Ignis Aeternus

      — Доброе утро, Грейнджер. С тобой говорит твой любимый монстр. Угадай, откуда я тебе звоню, — проговорил я в телефонную трубку, стоя у огромного окна собственного кабинета в квартире. На душе было так хорошо, что я даже на какой-то миг забыл о грядущем карнавале бутафорских чувств под названием «семейный банкет».       Да и не особо это теперь меня парило. Там будут Сабрина, Тео и Дафна с Блейзом, и возможно Пэнси. Значит, всё не так херово, как я себе до этого рисовал.       — Неужели из дома? — обворожительно засмеялась из трубки Гермиона. — А жена?       — Выклянчила денег на новое платье и уползла на шоппинг, дура, мол, надеть ей нечего.       — Вот уж действительно, высокие отношения.       — Когда ты на самом верху пищевой цепи, от высоких отношений остается одно название. И сегодня я в очередной раз в этом убежусь.       — Точно, у тебя же семейный обед. Совсем забыла.       — На фоне последних событий появилась робкая надежда, что он пройдет не так паршиво, — из меня вдруг выкатился тяжелый протяжный зевок.       — Ты что, не выспался? — осведомилась Гермиона, и я уловил, как заботливо дрогнул ее голос.       — Да я до четырёх ночи по городу мотался. Только не заводись. Была причина.       — Драко, сколько можно так себя изнашивать? Да еще и алкоголь с твоими ужасными сигаретами…       — Грейнджер, ну ты ведь сама все лучше меня знаешь. Уж лучше я постепенно убьюсь своими вредными антидепрессантами, чем в один момент съеду чердаком.       — Кажется, я предлагала тебе третий вариант, без ущерба здоровью, — проворчала Гермиона в трубку. Я представил, как она хмурится, и усмехнулся. — Ты принимал зелья, которые я дала?       Ясен цапень, нихрена я не принимал. Такая вот противная у меня натура. Уж лучше сожгу легкие и превращу печень в жировой обмылок, чем буду пить лекарства.       — Малфой, если сегодня вечером ты приедешь, я тебя убью, — пообещала Гермиона, расшифровав моё многозначительное молчание в трубке.       — Тогда готовь расстрельную команду. Как только моя благоверная напьётся, а напьётся она обязательно, я рвану к тебе. Домовики меня прикроют при необходимости. Можем провести всё воскресенье вместе, если, конечно, хочешь.       — Драко, ты же знаешь, что я всегда рада тебя видеть… — Гермиона понизила голос и наполнила его глубоким и счастливым придыханием.       — Настолько рада, что только что чуть не устроила мне секс по телефону?       — Иди ты в задницу, извращенец.       — Я не извращенец, я просто соскучился.       — Да, забыла сказать, у меня сегодня гость.       — Корнер решил во второй раз счастья попытать? — мрачно скрипнул я зубами. Настроение у меня подпортилось. Мне прекрасно известно отношение этого демагога к моей персоне, и отвечать ему чем-то другим я не вижу смысла.       — Нет, он просто принес мне продукты.       — И вместе с ними очередную страшную правду о нашем поганом режиме?       Гермиона на том конце утвердительно замолчала. Она знает, что единственная причина, по которой я все еще не посадил этого когтевранского придурка, кроется в ней. Без Корнера Грейнджер схиреет на работе от атмосферы всеобщего равнодушия.       — Зря я распорядился снять с него надзор, — сказал я довольно мирно. — Прилип, как бундимун к стене. Как считаешь, это ревность?       — Думаешь, у тебя есть повод для нее?       — Уверен, что нет, поэтому и спрашиваю.       — Не знаю. Но у меня есть хорошая новость. Мы с Майклом готовим ирландское рагу.       — На «Гиннессе»? — мой аппетит преодолел расстояние между отметками «ноль» и «сто» в один прыжок.       — Обижаешь.       — Грейнджер, ну нельзя так искушать. Я ведь сорвусь и приеду прямо сейчас.       — Лучше приезжай после обеда. Порадуй родителей. Они ведь тебя любят.       — Исключительно как продолжателя нашего великого, чистокровного рода.       — Не будь таким занудным циником, тебе это не идёт.       — Тебе не идёт быть вечным адвокатом дьявола, но я же молчу.       — Когда у тебя твой обед?       — Часа через два отправляемся, если эта сучья барахольщица опять не застрянет в модном бутике. Жди после восьми вечера.       — Я жду тебя всегда, — произнесла Гермиона тихо и нежно. — В любое время и в любом месте.       — Мне таких приятных слов даже мать ни разу в жизни не говорила.       — Люблю тебя.       — Взаимно. До скорой встречи.       Я отложил телефон, подошел к пузатому палисандровому шкафу и открыл его. Умничка Фестер. Отличный костюм подобрал: строгий, элегантный, ониксово-черного цвета с матовым, металлическим отблеском. Самое то для семейных посиделок в родном Мэноре.       Я оделся, переобулся в начищенные черные туфли, прошел по кабинету в сторону окна, распахнул его навстречу голубовато-золотистому утру субботы, уселся на подоконник и с наслаждением закурил. Спешить было некуда.       Первая утренняя затяжка всегда самая сладкая и бодрящая, неважно, куришь ты дамскую дребедень или такой вулканический пепел, каким нафаршированы мои «тысячелетние» сигареты. Как же хорошо, мать моя из благородного семейства Блэков!       Гермиона ждет вечером. Значит, единственный спасительный маяк в этом бескрайнем, бурном и коварном море моего быта всё еще освещает мне путь к безопасному берегу. Значит, моё увлекательное в кавычках плаванье продолжается.       Рожденный ползать летать не может. Враки. Летать может каждый. Надо только найти что-то, ради чего стоит этому научиться. А одушевленное это что-то или нет, особой роли не играет. В современном мире одушевлённое вымирает быстрее, чем в своё время вымирали птички-сниджеты.       — Убери лапы, Муха, старая ты дура! В уме ли ты вообще? Хватать такую прелесть своими грязными ветками! А ну брысь! — раскатилось визгом по всему дому из коридора так, что долетело даже до моего кабинета, от пола до потолка состоящего из шумоизолирующих материалов и находящегося под самыми мощными заклятиями тишины.       Благоверная вернулась. Значит, полёт временно переносится. Ради этой мыши я точно никуда летать не собираюсь. Даже ползать ради нее не стану. Пусть она передо мной ползает, ей это нужнее.       Как-то в этот раз быстро она управилась. Подозрительно…       — Драко, я вернулась!..       Какая досада. Я так надеялся, что ты заблудишься в этом супермаркете и умрёшь. Или, на крайняк, угодишь под автомобиль.       — Ты уже готов, дорогой?       Ишь ты! «Дорогой»… Солнышко моё, которое без слез ни лицезреть, ни слушать невозможно, ты для меня еще дороже. Правда, исключительно в финансовом плане.       — Спасибо, что подвёз, Эгмонт. Ты просто…       Стоп!.. Эгмонт?! Эгмонт Лестрейндж?! Астория привела этого паскудника в мой дом?! Она там что, в край оху…       — Доброе утро, братец, — мягким, медовым голосом поприветствовал меня Глава тайной полиции Тёмного Лорда. — Извини, что без приглашения. Возвращался с парада на машине и увидел твою Асторию, решил помочь по-свойски. Кстати, тебя что-то на параде видно не было. Почему так?       — Чтобы ты спросил, дорогой кузен. Я сегодня работал до четырёх ночи, — выдавил я, прожигая неживые, матовые, масляно-коричневые глаза Эгмонта своими ртутными так, чтобы проделать ему дыру в затылке. Нахально-развязный, не лишенный кричащей привлекательности законченного ублюдка, с темно-алым, прилизанным «андеркатом», с заостренным, как нож и угловатым, как истукан с острова Пасхи, лицом, в дорогом, сером костюме с жемчужно-белой сорочкой, с двумя золотыми браслетами и цепью на смуглой, загорелой шее Эгмонт в этот раз под моим взглядом продержался чуть дольше — почти восемь минут.       Я вообще поражаюсь, как этот напыщенный хрен пролез в карательные органы. Быть продюсером какой-нибудь дерьмовой певички или визжащего в микрофон свои вирши среднего пошиба, педерастичного секс-символа малолеток ему бы пошло куда больше. Но он шеф тайной полиции. Злобный, как его мамаша, хитрый, как его папаша, и ненавидящий меня еще сильнее, чем издохший братишка.       — У тебя ко мне какое-то дело? — поинтересовался я. Эгмонт скосил свои кошачьи глаза в сторону. Спасовал, сучонок. Не выдержал моего взгляда. Правильно, знай своё место.       — На пару минут, не более. Пройдём в столовую? А Тори пускай собирается на ваш семейный праздник. Сегодня Селвин и Роули вернулись с передовой. Взяли Тэмворт, Личфилд, Каннок-Чейз и Южный Стаффордшир. Еще немного, и Орден останется без Чешира.       Молодцы Селвин и Роули. Орден останется без Чешира, а мы останемся без кучи здоровых и сильных ребят. Как будто я не знаю, как эти мудаки воюют.       — Так какое у тебя ко мне дело на пару минут? — сказал я чуть менее терпеливо. Этот дегенерат пробыл в моем domus propria всего несколько мгновений, а мне уже охота вышвырнуть его прочь и окурить квартиру благовониями.       — В Катти-Сарке этой ночью взорвался дом. То ли особо устойчивое Адское Пламя с функцией самоликвидации со временем, то ли огненный артефакт. И там нашли останки двух тел. Сгорели начисто.       — И что, Эгги, ты приперся ко мне за консультацией? Своим умом уже не справляешься? — осклабился я, плеснув себе стакан огневиски. Эгги, видимо, ждал, что я предложу выпить и ему. Не дождался, убожество чистокровное.       — Туше, кузен, — хихикнул он, всеми силами скрывая свою уязвлённость. — На самом деле, это дело касается тебя напрямую. Знаешь, что там за дом сгорел?       — Порази меня.       — Дом Яксли. И что-то мне подсказывает, что останки принадлежат Мелиссе Яксли и ее сыну Тиму. Тебе есть что сказать об этом?       И замолк. Ждал, видимо, что я удивлюсь или испугаюсь. Снова не дождался. Я в его сторону даже не высморкался.       — Нет человека, так и нет проблемы, — отмахнулся я. — Значит, казним на двух человек меньше. Или ты ждешь комментариев по поводу того, кто мог это сделать? Ну тут прости великодушно, уголовные преступления не моя территория. К тому же у меня законные выходные, сам милорд разрешил. Еще вопросы, Эгги?              Эгги смотрел на меня с жалкой, радушно-бессмысленной улыбкой, но глаза его так и пульсировали ненавистью. Хавай, скотина. Жри и улыбайся. У тебя другого выбора нет. Сейчас я почти на самой вершине пирамиды, а ты у её подножья. Стоишь и терпишь, как я плюю тебе на голову. И будешь терпеть, пока не начнётся передел власти.       Я прекрасно понимаю, что при первой же представившейся возможности Эгги первым станцует у меня на крышке гроба. Хотя нет, первой он пустит станцевать свою мамашу, мою пришибленную тетку Беллатрису, которая ненавидит меня. За их поругание перед Тёмным Лордом, на которого она молится, за то, что я возвысил свою семью и не дал им окончательно вырезать маглов и грязнокровок. И за Озула. Я любую из рук на отсечение дам, что Рабастану этого ублюдка родила она.       Вот они, издержки чистой крови. Брат трахает сестру, отец трахает дочь, сын трахает мать — и весь этот конвейер кровосмешения нужен исключительно во имя великой и благородной идеи репродукции кристально чистокровных волшебников.       Finis sanctificat media. Цель оправдывает средства.       Плевать, с каким генетическим сюрпризом в этом случае родится чадо — с синдромом Дауна или раком крови. Зато чистокровный. Сколько я на своей памяти повидал таких ретардов — пересчитать невозможно. Да и неохота пересчитывать. Мне монстриады в жизни и так хватает по самые ноздри.       Вот за что я до гробовой доски благодарен родителям — в вопросе репродукции они работали на качество, а не на количество. Произвели на свет такого замечательного меня, пусть и с жуткими ртутными глазами, и баста. То ли мама сказала отцу, что больше не хочет детей, то ли это было их совместное решение, дабы дать мне максимум любви и тепла…       И ведь дали, отрицать не стану. Особенно мама. А взамен во имя служению догмам чистокровности забрали самую малость — часть детства и практически всю мою юность…       — Нет, это всё, — наконец медленно высказался Эгги. — Спасибо, что уделил мне время. Не смею больше задерживать. Да, по поводу смерти Мелиссы и Тима Яксли — если хочешь, я доложу от твоего имени.       — Мне пока внештатные ординарцы без надобности, Эгги — с учтивой ядовитостью ответил я, проводив Эгмонта до двери. И добавил. — Еще успеешь…       — Хорошего дня, кузен.       — И тебе не хворать. Привет родителям, особенно тёте Белле. Передай, что я непременно ее навещу. На годовщину казни Озула…       Эгмонт поёжился, его костистые плечи дернулись. Мы расстались, не пожимая рук. Лично для меня и этой нарочитой вежливости предостаточно.       — Ну где ты там? — капризно надула карминовые губки Астория. Она уже успела сделать причёску, накраситься и надеть новое платье — эффектную обертку бирюзового цвета из натурального шелка. — Ты готов? Как я выгляжу, кстати?       Да насрать мне, как ты выглядишь, вот честно. Ты для меня будешь хорошо выглядеть только в одном платье — в белом. И желательно в белых тапочках.       — Еще раз ты притащишь в мою квартиру этого сукина сына, и я вас обоих на улицу вышвырну, — пригрозил я ей страшным в своей холодной уверенности голосом.       — Да он просто подвез меня на машине, ему было по пути! — заблажила Астория. — Чего ты сразу на меня бочку гонишь?!       — Я тебе всё сказал. Имеешь уши — постарайся услышать. Нет — будешь ночевать на теплотрассе, с гринвичскими бомжами.       — Какая же ты скотина.       — Повторяешься.       — Мерлин, ну за что мне такие мучения?! Ну почему я должна идти на наш семейный обед вместе с этим козлом…       — Потому что это мой семейный обед, и без меня твою дрянную семейку к Малфой Мэнору бы на пушечный выстрел не подпустили. Кроме Дафны, потому что она училась со мной на одном курсе.       — Не смей оскорблять мою семью! — взвизгнула моя благоверная. Моё хищное, ненасытное эго радостно заурчало.       — Твоя семья жрет у моей с руки с момента нашей женитьбы. Так что я имею право говорить про вас, паразитов, всё, что считаю нужным. Разговор окончен.       Обиженная, белесая от злости Астория шагнула ко мне и вложила свою лапку с когтистым маникюром в мою. В глаза мне она старалась не смотреть             Из моего ближнего круга безболезненно и продолжительно смотреть мне в глаза могут только отец и Гермиона. Отец по той причине, что глаза у нас почти одинаковые, и ворон ворону глаз не выклюет. А Гермиона…       Свистящий, резкий хлопок трансгрессии, несколько кувырков в пространственной центрифуге — и вот к нам по осенней аллее уже спешат домовики.       Мэнор вздымался в небеса громадным, тёмным кенотафом моему некогда счастливому детству и красочной юности, которой не было.       Я дома.

***

      — Вот и брат мой родной от мамы другой! — с порога встретил меня Тео своими объятиями. Как всегда чистенький, аккуратный, без единой мятой складочки на смокинге в цвет зеленой анаконды с алой розочкой в бутоньерке или торчащего темного волоса на голове, он напоминал молодого мафиози.       К моему огромному счастью, Пэнси тоже была здесь. Оказавшись в ее объятиях, я вздохнул с облегчением. Она окончательно вытравила из себя следы кокаина моим зельем и выглядела в своем серебряно-синем платье с открытыми плечами настолько прекрасно, что Астория, обнимаясь с ней, заметно надулась. Она реагирует так на всех красивых девушек возле меня. Ревнивая, злобная сука, из себя не представляющая ровным счетом нихера даже в плане секса.       — Круто, что вы все-таки приехали, — пылал радостным благодушием Тео, когда мы входили в дом. — Мама на кухне, домовикам последние указания насчет десерта отдает. А мистер Малфой еще в Лондоне.       Я едко усмехнулся в усы. Вот она, разница между моими родителями. Если мама почти всегда ласковая и добрая, даже слишком, то у отца не то, что ласки, у него снега зимой не выпросишь. Мама и мистер Малфой.       — А мои где? — Астория оглядела обширную гостиную, посреди которой уже зеленел скатертью стол из камерунского эбена.       — Гринграссы и Блейз еще не приехали, — пояснила Пэнси. — А Сабрина…       — Вы посмотрите, кто упал к нам с неба! Мой ненаглядный кузен! Как же теперь этот режим справится со всеми внутренними врагами, если перквизитор Малфой в кои-то веки предпочел семью работе?!       — Никак не справится. Ждите государственный переворот завтра утром, леди Сабрина, — бросил я, глядя, как моя любимая двоюродная сестрёнка спешит ко мне, звонко цокая каблучками черно-золотистых туфелек по полу. Стройная, легкая, как перо авгурея, в черной юбке, подчеркивающей ее сексуальные ноги в темных колготках и модной, черной блузке с белым воротом Сабри бросилась мне на шею и поцеловала в скулу так горячо, что едва не свалила на пол.       Бездна, в которую я ежедневно смотрюсь, растет с каждым днем. Усталость и неприязнь почти ко всему вокруг множатся во мне, как раковые клетки. А Сабри остается таким же лучиком счастья в угрюмом Мэноре. У нее были искрящиеся, золотые волосы, обворожительно открытое, умное лицо и огромные серые глаза. Только не такие стальные и мертвые, как у отца, и не такие жгуче-ртутные, как мои. Серость глаз Сабри оттеняла живительная зелень, что делало их похожими на драгоценный змеевик.       — Я так рада, что ты здесь, — прошептала Сабрина мне в грудь. — Навещай меня почаще, братик. Пожалуйста.       Да, Малфои могут быть душевными и живыми. Именно за это я особенно сильно люблю Сабрину. И любого, кто попробует ей навредить, я разорву в мельчайшие клочья и истолчу в костную муку.       В этот момент в гостиную поперли домовики, накрывающие на стол. Чего тут только не было…       Кроваво-снежные крабы, зажаренные сосиски, два пухлых «Веллингтона», яйца по-шотландски, мясо в панировке, ростбиф, целый чан супа чаудер, рыба и мясо всех видов, домашний хлеб…       Да еще и Грейнджер обещала мне ирландское рагу. Чувствую, что сегодня меня разорвёт от переедания.       — Эй, Брэгг! — гаркнул я нашему старшему домовику, коренастому, деловитому и круглому, с головой похожей на большой ушастый гранат, который тащил к столу алкоголь. — Оставь нам с Тео бутылку огневиски, кровь разогнать.       — С какого это лешего только вам с Тео? — уперла руки в боки Пэнси.       — Вот именно! — наморщилась Астория.       — Что за дискриминация по половому признаку? — расхохоталась Сабрина.       — Никакой дискриминации. — заверил всех Теодор, откупоривая бутылку с бронзово-пламенной живительной влагой. — Просто тебе, Пэнс, такое нельзя по здоровью, ты, Сабри, еще маленькая, а Тори…       — А Тори рылом не вышла такое употреблять, — и вновь я насладился тем, как оскорбленно дуется моя женушка. Не скрою, это было грубо и жестоко. Но мне было плевать. Пусть отыгрывается за все потраченные на нее деньги и нервы.       — Ну что вы за люди! Еще за стол сесть не успели, а они…       — И тебе здравствуй, мама.       Мать в самом обычном чёрном платье поцеловала меня. Мне стало неловко и больно. Какой она была красавицей десять лет назад и какой бледной тенью себя прежней она стала сейчас. Казалось, что на ее бледном, восковом лице живыми остались только огромные глаза, светящиеся так, как могут светиться лишь глаза матерей.       А тут и отец вернулся. Крепко пожал мне руку, сухо кивнул Астории, которая уже разинула свой напомаженный рот, чтобы пожаловаться, сел во главу стола и замолчал. Типичный мой папаша.       Камин в глубине гостиной всколыхнула токсично-изумрудная вспышка Летучего Пороха. Это были Блейз и Дафна. Забини был одет в гранатово-бордовый костюм, тащил с собой пузатую бутылку домашнего вина и был в отличном расположении духа, несмотря на пухлый синяк на скуле. Увидел Нотта, поёжился, рассмеялся. Оба пожали руки, будто и не было никакого кокаина вчера вечером.       А рядом с Забини ещё одна сестра моя — холодная, безупречная красавица с короной серебристых волос, жемчужинами зубов, окаймленными алыми губами и глазами в цвет зимнего океана. Обтягивающая черная водолазка с высоким воротником и сердцевидным вырезом прямо в выемке между грудями, черные брюки с иридиевой цепью на поясе, высокие сапоги с набойками на каблуках и кожаная курточка сидят идеально, а в вырезе мой подарок еще со школьных времен болтается — большой, сияющий кулон из огромного бриллианта.       Вот я всё спрашиваю непонятно кого, мол, почему предки не женили меня на Дафне. А теперь сам отвечаю на свой вопрос — мы с ней непозволительно похожи.       Две красивые, злые, эгоистичные акулы, которые не чувствуют боли. А две акулы в одной бухте сроду не уживутся, особенно в голодные годы. Сожрут друг друга и не подавятся.

***

      — Драко! Тысяча чертей! — ахнула Дафна, обдав меня благовонием дорогого парфюма с хвойными нотками и приятного, терпкого табака. — Да на тебя без слез не взглянешь! Ты чего так исхудал?       — Сестру свою спроси, — отшутился я. — Наберешь с ней вес. А ты что сегодня, без моих родных до боли тещи и тестя?       Дафна неотразимо расхохоталась. Сабрина смотрела на нее в оба своих серо-зеленых глаза. Она обожала Дафну и часто пыталась ей подражать.       — Ой, это просто комедия! — смеясь, поведала Дафна. — Представляешь, отец запретил мне идти в таком виде на обед! Ну, я-то не Тори, мне его запреты что дракону Ступефай. Так этот хрыч объявил, что, если я не оденусь как положено, они с матерью никуда не пойдут! И я в ту же минуту рванула за Блейзом! Мне эти развалины музейные на работе хуже лирного корня надоели. Ну что ты смотришь на меня, дракон мой ненаглядный? Соскучился?       — Есть такой грех, сестра, — сокрушенно признался я. Дафна обвила мою шею руками.       — И я соскучилась, Драко. Давай поцелуемся. Помнишь, как тогда?       — Осторожно, Дафни, твоя младшая сестра здесь рядом.       — Ну пусть опять предкам поплачется, рискнет жизнью. Если честно, я с каждым годом всё яснее ощущаю, что она приёмная. Ха-ха-ха-ха-ха-ха…       Целовалась Дафна как и прежде, сногсшибательно. Гибкая как тропическая куфия, прильнула она ко мне своим телом, закогтила мою шею ногтями с дорогущим маникюром и так припала к моим губам, вталкивая свой влажный и нежный язык в мой рот, словно собралась в меня целиком заползти. И стало мне одновременно хорошо и больно…       Это Дафна только снаружи такая хохотунья и шутница. А внутри у нее пепел, тлен, вулканическая тефра гнетущей, смертельной тоски. И какой придурок придумал уместить всю громадную, черно-фиолетовую, мучительную грусть нашего мира в этот безвкусный и официозный термин «депрессия»?!       Что может быть хуже, чем бесконечная Тропа Скорби, которую тебе предначертано пройти в полном одиночестве?       Все мы идем этой тропой, но каждый по отдельности и со своим крестом. У Пэнси это липкий, кусачий страх за себя и нас с Тео, у Блейза — безвыходная апатия зажравшегося и обленившегося хищника, у Тео — психологическая дилемма между инстинктом самосохранения и нашей дружбой, у Дафны — одиночество, приправленное ежедневным блевотным созерцанием ужасов нашей ведомственной психушки. Такая красивая, умная, живая — и работает там главным врачом. Представлять не хочется.       Астория, сестренка ее, супруга моя опостылевшая, тоже этой тропой идёт. Идёт и терпит моё язвящее равнодушие. Сволочь я, конечно. Могу ведь быть к ней поласковее, но не хочу, ибо не люблю её и не вижу в этой ласке выгоды для себя.       Хрестоматийная слизеринская меркантильность, доведённая до абсолюта. Интересно, у кого этот абсолют выше, у Астории или у меня?       А мой крест — критический упадок сил и порожденный им всепожирающий антагонизм ко всему вокруг. Всё достало, всё опротивело. Вся эта дешевая, заплесневелая благопристойность нашего мира, вскормленная чужими смертями и кровью наших врагов. Кто они эти враги? Они сейчас с нами в одной комнате или нет?       И сам я себе страшно опротивел. Ничего нет мерзопакостнее желания жить, когда жить становится невыносимо. Когда свежий воздух обращается табачным дымом, половина всей жидкости в организме — спиртом с примесями, и держит тебя над бездной один-единственный трос, имя которому…       — Видишь, Драко. Я оказался прав. Твоя способность любить…       — Провалитесь вы к дьяволу со своей любовью, профессор. Мне и так хреново.       — Я знаю, Драко. Я знаю, мальчик мой. Но ты обязательно справишься. Ты сильный, ты умный. Ты сделал правильный выбор…       — Вы этого знать не можете, вы умерли!       — Это правда. Но что если я скажу тебе, что только дойдя до крайней точки…       — Можно познать жизнь? Херня! Я помирать не собираюсь! Я жить хочу, профессор! Как вы не понимаете?       — Я и не предлагаю тебе смерть. Драко, не говори на языке Тома Реддла, ты в тысячу раз умнее него. И знаешь, что смерть…       — Давайте уже садиться! — скомандовал отец. — Развели тут антимонии!       — Мистер Малфой, мистер Малфой! — заныла Астория, первой метнувшись к столу. — Я вас очень прошу, повлияйте на Драко! Я уже не знаю, что делать! Дома не ночует, пьёт, на меня срывается…       Нет, сучья ты дура, это еще не срывы. Не приведи Мерлин тебе хотя бы раз узреть, как я срываюсь по-настоящему.       — Ну, Тори, если твой муж пьёт и дома не ночует, то это с тебя надо спрашивать, — захихикала Сабри, плюхаясь за стол. Моя героиня, — Может, ты благоприятную атмосферу дома убиваешь.       — Я? Убиваю? — плаксиво скривилась Астория. — Да он сам кого хочешь убьёт!       — Хватит, Астория, — оборвал ее отец спокойно и безэмоционально. — Мне это неинтересно. Не тащи сюда сор из своей избы…       — Понравилось? — тихо спросила Дафна, улыбнувшись алым сердечком своих губ.       — Ди, ты извращенка, — сделал я ей комплимент. Вновь засмеялась Дафни, обвила меня за руку, повела к столу.       — Знаю, Драко, мы с тобой оба извращенцы. Поэтому тебя с Асторией и спутали. Мы бы такой маховик разврата запустили, представить страшно.       — А чего с Забини не запустишь? Он тоже извращения любит. Его рассказы послушаешь…       — Ты ему больше верь, балбесу этому. Вообще у нас, если так посудить, три пары. У Тео с Пэнс идеальная, у меня с Блейзом комическая, а у тебя с…       — А у нас трагическая, — ввинтилась в нашу пару Астория, протянув ко мне руки. — Спасибо, сестренка, можешь отпустить его.       — Руки убрала, — рыкнул я на нее сквозь зубы и приземлился направо от отца.       Наконец расселись. Отец во главе стола, налил себе водки, положил мяса, стальными глазами как револьверными дулами весь стол обвёл. Мама слева — спокойная, даже улыбающаяся, почти вся семья собралась. Спасибо, что хоть без Гринграссов и, тем более, Лестрейнджей сегодня, мне одного Эгмонта за глаза хватило.       Справа — я, мрачный, злой, угрюмый. Есть почти не хочется, только выпить. Хорошо хоть рядом не женушка отбитая, а Сабрина. Дышать легче.       Астория напротив меня, глазками своими то Дафну, то Пэнси сверлит. Злится, ревнует, знает, что я с ними обеими спал по несколько раз, а с ней только дважды. Дать бы ей в морду, да мне воспитание не позволяет.       Дальше с моей стороны Тео и Пэнси. Идеальная пара. Пожалуй. Оба друг за друга переживают, волнуются. Для Пожирателей смерти и слизеринцев это уже считается любовью.       Блейз и Дафна со стороны Астории. Забини предусмотрительно сел между девчонками, чтоб не передрались. Вот оно, обострение родственной любви, мать его.       Небольшой, почти уютный пир во время Чумы. Пикник на обочине бесконечной Тропы Скорби. Перезвякиваются приборы, тарелки, бокалы, как церковные колокола, испускает вкусный чад остывающее горячее.       Чокнулся, выпил сначала со всеми за семью, закусил мясом, крабами, сыром, потом с отцом, потом с Теодором, потом с Блейзом, потом еще с кем-то, потом снова закусил. Голову окутал расслабляющий, ровный гул, будто самолёт завёлся. Фиолетово-синий туман отделил меня от моей родни, их чавканья и разговоров, которые я теперь мог слушать вполуха.       Блейз размахивал лопатами своих рук перед Теодором, что-то втолковывал ему, старался. Нотт время от времени пялил в него скучающий болотно-зеленый зрачок и вежливо молчал. Забини мог распинаться как угодно, мой сводный братец ничего не забыл. Ни кокаин, ни истеричные страдания Пэнси в гримёрке.              — Вот я о том тебе и говорю, старик! Наша современная жизнь протекает на стыке двух миров: мира процессов и мира вещей… Сам посуди…       — Сам придумал или где-то вычитал? — засмеялась Пэнси.       — Да почему сразу придумал? — опечалился Блейз. — Вы вдумайтесь! Мы все включены в мир процессов, а мир вещей диктует нам условия этих процессов! Ну сами посудите, мы же все тут умные люди!       — Это правда, Блейз. Мы все тут люди умные, — вынырнул я на минуту из своего хмельного, лазоревого марева. — Но вот всякую псевдоинтеллектуальную херню ради того, чтобы умом покрасоваться, городишь только ты. Давай лучше выпьем.       Тео прикрыл болотные глаза, провел по черным волосами крепкой, суставчатой рукой.       — Лично моя жизнь протекает на стыке мира вещизма и мира процессуального права, — заключил он. — Потому что я слизеринец на секретной службе Его Величества. Драко, плесни и мне.       — Дафни, детка! — воззвал Блейз к последнему своему оплоту, единственному человеку, который мог его поддержать здесь. — Ну хоть ты им скажи! Они мне не верят!       А Дафна лишь улыбнулась и сунула ему в широкий, толстогубый рот кусок соленой рыбы.       — Тщательно прожуй, а то подавишься, — просюсюкала она. — Ты мне жующим и молчаливым гораздо больше нравится, интеллектуал мой любимый.       Мы с Тео так со смеху и покатились.       Мама о чем-то негромко переговаривалась с Сабриной и Асторией. Сабрина что-то изредка отвечала, а Астория всё больше слушала. Перечить моей матери она никогда не посмеет.       Вдруг нацедила моя ненаглядная супруга себе стакан огневиски почти до краёв (а судя по лицу ее, набралась она знатно), опрокинула в себя, не закусив, зажмурилась, коротко всплакнула от огненной горечи внутри и выпалила.       — Нет, мама, зря вы Сабрине мозги пудрите. Нет больше никакой любви. Мужчинам стало не до этого. Ни сил у них, ни времени на любовь не осталось. По-настоящему любить может только безработный лентяй. Но такого ведь ни одна женщина не полюбит…       У меня от таких откровений чуть стейк в горле не застрял. Ай да Астория, ай да супруга. Вот это врезала правдой жизни по ушам. Учись, Забини, губошлёп ты черножопый.       Но ведь Гермиону то я люблю. И она меня любит. Или нет? Или это очередная симуляция, вынужденное соответствие предлагаемым нам ролям?       А у отца настроение сегодня, похоже, было неважное, поскольку после нескольких бокалов огневиски, он вдруг нахмурился и горестно провозгласил.       — Вот жизнь настала! Разброд сплошной! Вышел я сегодня речь произнести перед народом этим проклятым на площади. Смотрю — все глаза распахнули, лица тупые, бездушные. Так и слушали. И под конец: ура-а-а-а-а! Как будто под Империусом все находятся! Я ведь не про войну даже говорил, а про них, несчастных! Слушали и не слышали! И милорд явно недоволен речью остался! Куда идем, куда катимся? Куда ведём, да и кого? Как же заставить людей хоть немного думать и верить?!       Сабрина хмыкнула, ресницами пушистыми дернула.       — Дядя Люциус, верить и думать человека заставить нельзя. Я понимаю, вы сейчас мощное государство выстроили, но такое даже ему не под силу. И не под Империусом они, а под страхом. Боятся они вас. Бояться вы всех научили, а вот верить и думать…       Да что за вечер сегодня такой. Сначала женушка правду-матку с плеча про любовь рубит, теперь сестренка младшая истины прописные вещает. Куда я попал? Мой ли это дом? Что происходит?       — Да ты-то уж помолчи, Сабри, — махнул рукой отец. — Много ты в этом смыслишь.       — А ты ей рот не затыкай, — вдруг потребовала мать жестким, непохожим на ее голосом. — И всё она правильно сказала. Воспитали народ одним кнутом, а теперь понимания от них ждёте.       — Ну-ну, Цисси, — прошипел отец. — Опять я плохой, всё правильно. Плохой, потому что тебя прикрываю всё это время и ошибку твою под Хогвартсом. Кстати, у нас тут еще один важный государственный человек сидит. Эй, сынок! Ничего не хочешь со своей стороны добавить?       Напряжение жгутом перетянуло мне кадык. И кулаки сами собой сжались. Но ответил я спокойно, без сердца и лишнего шума.       — А ты не ори. Правду мать и Сабрина сказали. Мы с тобой из народа скот сделали, запугали до смерти. Пусть не по своей прихоти, пусть с подачи того, кто сверху сидит. И ждать теперь от народа этого какой-то отдачи абсурдно. И отвечать нам за это в любом случае придётся.       Отец посерел лицом, успокоился. Видимо, понял, что на пьяную голову что-то не то наговорил. Только добавил утомленно.       — И кто же нас, сынок, судить будет, если все мы круговой порукой связаны между собой? Как народ нас судить собирается, если мы такие страшные?       — А нас не народ судить будет, — прямо ответил. — А само время. История. Грядущее всегда громче и безжалостнее прошлого. Спасибо, мам, всё было очень вкусно. Я покурю пойду…

***

      Я вышел в сад, уселся на нагретых ступенях, закурил. Перед глазами стоял студеный, белый пруд, деревья, шелестящие последними сухими листьями. И белые призраки павлинов, плавающие среди затхлых изгородей.       Муторно на душе у меня стало, тревожно. К чему отец про это речь завел? Неужели сам в режиме разуверился? Не верю.       За спиной раздались осторожные тихие шаги. Сабри. Ее лёгкую походку я везде угадаю.       — Вот и поговорили, — бесцветным голосом сказала она и села рядом. — Там твоя, похоже, накидалась. Блейз ее увел, — Сабри помолчала немного и вдруг зашептала. — Братик, можно я тебе скажу? Я это с тетей Цисси обсуждала, да благоверная твоя встряла.       — Что, мальчика себе нашла? — ну разумеется я всё сразу понял. Матери про любовь к отцу разговаривать бессмысленно, у них уже и любви никакой не не осталось, одна застарелая привычка. А если бы речь про меня зашла, Сабри бы мою персону грудью кинулась защищать.       — Угадал, да? — проворчала Сабрина.       — Проанализировал и сделал выводы. Долго бы я на своем месте просидел, одними догадками оперируя. Кто он?       — Он бывший военный, сейчас заканчивает университет. Я вас познакомлю. Только есть одно «но»… — Сабрина подняла на меня просительный взгляд, мол, пожалуйста, догадайся сам.       И я догадался. Догадался — и тревога только усилилась, налилась пульсирующим, тянущим напряжением, как свежий фурункул.       — Он ни разу не чистокровный.       — Да. Он искуственный полукровка. Попал под твою программу одним из последних. Но я не знаю, как об этом сказать дяде и тёте. Они ведь не обрадуются.       — Совершенно не обрадуются. И ты хочешь, чтобы я выступил в защиту твоего кавалера?       Ответом было утвердительное молчание, полное болезненной мольбы. Да уж, не было печали…       Сабри не умеет любить и ненавидеть наполовину. Только полным сердцем. И идет она в обоих этих чувствах до точки невозврата. А значит, мне, как добросовестному старшему брата, предстоит миссия защитника и охранника.       Так. Спокойно. Прежде всего надо выяснить, кто он, пробить всю информацию, благо, мне это сделать проще простого, раз он был в программе. Потом личная встреча: присмотреться, пообщаться, проанализировать. И только потом делать какие-то выводы. Иначе никак. Если окажется, что человек хороший, надежный, то совет да любовь. А если нет…       — Хорошо, я постараюсь тебе посодействовать, — кивнул я, но так, для виду. Не успела Сабри радостно кинуться мне на шею, обдать меня волнами своей детской, кипучей радости, как я тут же добавил. — Но прежде всего я должен всё разузнать про твоего благоверного. Если он хороший человек…       И сразу потухло ликующее личико моей кузины, словно перекаленная напряжением лампочка лопнула в тёмной комнате. Ушло счастье, пришла глупая, непонимающая обида, вот-вот грозящая переродиться в совсем уж дурацкий вопрос «зачем?».       — Скажи, — сказала Сабри, — а что ты подразумеваешь под хорошим человеком? Ну, в какой это системе координат? В лично твоей или вашего режима?       Да, Сабрина нынешний режим не сильно жалует. В силу возраста, или по какой-то идеологической причине — не суть важно. Она его так и называет в диалогах со мной и отцом — «наш режим». Называет без презрения, без ненависти, просто как факт обозначает. И моя должность старшего перквизитора возводит между нами непробиваемую, плотную стену, которую можно снести только вместе этим самым режимом треклятым. Но при всей моей любви к Сабри, я к этому не готов.       Как минимум, пока…       — Сабри, ты сама прекрасно знаешь ответ на свой вопрос, — сухо отчеканил я. — Давай ты не будешь лезть в бутылку, у меня совершенно нет настроения сегодня с кем-то препираться, тем более с тобой. Можешь облегчить мне задачу и назвать его имя.       Сабрина смотрела на меня невидящим, пустым взглядом. Похоже, она ждала не этого. Ну, что поделать, кузина. Твои ожидания — твои проблемы. Факт наличия в родственниках главного государственного карателя всегда сопряжен с некоторыми… особенностями.       — Его зовут Умберто Эванс, — наконец пролепетала Сабри. — Больше я ничего тебе не скажу.       — Больше и не надо. Спасибо. И не смотри на меня так. Ты прекрасно знаешь, что…       — Это твоя работа, я знаю. Но сегодня я почти поверила, что ты способен хотя бы ненадолго предпочесть работу своей семье.       Дурочка моя несчастная. Как многого ты не знаешь, о скольких вещах не имеешь представления. Если бы я хотя бы раз предпочел работу своей семье, никакой семьи бы у меня не стало. И тебя бы не стало. Я дал посадить себя на цепь не ради статуса и денег. Я сделал это ради…       — Я очень люблю тебя, Драко, — шептала Сабрина. — Но порой я ловлю себя на мысли, что ты абсолютно бессердечен. Ты уже не человек, но и еще не машина. Для человека ты слишком бездушный, для машины слишком широко мыслишь. Ты… Я не знаю… Ты напоминаешь какую-то одушевленную гильотину. И это пугает меня.       — Тебе нечего бояться, сестренка, — попробовал я ее успокоить. — Я всегда на твоей стороне.       — Не надо лгать, Драко. Ты на моей стороне лишь до того момента, пока я не выпаду из координат вашего режима.       — Ну с какого рожна ты это взяла?       — Я читала в газете про взрыв в Катти-Сарке и гибель ребёнка… Скажи, это ты сделал?..       С неба спустился вечерний холод, выдворяя алкогольную одурь из головы. Недокуренная, вороная сигарета в моих руках дотлела до фильтра. Я испепелил ее, сжав в кулаке, и посмотрел в серо-зеленые глаза Сабрины. А она посмотрела в мои. Без страха, без заискивания, но с огромной болью. Так обычно смотрят на умирающего родственника, которому осталось недолго.       Но я же еще жив. Ведь жив, правда? Или ко мне этот термин больше неприменим?

***

      — Вот ваши новые паспорта, документы и деньги. Портал перенесет вас в Южную Америку, в Чили, город Коронель. Забудьте ваше прошлое, забудьте о существовании Великобритании, и в первую очередь — забудьте о фамилии Яксли. Вы поняли?       — Да… Да… Спасибо вам огромное, мистер Малфой! Тимми! Тимми, скажи мистеру Малфою… Но… Как же мой муж? Что будет с ним?       — Мелисса, я же сказал, забудьте о том, что у вас был муж! Это он и его семья чуть не погубили вас! Это из-за них я сейчас совершаю должностное преступление и превышаю свои полномочия!       — О чем вы?..       — Мне приказали арестовать и казнить вас с остальными Яксли. Вместе с вашим сыном…       — О Мерлинов корень…       — Достаточно эмоций. Вам пора.       — А как же…       — Вас встретит мой человек. Он будет в синей рубашке и шляпе, на шее ожерелье из акульих зубов. Он поможет. Вот твой портал, Миллисента.       Мелисса Яксли, она же Миллисента Булстроуд в девичестве, в удивлении выпучила на меня свои выпуклые, карие глаза, принимая от меня старую, помятую жестянку. Я лишь улыбнулся в ответ.       — Как ты узнал?       — Теперь это неважно. Береги сына. Удачи…       Уходя из заброшенного здания в доке Гринлэнд, я до последнего чувствовал затылком удивлённый и благодарный взгляд моей бывшей однокурсницы времен Хогвартса, даже когда до меня долетело негромкое «Портус!» и щелчок портала. А когда я вышел на улицу, под ледяную промозглость ночи, то услышал со стороны Ивлин-стрит вой пожарных сирен, похожий на рев умирающих китов. Вскоре эта какофония затерялась вдалеке по направлению к Катти-Сарку.       Огнём в этой чёртовой жизни всё началось. И им же всё и завершится, вплоть до этой самой чёртовой жизни.