Ignis Aeternus

      (POV Гермиона Грейнджер)       Обожаю воскресенья. Последний выходной день перед чередой одинаковых будней всегда быстротечен. И в этом заключается его особая ценность.       Я открыла глаза навстречу невероятно солнечному и тёплому утру, проникавшего животворящим, свежим воздухом сквозь приоткрытое окно. Бирюзовое зеркало неба расчерчивал белоснежный след самолета. А в квартире стояла звенящая, пустынная тишина. Такая тишина обычно не предвещает ничего хорошего. Биение моего сердечного метронома участилось…       Но тут с кухни слышалось еле улавливаемое слухом шипение. Похоже, Драко уже проснулся.       Я потянулась до щёлканья в суставах. Да уж, вчерашняя ночь запомнится мне надолго. Ощущения были невероятными: что-то среднее между расслабляющим массажем всего тела и похмельем от эльфийского вина. Голову окутывал теплый туман истомы, а ноги согласились слушаться только после нескольких таких потягиваний.       Я встала, взмахом палочки заправила кровать, взяла из шкафа одежду и направилась в ванную.       — Доброе утро, — встретил меня в коридоре спокойный и размеренный голос Малфоя. — Завтрак будет через пятнадцать минут, поторопись.       — Ты что, думаешь, я буду умываться пятнадцать минут? — прыснула от смеха я.       — Кто тебя знает… — неопределённо сказал Драко.       Душ хлынул на меня щекочущим, прохладным дождём. Стало хорошо. Настолько, что я не сразу собралась с мыслями и поняла, что что-то не так. Что-то странное витает в воздухе этим утром, что-то заставляет прислушиваться и задумываться.       Я надела голубой топ, белую рубашку поверх, серые джинсовые шорты, высушила волосы и причесалась. А пока причесывалась, всё думала, что же так меня насторожило? Что заставило меня сейчас копаться в своей голове, вместо того, чтобы радоваться воскресному утру с любимым человеком?       В коридоре взвизгнул домашний телефон. Чёрт возьми, кто может звонить в такой день? Только не с работы, пожалуйста. Не лишайте меня этого волшебного воскресенья.       — Да? — проговорила я в трубку, вновь проклиная предательские изменения в моем голосе.       — Алло! Грейнджер? — раздался с того конца скрипучий, хриплый, высокий баритон, который я моментально распознала.       Лишь два человека из окружения Драко знали о нашей связи. А поскольку были они разного пола, то угадать личность звонившего оказалось легче лёгкого.       — Нотт? Это ты?       — Нет, блять, это Корнелиус Агриппа! — рассердился Нотт. — Кто же ещё?!       — Не груби, — осадила я его.       — Не задавай идиотских вопросов, и никто грубить не будет. Драко у тебя?       — Он на кухне. Позвать?       — Нет, блин, я позвонил чисто из любопытства, Грейнджер, ты что, вперед тупости родилась?! — зарычал Тео. Я хихикнула.       — Разумеется, я ведь старше тебя на несколько месяцев.       — Так, что за шум, а драки нет? — всё таким же спокойным и размеренным голосом осведомился Драко из-за моей спины. Я обернулась. Он как всегда выглядел представительно и эффектно, даже в домашней светло-зелёной рубашке, которую я ему купила.       — Мистер Малфой, тут ваша правая рука на проводе, очень сильно нервничает, — с кислой усмешкой доложилась я. — Наверное, леди Паркинсон от тела отлучила…       — Грейнджер, я тебя убью! — взорвался в трубке воплем Нотт, но я уже передала трубку Малфою.       — Ты чего разорался ни свет, ни заря, ненормальный? — моментально сбил спесь с распалившегося Теодора Драко. — В воскресное утро полагается дрыхнуть минимум до десяти утра, желательно в обнимку с красивой девушкой в костюме Евы. Что-то серьёзное?.. Так… Тебе звонили с Кингс-Кросса? Насчет чего? Когда? Сегодня, в четыре? Прекрасно. Молодчина, брат. Хвалю. Закроем дело — тоже выхлопочу тебе орден у милорда. Какие распоряжения? Позвони Вейзи, он должен быть на работе и скажи…       Я вошла в кухню. Завтрак — отбивные из телячьей вырезки с грибами и сливочным соусом — источали сногсшибательный аромат. Но даже он не мог заглушить это странное, терпко-вяжущее чувство — что-то всё-таки не так…       Почему Драко так спокоен, почти безразличен? Он никогда не ведёт себя так, когда мы проводим вместе воскресенья. И вчера ночью он был совершенно другим — ласковым, тёплым, радовался жизни и сразу же утешил меня, как только почувствовал мою печаль. Столь резкие перепады в настроении никогда не были ему свойственны как минимум по той причине, что он слизеринец.       Может быть, у него проблемы на работе? Может, Нотт позвонил не просто так? А что если кто-то еще узнал про нас? Кто-то… из его врагов…       И… что тут делает фотография моих родителей? Зачем она здесь? Я ведь точно помню, она стояла на столе, в гостиной! Это Драко ее сюда принес? Для чего?       — Короче, всё хорошо, — я слегка вздрогнула от голоса Малфоя, когда он оказался на пороге кухни. — Возможно, Яксли арестуют уже сегодня. Завтра проведу допрос, подготовлю все документы, во вторник проведём Триумвират — и я проваливаю в отпуск. Ты уж прости за его не в меру длинный язык. Но ты, конечно, тоже хороша. Нашла, чем его поддеть. Он за Пэнси родному отцу бы кадык перегрыз. Давай позавтракаем. У меня к тебе есть разговор.       — Разговор? Какой разговор? — тоненьким голосом спросила я. Какой разговор? Зачем здесь фото мамы и папы? Только ли из-за Яксли звонил Тео? Что происходит, Драко?       — Сначала завтрак. Все дела потом. Пробуй, тебе должно понравиться.       Я попробовала. И мне действительно очень понравилось. Это и правда было лучшее мясо, которое я ела в моей жизни. А в симбиозе с грибами, сливочным соусом и эльфийским вином, которое привез с собой Драко, оно по итогу подарило мне идеальный завтрак. Я даже успокоилась на какое-то время.       — Это очень вкусно, Драко, — наконец сказала я, дожевав последний кусочек. — Так о чем ты хотел поговорить?       — О будущем.       — Что-что?       — О нашем с тобой будущем, Грейнджер.       Эти слова прозвучали для меня так, словно над моим ухом взорвалась граната. Драко сказал их очень расслабленно, без лишних волнений и эмоций, почти что с нежностью, но от этого я еще сильнее ушла в какую-то прострацию.       Наше будущее. Но какое у нас может быть будущее?       Драко — блестящий сотрудник спецслужб, любимец Волан-де-Морта, имеющий все шансы стать новым лидером Пожирателей после смерти Тома Реддла, наследник самого богатого и знатного чистокровного рода из Священных Двадцати Восьми, который даже Третья Мировая оказалась не в силах потопить.       К тому же он уже женат, пусть и несчастливо. Но в сегодняшнем мире всё настолько зыбко и относительно, что я не удивлюсь, если Реддл в итоге даст Драко разрешение на развод и поможет ускорить эту процедуру. И тогда Драко станет самым завидным женихом Новой Магической Британии. А я…       А я так и останусь искусственной полукровкой, обязанной ему по гроб жизни и лишней в любом эпизоде его будущего. Прокаженная, неприкаянная и брошенная всеми гриффиндорка с синдромом отличницы, которая кое-как притерпелась к враждебной среде и заплатила за это самую дорогую цену. Заплатила и продолжила попытки в эту алогичную и механическую адаптацию. Где не смогла привыкнуть — делала вид.       Мне нет места в твоём будущем, Драко. Я — чужеродный донорский орган, который всеми силами старается прижиться в организме твоего мира, потому что хочет жить и функционировать. Так пусть же эта адаптация будет мучительной и, возможно, бессмысленной только для меня одной. Я не хочу отравлять твою жизнь. Не имею права.       Потому что ты гораздо лучше меня. Ты стал палачом и карателем, но сделал это ради своей семьи и стал ее своеобразным щитом, защитой, опорой и надеждой. А я потеряла свою семью и продолжаю цепляться за жизнь в мире, который меня этой семьи и лишил. Насколько же циничной, трусливой сукой я стала, великий Мерлин…

***

      — И… Что же ты хочешь со мной обсудить насчет этого нашего будущего? — сделав над собой невообразимое усилие и проглотив подкатывающееся к верхним дыхательным путям горе, спросила я у Драко. И Драко плюнул на все обходные пути, спросив у меня прямолинейно и открыто, будто скальпелем по нарыву резанул.       — Скажи, Гермиона, если бы чисто теоретически я вдруг в один момент освободился от цепей своего проклятого небом и землей брака и вырвался из-под колпака нашего режима — ты бы вышла за меня замуж?       Я опустила голову. Вот он, этот страшный вопрос, который сама себе я задавала тысячи и тысячи раз. Вышла бы я замуж за Драко, будь он не женат и если бы режим относился к таким, как я, чуть иначе?       Вышла бы я замуж за Драко, если бы мои родители остались живы?       — Я? За тебя? — пробормотала я. — Драко, это… Это очень неожиданный вопрос.       — Погоди, — мягко перебил меня Драко. — Наверное, мне стоит разграничить и уточнить. Я не спрашиваю, выйдешь ли ты за меня, я спросил, вышла ли бы ты за меня. Это немного разное. Давай представим, что нет никакой Астории с ее вонючими предками, нет никаких предрассудков в отношении чистоты крови, что мы с тобой свободные и равноценные члены нынешнего магического общества. Вышла ли бы ты за меня при таких условиях?       Какими теплыми, какими спокойными и согревающими были сейчас его глаза! Они напоминали весеннее, грозовое небо, которое предвещает то, что наконец окончилась лютая и унылая зима, и очень скоро погода проснется и начнет радовать нас душистой прозеленью первой листвы.       Но странное дело — именно сейчас я не хотела, не могла в них смотреть. Что-то заставляло меня прятать свои глаза, что-то неумолимо уводило взгляд в сторону. Подсознание словно взбесилось, затыкая мне рот и не давая сформулировать ответ. И вдруг я поняла, что служит этому причиной.       Фотография родителей, которая даже стоя ко мне задом действовала на мою психику, как самый мощный раздражитель. Улыбающаяся мама с каштановыми кольцами волос и элегантный, высокий отец с уже седеющими висками и тяжеловесным, мужественным профилем лица.       Это фото — последнее, что осталось у меня. И мне куда больнее смотреть на него, чем в глаза Драко, какими бы страшными по его собственным словам они не были. Огонь боли и стыда, немой укор, понимание того, что маму с папой убили, а я каким-то чертом выжила, жжет меня куда сильнее любого его взгляда.       — Я… Я не знаю, Драко… Мне тяжело сказать… Прости, пожалуйста… Я не знаю…       Честное слово, если бы он разозлился, закричал на меня, мне бы полегчало на сто тонн. Но Малфой просто сидел, внимательно смотрел в меня, в мою душу, в глубину моего утомленного сердца и всё видел.       Он всегда видит меня. Видит, чувствует, понимает.       Только бы не заплакать опять. Не хватало, чтобы он вновь чувствовал себя виноватым в моем горе. Ведь однажды я уже обвинила его в смерти родителей. Мне стыдно за это до сих пор…

***

            — Грейнджер, если у тебя предменструальный синдром, давай переговорим в другой день. Если нет, то будь так добра, прижми свою задницу к креслу и…       — И что же ты мне скажешь, Малфой?! Что может мне сказать убийца?! Чудовище! Мразь! Нелюдь! Палач! За что?! За что ты их убил?!..       — Чтобы спустя какое-то время послушать, как их дочурка закатывает мне истерику. Грейнджер, остынь, я тебя прошу…       — Сволочь! Как ты можешь приходить ко мне после того, что сделал?! Как ты вообще спишь по ночам?!       — Учитывая то, как ты тут разоралась, пару дней буду страдать от звона в ушах, а так на сон не жалуюсь, благодарю за заботу.       — Остолбеней!       — Мимо, Грейнджер.       — Эверте Статум!       — Учти, дура, если разнесешь квартиру, я тебе ремонт оплачивать не буду. Хорошего понемногу.       — Экспеллиармус! Остолбеней! Петрификус Тоталус!.. Остол… беней…       — Утихомирилась? Будем разговаривать?       — Пошёл вон… Не смей сюда… больше… приходить…       — Услышал тебя. До завтра. Надеюсь, ты к этому времени всё же настроишься на конструктивный диалог. А пока будешь готовиться к нему, подумай вот над чем, Грейнджер — мог ли я хоть как-то навредить твоим предкам, если в это же самое время дожидался суда в Азкабане?       — Что?..       — Если моему слову ты не веришь, то завтра я предоставлю тебе неопровержимые доказательства. Так что приведи себя в порядок и подбери какие-нибудь оригинальные извинения.       — Ты самая невыносимая, самовлюблённая и отвратительная гадина, Малфой.       — Тренируйся. Пока что слабо…

***

      Утро перетекало в прекрасный, солнечный полдень. Свежий, чистый ветерок колыхал легкие занавески. А во мне горячим, соленым гейзером вскипала звериная, ревущая, разрывающая нутро в клочья тоска брошенного и обреченного человека.       Я ведь не с бухты-барахты заразилась ею. Я ведь вижу, что меня окружает. Майкл прозябает в однокомнатной конуре, пока Смит обитает в престижной квартире, хотя должно быть наоборот. Сотни, тысячи молодых парней гибнут в затянувшейся войне с Орденом, причем как волшебники, так и маглы. По-прежнему переполнены тюрьмы и тюремные психбольницы. Мой милый Драко, продолжает залечивать раны, нанесенные магической Британии террором Центра борьбы с грязнокровками, пытается удержать, наладить хоть какое-то равновесие и получает взамен чёрную неблагодарность даже от собственной семьи, из-за которой стал карателем и палачом.       — Я желаю, чтобы сегодня мой прекрасный народ был счастлив и веселился от души. Сегодня, завтра и во все последующие дни моего правления…       И мы веселимся. Веселимся, соглашаемся со всем, натягиваем на лица картонные маски вечно улыбающихся идиотов. Мы никому не нужны, никому не интересны. Строим вместо домов песочные замки, зная, что их непременно смоет волной времени, сеем на камнях, кричим на воздух — и улыбаемся. Поколение вечных гуинпленов, которому нарисовали улыбку на лицах и пригрозили, что следующую уже будут рисовать ножом.       Мы все боимся. Боимся смерти, насилия, унижений, и потому отказываемся жить добровольно, без фальши и масок. Ибо с вечеринки Тёмного Лорда возможен лишь один выход — вперёд ногами.       Но я устала бояться смерти. У меня осталась последняя сверхзадача. А после нее — хоть потоп.       — Я знал, что ты не дашь мне определённого ответа, — голос Драко ушёл на самые глубокие вербальные низы. — Ты ведь не до конца откровенна со мной, Грейнджер, ведь так?       — С чего ты это взял? — попыталась я оправдаться. Драко улыбнулся, но в этот раз улыбка у него получилась неприятная — одним углом рта, кривая и пытливая.       — Хотя бы потому, что вчера ты всплакнула не из-за Лавгуд и Долгопупса. Впрочем, я должен был вспомнить, что расстроить тебя до слез способно только одно.       Драко поставил на стол ледяную водку и медленно развернул фотографию родителей лицевой стороной ко мне. Внутри у меня всё сжалось и вдруг взорвалось, как будто миниатюрная ядерная бомба…

***

      (POV Драко Малфой)             Я и не рассчитывал, что она ответит сразу. Этот вопрос был всего лишь предлогом, спусковым крючком для того, чтобы Грейнджер наконец выстрелила в меня правдой и почувствовала облегчение. А я бы получил на руки… Нет, не все карты, потому что дело предстояло такое, что я пока не мог подобрать к нему какого-то исчерпывающего описания.       Коварная сука-жизнь. Когда у тебя на руках все козырные карты и джокеры, она предлагает играть в шахматы. Когда ты выстраиваешь на доске идеальную защиту и загоняешь ее фигуры в угол, она вдруг объявляет, что вы всё это время играли в монополию. А стоит тебе отхватить в этой монополии самый крупный куш, как жизнь кладет на стол сверкающий револьвер, заряженный единственной пулей, и намек этот понятен без слов.       В который раз я ловлю себя на мысли, что Жизнь и Смерть работают в тандеме. Смерть заставляет человека сильнее ценить каждую каплю, каждый микрон Жизни, а Жизнь в свою очередь поставляет своей мрачной партнерше новый материал, порой даже внепланово.       Хтоническое, бесконечное жонглирование несчастным человечеством в уродливом цирке мироздания.       Был ли я серьёзен, когда задавал Грейнджер этот вопрос? Нет. Потому что если бы я играл по-серьезному, вопрос бы звучал иначе. Да, именно так, как вы подумали.       Гермиона — это основное, первостепенное, что еще держит меня в этом мире. Конечно, у меня есть родители, Тео, Пэнси, Дафни, Сабрина, но все они защищены железным занавесом нашего режима. А Гермиону совершенно некому защитить, кроме меня. Долгопупс далеко отсюда, Орден еще дальше, а этот праздный балабол Корнер, с какого-то хера решивший, что может меня судить — без комментариев.              Я её сила, а она моя вера. Вот так вот невероятно сложился пасьянс судьбы. И я буду сражаться за нас, Грейнджер. Не потому что мне нужна какая-то идея фикс, просто это единственное из ныне окружающего меня пиздеца, что не дает мне саморазрушиться до талого.       Потому что врозь ни у меня, ни у Гермионы здесь нет никакого намёка на будущее. По отдельности она так и продолжит вкалывать в Мунго, пока на чем-нибудь не проколется или ее не сдаст какая-нибудь шваль по типу Смита, а я останусь разочаровавшимся во всем на свете, и, в первую очередь, в себе людобоем, буду откупаться от опостылевшей жены, курить и пить, как последний маргинал, и в конечном итоге издохну, как собака. От рака или от цирроза, не суть.       Весь наш волшебный род забыл одну прописную истину: цари и простолюдины умирают одинаково, разница лишь в паре несущественных деталей.       Я разлил водку по рюмкам, пододвинул к Грейнджер остывшее мясо с грибами. Выпили. Короткий взрыв спиртового напалма укрепил мою уверенность.       — Значит, ты не можешь дать мне бесповоротного ответа, — пробормотал я. — Жаль.       — Драко, пожалуйста, только не подумай, что дело в тебе! — выпалила Гермиона, морщась от водки. Даже закусывать не стала. Железная девчонка. — Ты просто замечательный, пусть и не хочешь это показывать! Я и подумать не могла, что ты в итоге вырастешь таким!       — Не надо, Грейнджер, я прекрасно знаю, какой я. Никто не знает лица человека лучше, чем обладатель этого самого лица. Да и речь сейчас не об этом.       — О чем же она тогда?       — Например, о том, почему ты не можешь быть со мной искренней и никогда не обсуждаешь со мной своё горе.       — Это не твоё, горе, а моё, — со старательным спокойствием сказала Гермиона. — И я должна нести его сама.       — Выключи сильную и независимую, ради Салазара, — меня так и передернуло от негодования. — Объясни мне, почему ты так гнобишь себя за это? Ты в тот момент сидела в тюрьме, в Цитадели! А когда я вытащил тебя оттуда, было уже поздно! Чем ты могла помочь им из каталажки, Грейнджер?! Чем?!       Я даже не уловил момент, в котором перешел на крик. А Грейнджер сидела передо мной белая и молчаливая, как зимняя луна в чёрно-голубой пропасти неба. Меня колотила внутренняя дрожь, а руки так и чесались что-нибудь разломать.       — Я… Я казню себя не за дела минувших дней, Драко, — прошептала Гермиона, поднимая на меня свои блестяще-шоколадные глаза. — Я казню себя за настоящее. Знаешь, в чем ты лучше меня однозначно?       — Порази меня.       — Ты никогда не предавал своего отца и свою мать. Как бы ты к ним не относился, ты никогда не откажешься от них. А я своих родных предала.       — И чем это ты их предала?       — Тем, что я знаю об их убийстве и молчу. Молчу и продолжаю влачить свое существование среди бандитов, злодеев и изуверов, которые могут быть причастными к их смерти. Нас приучили молчать и улыбаться. И мы все молчим и улыбаемся. Я молчу и улыбаюсь.       — Интересно ведьмы пляшут, если снизу посмотреть… — сухим, наждачным голосом прошипел я. — А можешь уточнить пару вопросов для меня? Первый вопрос — получается, что и я тоже злодей и изувер? И второй — что ты могла, что ты можешь сделать сейчас, обладая ненамного большими правами, чем маглорожденные? Грейнджер, в твоем случае сделать хоть что-то было невероятно!       — Я могла как минимум не молчать. Могла…       — Только не говори «связаться с Орденом», а то меня от смеха разорвёт. Они бросили тебя здесь, в тюрьме, думаешь, им есть дело до смерти твоих родителей?       — Думаю, что нет, — безучастно согласилась Гермиона. — Но от этого не легче. Я привыкла быть сильной за всех, кроме себя. Это что-то вроде хронической болезни. И теперь расплачиваюсь за это.       Поттер, Вислый, не приведи Мерлин вам попасться в мои руки, выблядки вы гриффиндорские. Я вас обоих просто аннигилирую, без суда и следствия.       — Никому нет дела, — шептала Гермиона как завороженная. — Никто не мог ничего сделать и не может. Всем наплевать. Никто не знает и не хочет знать.       — Я не все, Грейнджер, — проронил я. — Я хочу знать. Я имею право знать, разве нет?       — Имеешь. Только что от этого изменится? Все имеют право знать, но молчат. Давить из себя улыбку и закрывать глаза проще. Гораздо проще, и с этим ты не сможешь поспорить, Драко.       Она отвернулась, ее стройная фигурка судорожно и мелко задрожала. Меня так и подбросило со стула вверх. Я стиснул Гермиону в объятиях так крепко и нежно, насколько мог, и заговорил, будто в бреду:       — Гермиона, ну зачем ты так? Зачем ты говоришь со мной как с чужим? Ты мой самый дорогой и любимый человек, уже на протяжении нескольких лет… Родная, ты для меня дороже всех, всего, дороже, чем я сам для себя… Зачем ты так отталкиваешь меня? Не надо… У нас больше никого нет, кроме друг друга, Гермиона… Никого и ничего, детка…       Закаменевшая Грейнджер впала в ступор, словно кто-то отключил ее от реальности. Лицо ее было туманно-бледным, как опаловый камень, перечеркивающая его полоса губ пестрела киноварью — она искусала себе губы в кровь.       Конечно, лучше бы мне было ее не трогать, но молчать я не мог. Нервы были перекручены, боль Гермионы отзывалась во мне страждущим, пронзительным эхо. На меня наваливался огромный страшный оползень безответного ужаса и нежелания мириться с произошедшим, и продолжая терзать Грейнджер своими репликами я словно карабкался из-под этого оползня наверх, к свету и теплу.       Per aspera ad astra. Через тернии к звездам. К моим звёздам, которые я никому не дам погасить.       — Сколько же может приходиться потерь на одного человека? — говорила Гермиона сквозь слёзы. — Драко, я так измучилась, так устала. Но я не могу, не хочу, не буду… Ты не должен… Ты и без всей этой херни сделал для меня больше, чем любой человек в моей жизни… И я очень люблю тебя. Очень. Но себя… Себя я даже не уважаю. Рабы не заслуживают уважения…       — Прекрати! Не смей! — прорвался я наконец бешеным, яростным ором на нее, вскакивая на ноги. — Ты никогда не была рабыней! Никогда! Прекрати себя принижать! Ты спасла столько жизней, вытащила с того света столько народа! Ты меня практически из могилы выцарапала! Не смей, слышишь, не смей!       — Теперь для меня это не имеет значения, Драко, — холодно сказала Гермиона, вставая со стула и глядя заплаканными глазами на меня.       — А для меня имеет. Еще как, — непреклонно отрезал я. И тут меня словно огрели по черепу молотком.       Я люблю Гермиону. Очень люблю. Всем тем, что у меня там осталось в груди вместо сердца. Но до тех пор, пока между нами двоими простираются две безымянные могилы ее родителей, ни о какой любви не может быть и речи. Бессмысленно, глупо и жестоко справлять свадьбу в доме, где всё еще носят траур.       — Хочешь, я узнаю, кто это сделал? — произнес я железным голосом.       — Что?       — Я узнаю, кто убил твоих родителей. Узнаю, кто стоял за их смертью и стоит до сих пор. Каким образом — пока не знаю, но что-нибудь придумаю. Проведу независимое расследование.       — Драко, но ты же сам сказал, что это невозможно…       — Во-первых, я сказал «невероятно», а не «невозможно». А во-вторых, это в твоём случае. У меня возможностей несравнимо больше.       — А если кто-то узнает?       — Если б был у клячи рог, была б она единорог, — скороговоркой ответил я, и вдруг заметил, как лицо Грейнджер просияло улыбкой. И добавил. — Я буду очень осторожен. Да и потом, этому делу почти пять лет.       — Но зачем тебе это? — прошептала Гермиона. И я ответил открыто и искренне.       — Потому что сегодня я спросил, вышла ли бы ты за меня. А перефразировать этот вопрос я смогу только после того, как…       — Ты… Ты сейчас говоришь это серьёзно, Драко?       — Настолько, насколько еще никогда в своей жизни не говорил.       Часы на стене пробили два часа. Но я услышал это краем уха. Гермиона бросилась мне на шею и поцеловала так, что весь мир померк для меня. Ну и хрен бы с ним.       Через два часа мы берем Яксли. У меня еще есть время смотаться домой, переодеться, выслушать истерику благоверной и отправиться на вокзал. Понедельник я пожертвую на закрытие дела. А во вторник уйду в отпуск и займусь, наверное, самым важным расследованием в своей жизни. По той лишь простой причине, что это дело будет лично для меня и самого дорогого мне человека, благодаря которому я все еще не пошел ко дну.       Итак, вторник. Хоть я и не суеверный человек, но мне почему-то вспомнилось, что нежелательно начинать новое дело в понедельник. И это почему-то придало мне столько уверенности, что я обхватил Гермиону за талию, поднял ее на себя и, увидев, что она улыбается, тоже улыбнулся, рискуя этим вызвать где-нибудь землетрясение…

***

      Наивный и прекраснодушный дуролом. Разве мог я тогда, находясь в объятиях моей любимой гриффиндорки хотя бы предположить, как всё в итоге повернется? Разве ожидал я, что в этот раз сука-жизнь сразу достанет револьвер и выстрелит мне прямо в морду?       Я никогда не изучал предсказания в Хогвартсе, считал это глупой тратой времени. Да и много бы тут предсказала эта тупая курица Трелони...

***

             — Сведения надежны, Тео? — спрашивал я у Нотта уже который раз, пока мы в сопровождении толпы серпентариев вышагивали по залу вокзала Кингс-Кросс. До четырех часов оставалось чуть больше пяти минут. Тяжелые, черные сапоги грузно и звучно стучали по каменной плитке.       — Как в сейфе, — отчеканил Нотт. — Вагон номер восемь, бизнес-класс. У моей агентуры все как в аптеке, братец. А ты чего опять такой надутый? Опять Астория?       — Я не хочу это обсуждать, — рыкнул я. Звон в ушах от бешеной ругани проспавшейся благоверной не рассасывался уже минут пятнадцать. — Кто там из наших?       — Крэбб и Гойл расчистили дорогу. Вейзи и Бэддок оцепили поезд. Я уже всех предупредил. Да ты не кисни. Что может пойти не так?..       Лучше бы у тебя в эту секунду язык отсох, Тео.       Первое, что мы увидели на перроне, был Бэддок. Он стоял, оперевшись на стену и щедро поливал покрытие водопадами рвоты. Нотт скукожился от отвращения, я сверкнул глазами.       — Бэддок, ты что, в край уже страх потерял?! — взревел я. Нотт шагнул к нему на длинных, негнущихся ногах и за шиворот распрямил его.       — Ну-ка поведай, свинья ты охреневшая, чем это ты таким замечательным нажрался, что из тебя так фонтанирует, а?! — прорычал он.       — Парни, я вам клянусь… — захрипел Бэддок, бестолково вращая круглой башкой по сторонам. — С пятницы ни капли в рот не брал… Просто там… В вагоне… Вам надо это видеть…       — Что там в вагоне, ты, урод дефективный?! Толчок загадили?! — Тео тряхнул его за шиворот так, что Бэддок едва не свалился в свою же рвоту. А я пригляделся чуть пристальнее и понял, что Бэддок и в правду трезв, как стекло. Трезв и напуган так, словно с него только что сняли смеркута.       — Мистер Малфой! Мистер Нотт! — я даже не узнал поначалу голос Вейзи, такой он был ломкий, дрожащий и детский. Покрытый холодной испариной, с дрожащими руками Крис сошел с вагона, один раз едва не навернувшись с лестницы.       — Крис, может быть, ты объяснишь? — с расстановкой процедил я, чувствуя, что страх уже обнимает меня за плечи своими липкими руками.       Вейзи больше ничего не сказал. Лишь указал нам на восьмой вагон, опустился на корточки и стал шарить по карманам в поисках сигарет. Я сунул ему в дрожащие пальцы одну из своих «сентенарио», взмыл по лестнице вверх, открыл дверь тамбура и…       — Ёбаное нахуй всё… — в сердцах выругался у моего уха Теодор. — Это что же здесь произошло…       — Произошло то, братец, что мой отпуск и твой орден накрылись огромной, потной и немытой задницей, — выдохнул я, чувствуя, что мне самому страшно хочется выкурить минимум половину пачки.       Корбан Яксли встретил нас прямо на входе, лежа в луже собственной крови с разнесённой вдребезги головой. Вагон оказался мягким плацкартом. Алые брызги красовались на полу, на стенах, окнах, даже на потолке. В воздухе стоял тяжелый, смрадный запах крови.       Проводника мы нашли в его комнате, с тремя пулями в голове. Вместе с ним я насчитал ровно сорок трупов.       Предчувствие не обмануло. Я подозревал, что это дело движется к своему логическому завершению слишком стремительно и безболезненно, подобно экспрессу из Эдинбурга, на котором Яксли ехал спасать от меня свою семью.       И ведь доехал, сволочь, не соврал. В компании еще тридцати девяти жмуриков.