дрожащий, испуганный. Хотя, казалось бы — кого тут бояться?       Это ведь всего лишь Малфой — надменный и испорченный чистокровный хам со Слизерина! Злобный и отвратительный таракан, которого я едва не отправила в нокаут на третьем курсе Хогвартса!       И тут же мой забитый и утомлённый разум словно отвесил мне оплеуху. А Малфой неожиданно улыбнулся — незлобно, без издёвки, но очень властно и спокойно. И словно для поддержания эффекта блеснули на его бледном лице студёные, непроницаемые глаза металлического цвета.       Да. В тот момент он был похож на кого угодно, но только не на таракана.       Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук.       — Присядь, Грейнджер, — приказал Малфой мне, но очень мягко, без резкости.       Так. Для того, чтобы меня насиловать и истязать, он ведёт себя слишком миролюбиво и степенно. И потом — зная Малфоя, он, скорее, даст обет вечного воздержания, чем будет рассматривать маглорождённую волшебницу, подобную мне, как объект для полового акта.       Что ты задумал, Малфой, назойливый прихлебатель, трус и грубиян, выросший во взрослого негодяя? Зачем ты здесь, молодой каратель нового режима, который так похож на тебя — такой же молодой, жестокосердный и равнодушный к чужой жизни?       Я села на обычный деревянный стул напротив стола Джагсона и поразилась тому, какой он мягкий — настолько сильно привыкло моё тело к жёсткому и холодному камню, заменявшему в камерах Цитадели тюремные нары. Вы не поверите, но я едва по нему не растеклась, забыв, кто напротив меня.       А Малфой спокойно и непринуждённо опустился в кресло Джагсона напротив меня. Да, теперь он точно не походил на того злобного и надменного мальчугана со Слизерина, вечно при запахе жареного прятавшегося за спину отца. Высокий, мускулистый, но не тяжеловесный, бледный, как мрамор или слоновая кость, с резко очерченным лицом, он больше напоминал не человека, а одушевлённое холодное оружие.       Вот знаете, есть такой термин: человек-швейцарский нож. Так вот, Малфой, если рассматривать в этой плоскости, мог бы называться человек-газовый нож. Точно такой же смертоносный и убийственный.       Маленький, ядовитый змеёныш вырос во взрослого василиска. Особенно если учесть, что взгляд нынешнего Малфоя парализовывал меня не меньше, чем взгляд настоящего Короля Змей, с которым мне «посчастливилось» встретиться на втором курсе.       Интересно, а что бы делал Малфой, если бы василиск охотился на всех, не делая исключения для Слизерина? Вёл бы он себя так же нагло и пафосно или первым бы подорвал когти из Хогвартса?       И куда делся Джагсон? Почему Малфой вдруг снизошёл до меня, простой заключённой грязнокровки, которая уже не представляет ни интереса, ни тем более опасности, даже учитывая то, что я ближайшая подруга Нежелательного Лица № 1?       Что задумал твой безжалостный, хладнокровный, расчётливый, механический мозг, не допускающий ни одной ошибки, Малфой?

***

      — Грейнджер, я понимаю, что ты за год отвыкла от общества в одиночной камере, но давай ты прекратишь таращиться на меня, как дромарог на новые ворота, — голос Драко налился резкостью. — У меня не так много времени.       — Можешь заканчивать его тратить прямо сейчас, — проговорила я. — Ничего я тебе не скажу.       Ледяной смешок, жалящий, словно удар хлыста.       — А мне и не нужно, чтобы ты мне что-то рассказывала. Чанг уже за вас всю работу сделала. На первом же допросе соловьём запела и всех вас продала.       — Ты лжёшь, — упрямо и сердито сказала я. — Чжоу не могла…       — Я бы показал тебе протокол допроса этой курицы, да вот только это подотчётный документ, который показывать посторонним запрещено. Но если моё слово для тебя хоть что-то значит…       — Не значит, — перебила я его. Меня бесило его спокойствие сытого питона. Хотелось довести его до белого каления.       — Как скажешь. Кстати, Долгопупс шлёт тебе привет из Азкабана.       Моё сердце-метроном, продолжая стучать, скукожилось втрое, да так резко, что у меня заболело в груди. И от страшных ртутных глаз это не ускользнуло. Темп ускорился. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.       — Расслабься, я распорядился дать ему камеру получше. Мне невыгодна его смерть. Как и смерть этой дуры Лавгуд.       — Что… с ней…       — Жива, но стала жертвой нервного срыва. Эти два дуболома на перекрёстном допросе немного перестарались. Сейчас Лавгуд в закрытой больнице, за ней есть уход.       — Ты чудовище, Малфой.       — Сверхоригинальное замечание, Грейнджер. Знала бы ты, сколько раз на дню я это слышу.       — Что, правда глаза колет?       — Ни капельки, особенно учитывая, как все вокруг трусят смотреть мне в эти самые глаза.       — А я ведь так надеялась, что ты изменишься…       — Я бы с радостью изменился, Грейнджер. Но, учитывая, что мы победили, — разве это необходимо?       — Вы выиграли битву, но не войну.       — Вот уж никогда бы не подумал, что такая закоренелая разумистка, как ты, будет прятаться от суровой реальности за чувством позитивного самообмана.       — Если бы я только могла рассказать…       — Твоим словам никто не поверит, Грейнджер. И потом — я оказал Тёмному Лорду слишком много полезных услуг, чтобы он вдруг взял и сунул меня башкой под топор из-за такой мелочи.       — Мы можем это проверить. Или ты испугался?       — Грейнджер, не льсти себе. Уж кому-кому, а тебе меня не напугать.       — Третий курс Хогвартса говорит об обратном.       — Вспомни эту свою сраную минуту славы ещё сто раз, потереби на неё и успокойся, — ядовито прошипел Драко. Мне стало весело — я всё же сумела его зацепить. И плевать, что самообладание к нему вернулось очень быстро.       — Ладно, предлагаю завершить нашу очередную пикировку и наконец поговорить о деле.       — Мне с тобой не о чем говорить. Уходи. Ещё бы сто лет тебя не видеть.       — А мне с тобой как раз есть о чём, Грейнджер, — голос Малфоя стал твёрд и зазвучал угрожающе. — И предмет этого разговора не терпит отлагательств.       Я вздрогнула. Метроном ускорился вдвое. Что-то сейчас будет…       Тук-тук-тук-тук. Тук-тук-тук-тук. Тук-тук-тук-тук. Тук-тук-тук-тук. Тук-тук-тук-тук. Тук-тук-тук-тук.       Малфой неожиданно достал из внутреннего кармана своего плаща какую-то плотную папку и положил её на стол, после чего щёлкнул пальцами так, словно из пистолета выстрелил.       — Джагсон!       Когда передо мной появился начальник тюрьмы, у меня едва глаза через лоб на затылок не полезли и волосы дыбом не встали. У Джагсона был сломан нос, выбито два зуба и повреждено ухо. Ну как повреждено — практически оторвано. Всё его лицо напоминало один огромный, жёлто-фиолетовый кровоподтёк.       — Джагсон, будь добр, распорядись выдать заключённой Грейнджер тёплые вещи, — приказал Малфой командирским тоном, не терпящим возражений. — И учти, ещё раз до меня дойдёт информация о том, какие ты тут оргии с заключёнными закатываешь, — я тебя через твоё седалище наизнанку выверну. Запомнил?       Джагсон согласно закивал, морщась и постанывая от боли. Малфой бросил на него короткий, уничтожающий взгляд — и он исчез.       Мозг мой истерично принялся перебирать варианты, что же происходит. Зачем мне тёплые вещи? Почему Джагсон так избит? И что это за папку достал Малфой?       Что в этой папке? Смертный приговор? Директива, подписанная лично Томом Марволо Реддлом? Что там?!       Метроном в груди словно обезумел. От его стука перед глазами всё поплыло, в ушах зашумело, меня даже начало мутить. Я вдруг ощутила себя затравленным, загнанным в клетке зверем, которого прямо в этой клетке бросили в воду, чтобы утопить.       Тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук. Тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук. Тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук. Тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук.       Мама! Я не хочу тонуть в клетке! Я не хочу бояться, не хочу быть загнанным зверем! Малфой, прошу тебя! Скажи, что всё это значит!       — Орать необязательно, Грейнджер, — неожиданно мягко и насмешливо сказал Малфой, и я поняла, что последние два предложения я выкрикнула вслух. — И ты ещё что-то говорила мне про мой страх? На себя бы со стороны посмотрела.       Я знаю. Знаю, что выгляжу очень жалко. Страх превращает человека в существо, хуже самого неразумного животного. Человек, ставший заложником своих страхов, — даже не организм, а просто белковый комок.       Глупый, жалкий, слепой комок.       — Что в этой папке? — наконец прошептала окончательно умершим голосом я. И тут Драко одной фразой припечатал меня к стулу намертво.       — Твой новый паспорт, документ о твоей реабилитации и прекращении уголовного дела, ключи от твоей новой съёмной квартиры, а также справка, подтверждающая, что ты больше не являешься грязнокровкой в рамках программы очищения крови. Повезло тебе, что я универсальный донор со своей первой группой. А также повезло стать первой участницей этой программы. Поздравляю.       Ноги подбросили меня со стула вверх. Универсальный донор?!       — На правой руке, Грейнджер, — спокойно подсказал Малфой, закатав кверху свой рукав и обнажая еле заметный след от иглы над Чёрной Меткой.       Я последовала его примеру. На моей правой руке, в районе вены, еле-еле, но всё же проглядывался точно такой же след.       Бешено стучащий метроном ударил в последний раз так, что этот удар раскатился по телу жутким, контузящим эхом, и замолчал. Мои колени подкосились, тело обмякло, я ощутила, что лечу в пустоту, которая почему-то оказалась очень мягкой и обволакивающей…

***

      — …И если вы немедленно не распорядитесь… — визгливо пыхтел передо мной Гленн, уродливый, усатый толстяк в мятой пижаме. Предавшись своим мыслям и воспоминаниям, я слушала его истеричные вопли вполуха. — Если вы немедленно не распорядитесь ежедневно кормить меня так, как я считаю нужным…       — Я не вправе делать таких распоряжений, — перебила его я. Судя по всему, бесновался он довольно долго, и я решила прекратить этот цирк. — Во-первых, диета подобрана вам исходя из вашего диагноза, а во-вторых…       — Плевать я хотел на то, что во-вторых! — заорал Гленн, захлёбываясь длинной, прозрачной слюной. — Я требую кормить меня нормально! Я хочу мяса! Вы понимаете это или нет?! Или вы… А-а-а-а! Я понял! Вы решили заморить меня голодом! Меня, ценного сотрудника! Где здесь телефон! Я сейчас же поставлю Беллатрису Лестрейндж в известность о том, какое тут творится безобразие! Где телефон?! Я требую…       «…ты больше не являешься грязнокровкой в рамках программы очищения крови. Повезло тебе, что я универсальный донор со своей первой группой. А также повезло стать первой участницей этой программы…»       — Что ж, жалуйтесь своей Беллатрисе, Гленн, — почти весело сказала я. — А я обращусь непосредственно к Драко Малфою и расскажу ему о том, какие истерики вы тут закатываете. Вы ведь знаете, кто такой Драко Малфой?       Судя по тому, как резко побелел, испуганно задрожал и беспомощно заблеял Гленн, он прекрасно знал и знает, кто такой Драко Малфой. Он перепугался так, что едва не свалился с кровати, запутавшись в своей собственной капельнице.       Он знал и знает, кто такой Драко Малфой. Это, пожалуй, знали и знают все. И лишь одна я знаю о Малфое то, чему бы не поверил никто из этих «всех». То, что не даёт мне ненавидеть его.       Малфой пожертвовал своей кровью, рискнул своим положением, а возможно, и своей жизнью, чтобы вытащить меня из тюрьмы и подарить мне возможность жить на свободе. Впрочем, поняла я это не сразу, а оценить сумела ещё позже. Но вроде как сумела. Даже несмотря на цели, которые преследовали Пожиратели, когда развернули эту программу.       Мой метроном в груди продолжает стучать, но теперь он стучит спокойно и уверенно, лишь изредка позволяя себе срываться на загнанное стучание.       Я — Гермиона Джин Грейнджер. Я — грязнокровка, ставшая кровной сестрой Драко Малфоя.       — Грейнджер! — тявкнул из коридора Смит. — Тебя снова к телефону. На этот раз лично. Снова Мал…       Он мог бы и не продолжать. Я метнулась в кабинет.       — Д… да? — и снова я ненавижу свой голос. Какое право он вообще имеет срываться и дрожать именно в те моменты, когда мне звонит этот белобрысый…       — Грейнджер, это я, твоё исчадие ада.       — Я уже догадалась, — вздохнула я. — Чего тебе?       — Не рада меня слышать?       — Малфой, пожалуйста, давай хотя бы раз обойдёмся без твоих издёвок. И вообще, ты сам не боишься вот так звонить мне на работу?       — Во-первых, привыкни уже, ради Салазара, что ты теперь полукровка, а полукровки в нашем правовом кодексе нежелательными лицами и людьми второго сорта не являются, — Малфой был явно недоволен, но виду не подавал. Разговаривал он спокойно и миролюбиво, если не ласково. Хотя, где ласково, а где Драко Малфой… — А во-вторых, не забывай, что ты…       — Да помню я, помню! — сердито зашептала я. — Я не за себя, я за тебя боюсь, дурень!       — Это так мило, Грейнджер, я прямо растроган, — с того конца трубка ответила мягким, сдержанным, покровительственным смехом. — Ладно, к чёрту прелюдии, перейдём к делу. Прямо сейчас отдай все документы, касающиеся некого Джозиаса Гленна, Сметвику, после чего собирайся и уходи домой. Дома сиди тише воды и ниже травы, никуда не высовывайся и жди дальнейших…       — А как же моё ночное дежурство?       Это я спросила больше для приличия и сохранения профессионализма. В глубине души я уже поняла, что, раз Малфой во второй раз за день дозвонился мне на работу и требует, чтобы я ушла раньше времени, значит, дело очень и очень серьёзное.       — Твоё ночное дежурство на сегодня отменяется.       — Хотелось бы знать, в честь чего?       — Грейнджер, не строй из себя большую дуру, чем ты есть на самом деле, это слишком дешёвый фарс, — голос Малфоя становится резким и жестоким. — Ты прямо сейчас отдаёшь все документы, касающиеся Гленна, Сметвику, собираешься, уходишь домой и ждёшь. И заруби на носу, в третий раз я повторять не буду. Завтра утром за тобой придёт моя служебная машина и отвезёт тебя ко мне. Или предпочтёшь, чтобы я сам к тебе заехал?       И опять в мои уши тяжёлым, клубящимся жидким азотом вливается его усмешка. Перед моими глазами ясно всплывает портрет Малфоя: высокомерный профиль худощавого, резко очерченного лица, кривая ухмылочка на тонких, бледных губах и переливающиеся безжизненным, смертоносным блеском металла глаза.       — А… — моя попытка возразить застряла в горле на половине пути. — А как же твоя жена?       — Грейнджер, ты спрашиваешь это так, будто её мнение имеет для меня хоть какой-то авторитет, — безразлично бросил Драко с того конца. — Послушай, давай ты не будешь лишний раз усложнять существование нам обоим, а просто сделаешь так, как я предписываю, договорились?       — Может, ты хотя бы объяснишь?       — Некрасиво с твоей стороны так пользоваться моим ангельским терпением. Я же говорю, это…       — Что сделал Гленн? — впечатала я свой вопрос в динамик. — Почему твой Серпентарий заинтересовался им?       Повисло молчание, разбавляемое тихим шипением динамика в трубке нашего телефона, которое напоминало белый шум.       — Это касается моей работы, — наконец с ледяным спокойствием ответил мне Малфой. — Если конкретизировать — одного сверхсекретного дела, которое поручено лично мне. Больше я тебе ничего не могу сказать. Если и это объяснение тебя не удовлетворяет…       — Вполне удовлетворяет, Малфой. Видишь, это совсем не сложно, правда?       Шестым чувством я через трубку ощутила, как Малфой борется с раздражением.       Борьба продлилась около пяти минут. Малфой победил. Снова.       — Завтра утром я буду у тебя. Там и поговорим. Такой вариант тебя устраивает?       — Вполне. До завтра, — и я, сама не желая этого, хмыкнула.       Мой метроном в груди стучал спокойно и чётко. На Лондон хмурыми осенними дождями наваливался пасмурно-синий вечер.