Imprint

Спустя неделю воздух в просторной гостиной Годжо Сатору был таким же холодным, как и его голос. Мегуми стояла посреди комнаты, опустив глаза, но не в смирении, а в отстраненности. Ее поза была прямой, почти деревянной. — Объясни нам, Мегуми, — сказал Годжо. Он сидел на подлокотнике дивана, закинув ногу на ногу, и его глаза, скрытые за черной повязкой, казалось, прожигали ее насквозь. — Тоджи звонил мне и спрашивал где ты. Он ждал тебя в ту субботу до утра. Говорил, ты должна была ночевать у него. Я ждал звонка. Ты исчезла на сутки. Где ты была? Рядом, прислонившись к косяку двери, стоял Тоджи. Его массивная фигура казалась еще больше в напряжении. Мужчина не любил появляться в доме опекуна Фушигуро. Он молчал, но его молчание было громче любого крика. Он смотрел на дочь, и в его взгляде читалось разочарование, смешанное с яростью. — Я была у однокурсницы, — тихо, но четко ответила Мегуми. Ее пальцы незаметно сжались в кулаки, спрятанные в складках юбки. — У Юмэ. Мы готовились к семинару. Я… забыла предупредить. — Врешь, — тихо, но отчетливо произнес Тоджи. Его голос был низким и опасным. — Я звонил Юмэ. Она сказала, что видела тебя в пабе с Итадори, а потом ты пропала. Сердце Мегуми упало. Глупая, нелепая ошибка. Она не продумала алиби, потому что была слишком занята тем, чтобы вычеркнуть из памяти ту ночь и того человека. И не смогла. — Юджи был пьян, — начала она, меняя тактику, голос дрогнул, имитируя испуг. — Я не могла его оставить. Он… его дядя забрал его, и я поехала с ними, чтобы убедиться, что Юджи не станет плохо. — Дядя? — переспросил Годжо, его бровь удивленно поползла вверх. «Ага, попалась», — сказал его изгиб губ. — Тот самый Сукуна? Строгий тип, который терпеть не может некомцев Итадори? И он вдруг согласился взять тебя, пьяную однокурсницу, к себе домой? — Он… он просто послушал Итадори, — Мегуми почувствовала, как по спине бегут мурашки. Она вспомнила его взгляд, полный непонимания и желания. Вспомнила, как он кончил, и как потом она сама лежала, отвернувшись, будто все было ошибкой. Вспомнила, как ушла на рассвете, не попрощавшись, с телом, полным его следов — и физических, и тех, что глубже. — И ты провела там ночь? — Тоджи оттолкнулся от косяка и сделал шаг к ней. Его тень накрыла ее. — У малознакомых мужчины? Пока мы тут звонили в больницы и в полицию? Его рука резко взметнулась. Мегуми инстинктивно отпрянула, прикрываясь рукой. Воздух свистнул — удар пришелся не по ней, а по вазе на столе рядом. Фарфор разлетелся с оглушительным треском, осколки задели ее щеку, оставив тонкую кровоточащую царапину. — Хватит, Тоджи, — холодно остановил его Годжо, но даже он не двинулся с места. — Ты совсем обнаглела, девочка, — прошипел Тоджи, его лицо исказилось гневом. — Врать нам. Шляться непонятно где. Мы тебя растили, дали тебе все, а ты… — Не тебе говорить… — не успевает договорить. В этот момент скрипнула дверь. В гостиную, с сияющей улыбкой и наушниками в ушах, влетел Юджи. — Годжо! Мне сказали, что ты здесь! Я тебя везде… — его голос затих, когда он увидел сцену: разбитую вазу, бледное лицо Мегуми с алой царапиной, грозную фигуру Тоджи и холодную маску Годжо. Он вытащил наушники. — Что… что случилось? — Ничего, Юджи, — быстро сказала Мегуми, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мы просто разговаривали. — Не похоже на разговор, — нахмурился Юджи, его взгляд перешел с осколков на царапину. Он шагнул к ней, специально занимая позицию между ней и Тоджи. — С тобой все в порядке? — Все в порядке, — повторила она, но ее глаза, полные непролитых слез и подавленной ярости, кричали об обратном. Годжо вздохнул, снял повязку и потер переносицу.— Юджи, Мы были серьезно обеспокоены, так Мегуми не сообщила, где она была. Юджи посмотрел на Мегуми, и в его глазах читалось понимание. Он знал. Он помнил ту ночь смутно, обрывками: паб, Сукуну, их отъезд. И он видел, как Мегуми избегала его взгляда всю последующую неделю. — Это… это из-за той субботы? — тихо спросил он. — Но она же была со мной и с Сукуной! Он довез нас домой, она осталась у нас, чтобы ничего не произошло! Сукуна, он… он строгий, но он бы ничего не позволил! А мы забыли предупреди! «О, Юджи, если бы ты знал», — пронеслось в голове у Мегуми. Горький комок подкатил к горлу. Предательство по отношению к этому солнечному, ничего не подозревающему парню жгло ее изнутри сильнее, чем гнев на родного отца. — Видите? — сказала она, обращаясь к Тоджи и Годжо, цепляясь за соломинку. — Я была в безопасности. — Безопасность — не повод для лжи, — парировал Годжи. Его лицо снова стало непроницаемым. — Месяц без карманных. Никаких вечеринок, никаких гостей. Ты идешь из института домой. Понятно? Мегуми молча кивнула. Протестовать было бесполезно. Тоджи, все еще пышущий яростью, резко развернулся и вышел из комнаты, хлопнув дверью так, что содрогнулись стены. Юджи неуверенно переступил с ноги на ногу, глядя на Мегуми с виноватым сочувствием.— Мегуми… прости. Если бы я знал… — Ничего, Юджи, — она заставила себя улыбнуться. Это была слабая, кривая улыбка. — Все в порядке. Я справлюсь. Но это была ложь. Как и все в последнее время. Она повернулась и вышла из гостиной, чувствуя на себе тяжелый взгляд Годжо и полный сочувствия взгляд Юджи. Поднявшись в свою комнату, она заперла дверь на ключ. Только тогда она позволила себе дрожать. Она подошла к зеркалу и дотронулась до царапины на щеке. Капля крови выступила и осталась на подушечке пальца. Она смотрела на свое отражение — бледное, с темными кругами под глазами. А потом ее взгляд упал на синяк на ключице, скрытый воротником блузки. Синяк, оставленный губами Сукуны. След, который не исчез. Она провела пальцем по этому темному пятну, и по телу пробежала странная, противоречивая дрожь — смесь отвращения, стыда и того самого запретного возбуждения, которое она испытывала в его объятиях. Она обманула своих отцов. Она предала доверие лучшего друга. И все ради одной ночи с человеком, который смотрел на нее как на девушку на одну ночь и которую, без сомнения, уже давно ее забыл. «Никаких иллюзий», — сказал он тогда. И иллюзий не было. Была только тяжелая, давящая правда. И следы. Внутри и снаружи. А сейчас оставалось только ждать, сжав зубы и пряча тайну за маской послушной дочери. **** Сукуна стоял у массивного панорамного окна своего кабинета, сжимая в руке стакан с виски. За окном раскинулся ночной город, море холодных огней, которые не могли прогреть пустоту внутри. Он пытался загнать обратно навязчивый образ — темные волосы на белой подушке, следы своих пальцев на бледной коже, тот взгляд, полный ярости и принятия одновременно. Он злился. На себя. На свою потерю контроля. На эту девушку, которая вломилась в его жизнь, как ураган, и оставила после себя тихий, но невыносимый хаос. Он не звонил. Не писал. Правила были установлены им же. «Никаких иллюзий». Но почему тогда он ловил себя на том, что ищет в толпе студентов возле института Юджи ее стройную, прямую фигуру? Дверь в кабинет с скрипом открылась без стука. На пороге стоял Юджи. Его обычно жизнерадостное лицо было омрачено. — Что тебе? — буркнул Сукуна, не оборачиваясь. Он сделал глоток виски, чувствуя, как обжигающая жидкость стекает по горлу. — Мегуми, — выпалил Юджи, словно это было обвинение. Сукуна замер. Сердце на мгновение заколотилось с непривычной частотой. Он медленно повернулся.— Что с ней? — Ее отцы устроили ей взбучку. Из-за той ночи. Из-за того, что она не предупредила, где была. Они чуть ли не драку устроили, звонили всем, даже моей однокурснице Юмэ. — Юджи прошелся по кабинету, сжимая и разжимая кулаки. — Ее посадили под домашний арест на месяц. Без карманных. Ничего. Сукуна почувствовал странный, холодный комок в груди. Не жалость. Скорее… раздражение. Раздражение от того, что ее наказали. От того, что ее «папаши» так ею командуют. От собственной роли в этой истории. — И что? — его голос прозвучал резче, чем он планировал. — Сама виновата. Надо было думать головой, а не тем местом. Юджи остановился и уставился на него с неподдельным удивлением.— Ты чего такой злой? Она же ничего плохого не сделала! Она просто помогала мне! И мы просто привезли ее дома! «Просто». Слово, которое ничего не значило. Сукуна отвернулся к окну. Он видел в отражении свое мрачное лицо и растерянное лицо племянника. — Она взрослая девушка, Юджи. Сама разберется со своими проблемами. — Но она не разбирается! — взорвался Юджи. — Она ходит как тень! Не разговаривает, не улыбается! Я пытался с ней говорить, а она смотрит сквозь меня! Как будто… как будто ей стыдно или что-то случилось. Сукуна сжал стакан так, что костяшки пальцев побелели. Стыдно? После того, как она сама пришла в его комнату? После того, как смотрела на него взглядом, полным вызова и согласия? — Может, и случилось, — тихо произнес Сукуна, больше для себя. — Но не с тобой это обсуждать. Он почувствовал, как Юджи замер у него за спиной. В воздухе повисло напряженное молчание. — Сукуна… — голос Юджи стал тише, неувереннее. — Ты же… ты же ничего такого с ней не делал? В ту ночь? Ледяная волна прокатилась по телу Сукуны. Он медленно, очень медленно обернулся. Его взгляд был тяжелым и безжалостным. — Что ты имеешь в виду? — его голос был тихим и смертельно опасным. Юджи попятился, инстинктивно почувствовав угрозу.— Я не знаю… Она стала другой. А ты… ты сейчас странно себя ведешь. И в то утро, вы оба молчали как рыбы. — Хватит, — отрезал Сукуна. Он поставил стакан на стол с таким звонким стуком, что Юджи вздрогнул. — Твои фантазии оставь при себе. Мегуми — твой друг. Я — твой дядя. Точка. Или ты предполагаешь, что твоей подруге нравятся такие как я? Юджи смотрел на него, и в его глазах читалась не детская обида, а первая, горькая тень разочарования. Будто он видел трещину в своем идеализированном образе дяди и не знал, что с этим делать. — Ладно, — тихо сказал он и, развернувшись, вышел из кабинета. Сукуна остался один. Он рывком открыл нижний ящик стола, достал телефон. Его пальцы сами набрали номер, который он, оказывается, сохранил после той ночи, найдя его в списке контактов Юджи. Он не стал звонить. Вместо этого его пальцы быстро выбили сообщение. Без приветствий. Без обращений. «Твои проблемы меня не касаются. Но если твои «родители» или кто-либо еще начнут задавать вопросы о той ночи, отсылай их ко мне. Я подтвержу твою версию.» Отправка. Он отшвырнул телефон на стол. Это была не забота. Это была чистка поля. Устранение потенциальной угрозы. Ничего более. *** В своей комнате Мегуми услышала тихий сигнал телефона. Она лежала на кровати, уставившись в потолок. Царапина на щеке уже затянулась тонкой розовой полоской. Синяк на ключице пожелтел и почти сошел. Она взяла телефон. Неизвестный номер. Но сообщение было безошибочно от него. Оно дышало его характерной холодной яростью и отстраненностью. Она прочла его раз, другой. Ни намека на беспокойство. Чисто деловая сделка: я прикрою твою ложь, чтобы не было проблем мне. Горькая улыбка тронула ее губы. Чего она ожидала? Нежных слов? Еще одной встречи? Ее пальцы зависли над экраном. Она должна была просто написать «спасибо» или проигнорировать. Но что-то внутри, та самая часть, что заставила ее подойти к нему в ту ночь, взбунтовалась. «Не беспокойтесь. Я сама разберусь. Иллюзий нет. Помните?» Она отправила сообщение и выключила телефон. Сердце бешено колотилось, как будто она только что бросила вызов льву в его логове. Она не ждала ответа. И он не заставил себя ждать. Сукуна прочел ее ответ. «Иллюзий нет. Помните?» Эти слова, его же собственные, брошенные ему в лицо, вызвали прилив ярости, столь же яркий и острый, как и желание, которое он испытывал к ней. Она не просто принимала его правила. Она использовала их как щит. Как оружие. Он с силой швырнул телефон в стену. Устройство разлетелось на осколки с удовлетворяющим хрустом. Но даже это не помогло. Образ ее спокойного, насмехающегося лица стоял перед ним, неотступный. И Сукуна с ужасом осознал, что эта игра далеко не окончена. И что следующей ход придется делать ему.

***

Спустя месяц привычная стена отчуждения, которую Мегуми выстроила вокруг себя, треснула по швам. Две строчки на тесте, холодная и безэмоциональная, оказалась сильнее всех упреков Годжо и взглядов Тоджи. Это была не просто проблема. Это был крах. Катастрофа, от которой замирало сердце и перехватывало дыхание. Она сидела на краю ванны, сжимая в руке пластиковую полоску, пока узор на кафеле не поплыл перед глазами. Мысли метались, как затравленные звери: «Как?.. Врач же рассказывал, что если через день после менструации... Всего одна ночь...» Но факт был неумолим. Последствие той ночи, которую она пыталась забыть, теперь жило внутри нее. Вариантов не было. Никаких. Сказать кому-то из взрослых? Это означало бы взорвать их и без того хрупкий мир. Оставить ребенка? С ее положением, с ее жизнью, которая и так была клеткой? Нет. Только один путь. Быстро. Чисто. Без следов. Но для этого нужны были деньги. Очень много денег. Такие суммы не выпросишь у Юджи, не спишешь на учебники для оправдания у родителей. Был только один человек, чей кошелек и чья ответственность — пусть даже вынужденная — могли решить проблему.

***

Сукуна вышел из лифта в подземном гараже, на ходу отвечая на сообщение с работы. Воздух пахло маслом и бетоном. Он уже почти дошел до своей машины, когда заметил ее. Она стояла в тени между двумя бетонными колоннами, прямая и недвижимая, как привидение. На ней было простое темное платье, а лицо было таким же бледным, как и месяц назад, но теперь в нем читалась не отстраненность, а беспокойство. Сукуна остановился, медленно убирая телефон в карман. Он почувствовал знакомый укол раздражения, смешанный с чем-то острым и настороженным. — Что тебе? — его голос гулко отозвался в полупустом гараже. — Домашний арест закончился, и ты сразу сюда? Мегуми вышла из тени. Ее шаги были беззвучными по бетонному полу. Она остановилась в паре метров от него, ее взгляд был прикован к его лицу, но словно сквозь него. — Мне нужны деньги, — сказала она тихо, без предисловий. Ее голос был ровным, но в нем слышалось напряжение, будто она держалась из последних сил. Сукуна фыркнул, снял с сигареты и прикурил.— Наконец-то добралась до сути. На что? Новое платье? Или твои папаши перестали карманные деньги выдавать вовсе? Она не отреагировала на колкость. Ее пальцы сжали ремешок сумки так, что костяшки побелели. Мегуми проглотила комок в горле и с трудом проговорила. — На аборт. Воздух в гараже застыл. Он смотрел на нее, и его мозг, обычно быстрый и расчетливый, на секунду отказался воспринимать эти слова. Он видел ее бледное, решительное лицо, и в памяти всплыла та ночь: ее горячее дыхание, ее тело под ним, ее тихий шепот «кончите вместе со мной». Затем холодная ярость, старая знакомая, накатила волной, смывая первоначальный шок. Ярость. На себя. На эту идиотскую, непредвиденную ситуацию. — Ты уверена? — его голос прозвучал неестественно спокойно.— К сожалению, да… Две недели задержки. Три теста. Один из них клинический. Мы оба виноваты, вы был моим… Я не собираюсь это обсуждать, — она говорила, глядя куда-то мимо его плеча. — Мне нужны деньги. Клиника дорогая. Без очереди. Без лишних вопросов. Сукуна сделал медленную вдох, выпуская выдох ей в лицо. Она не отпрянула, лишь веки дрогнули.— И ты приперлась ко мне. Потому что я — легкое решение? Потому что заплачу, чтобы эта проблема исчезла, и ты могла продолжать жить, как ни в чем не бывало? — Вы — единственное решение, — поправила она, и в ее голосе впервые прозвучала твердость. — Вы — причина. И я не прошу, я требую. Это ваша ответственность так же, как и моя. Он рассмеялся. Коротко, сухо, без тени веселья.— Ответственность? Милая девочка, ты сама пришла в мою комнату. Сама сказала, что хочешь этого. Никаких иллюзий, помнишь? Где тут моя ответственность? Ее лицо исказилось гримасой боли и гнева, но она тут же взяла себя в руки.— Эмбрион внутри меня, — выдохнула она. — Не в вас. Я не могу его... Но я не могу сделать это без денег. Дайте мне их, и вы больше никогда меня не увидите. Я исчезну. Это то, чего вы хотели, не так ли? Он подошел к ней вплотную, напряжение все еще вился между ними.— А если я откажусь? — его голос был низким и опасным. — Если я скажу, что раз уж ты так хочешь избавиться от «следов», то разбирайся сама? Скажешь своим папашам, что ты носить от того самого «строгого дяди»? Что ты не такая идеальная девочка? Она не дрогнула, но он увидел, как в ее глазах вспыхнул настоящий, животный ужас. И это доставило ему странное, perverse удовольствие.— Вы не сделаете этого, — прошептала она. — Или ваша безупречная репутация человека, который все контролирует, рассыплется в прах. Они стояли, смотря друг другу в глаза — два врага, связанные самой интимной и самой отвратительной из возможных связей. В воздухе пахло бензином и страхом. Сукуна медленно покачал головой. Он достал из внутреннего кармана пиджака чековую книжку и толстую дорогую ручку. Прислонившись к капоту машины, он быстро что-то написал, оторвал листок и протянул ей. — Здесь сумма, которой хватит на твою клинику и на то, чтобы забыть меня навсегда, — он сказал это отточенно, будто выдавал деловую ссуду. — Условия прежние. Никаких разговоров. Никаких следов. Ты убираешь эту проблему, и мы стираем ту ночь из памяти. Ясно? Мегуми взяла чек. Ее пальцы были ледяными. Она не посмотрела на сумму, просто сунула его в сумку. — Ясно. Она развернулась и пошла прочь, ее прямая спина и ровные шаги не выдавали бури, бушевавшей внутри. Сукуна смотрел ей вслед, пока ее фигура не растворилась в темноте гаража. Он снова открыл телефон, но на этот раз его рука чуть заметно дрожала. Он только что оплатил устранение последствий своей единственной за последние годы потери контроля. Он должен был чувствовать облегчение. Но почему-то холодная, тяжелая пустота в груди лишь сжалась туже. Он не избавился от следов. Он просто стал соучастником в создании нового, самого страшного и безмолвного.

***

Стеклянные двери клиники бесшумно раздвинулись, впуская Мегуми в стерильный, прохладный мир. Воздух пахло антисептиком и слабым, цветочным освежителем — запах искусственного спокойствия. На ресепшене с ней поздоровалась улыбчивая, но безличная администратор. После заполнения анкеты ее проводили в небольшой, мягко освещенный кабинет не к врачу, а к женщине с табличкой «Психолог-консультант Инна». Комната была уютной: пастельные тона, диван, плакаты с изображением счастливых семей. Анна, женщина лет сорока с добрыми, но проницательными глазами, предложила чай. — Мегуми, я ознакомилась с вашей анкетой, — начала она, ее голос был тихим и убаюкивающим. — Прежде чем мы перейдем к медицинским процедурам, наша, по требованиям законодательства, обязанность — убедиться, что вы приняли это решение взвешенно, без давления. Вы абсолютно уверены? Мегуми, сидевшая с прямой спиной и сжатыми на коленях руками, кивнула, глядя в окно на серый городской пейзаж. — Абсолютно. — Понимаете, на таком сроке, — женщина мягко положила перед ней распечатку с изображением УЗИ, — это уже не просто скопление клеток. Здесь уже бьется сердечко. Формируются черты лица. Малыш размером с фасолинку, но это уже жизнь. Мегуми отвела взгляд. Ее пальцы впились в колени. «Фасолинка». Глупое, детское слово, которое вдруг обрело чудовищный вес. — Я не готова быть матерью, — произнесла она, заученно, как мантру. — У меня нет условий. Нет поддержки. — Условия можно создать, — не отступала врач. — А поддержку найти. Ествуют программы помощи, кризисные центры. Отец ребенка… вы указали, что не состоите в отношениях. Он знает? Ледяная волна прокатилась по телу Мегуми. Она представила лицо Сукуны, его холодные глаза, когда он протягивал ей чек. «Убирай эту проблему».— Он знает. И полностью согласен с моим решением. — Иногда мужчины… или юноши… боятся ответственности, — Инна говорила осторожно, будто разминируя поле. — Но когда появляется ребенок, многие пересматривают свои взгляды. Возможно, стоит поговорить с ним еще раз? Вдруг он… — Нет! — голос Мегуми прозвучал резко, сорвавшись. Она тут же взяла себя в руки, сглотнув ком в горле. — Это невозможно. Решение окончательное. Доктор смотрела на нее с нескрываемой жалостью, которая жгла сильнее любого упрека.— Мегуми, вы так молоды. Аборт — это не просто медицинская процедура. Это глубокий стресс для организма и психики. Возможны осложнения. А главное — это необратимо. Потом, спустя годы, вы можете оглянуться и… пожалеть. Слово «пожалеть» повисло в воздухе, тяжелое и ядовитое. Мегуми снова посмотрела на распечатку свое УЗИ, что сделала день назад. Это было просто серое размытое пятно. Но ее воображение, предательское и живое, уже дорисовывало контуры. Ту самую «фасолинку» с бьющимся сердцем. Её. Её ребенка. Его ребенка. Она вспомнила его руки на своей коже, его страсть и свою собственную, странным образом слившиеся воедино. Что вырастет из такого семени? Ненависть? Боль? Еще одно несчастное существо, разрываемое между мирами, как она сама? — Есть и другие варианты, — настаивала Анна, видя ее замешательство. — Если вы не готовы растить, существует возможность анонимных родов и передачи ребенка в семью. Есть множество пар, которые мечтают о малыше и… — Нет, — прошептала Мегуми, вставая. Его ноги были ватными. — Только не как у меня… Я… я не могу. Просто… сделайте то, за чем я пришла. Ее голос дрожал. Вся ее холодная собранность, весь бронежилет из решимости трещали по швам под напором чужих, но таких настойчивых слов. Она чувствовала себя загнанной в угол. Давили со всех сторон: будущий гнев отцов, холод Сукуны, и теперь — это сладкое, удушающее сочувствие, которое заставляло сомневаться в единственно верном, как ей казалось, выходе. Анна тяжело вздохнула и тоже поднялась.— Хорошо. Я обязана была вас предупредить. Можете прийти через три дня. Как раз неделя тишины пройдет. Если посчитаете нужным. Она вышла из кабинета в ярко освещенный, лишенный уюта коридор. По нему шла медсестра в халате, подталкивая капельницу, за которой брела бледная, пустая женщина. Мегуми замерла, наблюдая за ней. В ее глазах не было ничего — ни облегчения, ни горя. Просто пустота. Как будто кто-то выключил свет внутри. И тут ее накрыло. Волна тошноты, острой и неопровержимой. Не психологической, а самой что ни на есть физической. Она прислонилась к прохладной стене, закрыв глаза, пытаясь перевести дыхание. Это был не просто стресс. Это было ее тело, говорящее с ней на языке, который она не могла игнорировать. Тело, которое уже не принадлежало только ей. «Фасолинка». С бьющимся сердцем. Чек Сукуны в сумке внезапно показался ей не билетом к свободе, а сговором на убийство. Не холодным расчетом, а актом трусости. Их общей трусости. Медсестра от регистратуры, увидев ее бледное лицо, подошла.— Девушка, с вами все в порядке? Сейчас вызовут врача. Мегуми отшатнулась.— Нет. Мне… мне нужно выйти. На воздух. Она почти бежала по коридору, отталкивая стеклянные двери и вырываясь на улицу. Прохладный воздух ударил в лицо, но не принес облегчения. Она стояла на тротуаре, дрожа, сжимая в кармане тот самый чек, чувствуя, как ее тело, ее предательское тело, отчаянно борется за ту самую «фасолинку», которую ее разум так яростно отвергал. Решение, которое казалось ей единственно верным, теперь раскололось на тысячи острых осколков. И она стояла посреди этого хаоса, не в силах сделать ни шаг назад, в клинику, ни шаг вперед, в неизвестность. Она была в ловушке. И выходов не было видно.

***

Сукуна стоял у окна в своем доме, когда услышал скрип открывающейся двери. Он не повернулся, узнав ее шаги — тихие, но твердые. Он ждал этого. Ждал звонка, сообщения о том, что все кончено. Но не этого. — Сукуна, проведи меня на аборт... Его имя на ее губах прозвучало не как просьба, а как приговор. Медленно, он обернулся. Она стояла посреди гостиной, вся в черном, словно траурный ангел. Но в ее глазах не было покорности. Лишь ледяная, бездонная решимость, под которой он угадывал безмолвную панику. — Что? — его голос прозвучал глухо. — Проведи меня. Один раз. Туда и обратно. — Она не отводила взгляда. — Я не могу пойти одна. Он рассмеялся. Коротко, цинично.— Внезапно нашли в себе сентиментальность? Или испугались, что упадешь в обморок в кабинете у врача? — Я испугалась, что не дойду, — ее признание повисло в воздухе, оголенным и уязвимым. — Что развернусь и уйду. А идти нужно. Ты это понимаешь лучше всех. Он подошел к ней, ощущая, как знакомое раздражение смешивается с чем-то новым, острым и неприятным — с чувством долга, который он не хотел на себя принимать. — Ты хочешь, чтобы я держал тебя за ручку, пока ты убьешь моего ребенка? — его слова были специально отточены, как лезвие, чтобы ранить. Она не дрогнула, лишь губы ее побелели.— Я хочу, чтобы тот, кто наполовину ответственен за это, видел это до конца. Чтобы ты понял, что это не просто чек выписать. Это — пойти и посмотреть, как это происходит. Они смотрели друг на друга — два полюса одного катастрофического события. Его ярость и ее отчаянная, истерзанная решимость. — Хорошо, — неожиданно для себя сказал он. — Хорошо. Увидим, хватит ли у тебя духа, когда ты будешь сидеть в той очереди.

***

Он вел машину молча, сосредоточившись на дороге. Салон был наполнен напряженным молчанием. Мегуми сидела, глядя в окно, ее пальцы бессознательно теребили ручку сумки. Она не плакала. Казалось, все слезы уже выжжены изнутри. Клиника оказалась не стерильно-белой, как помнила, а серой, безликой. В приемной пахло дезинфекцией и страхом. Они сели в угол, рядом с другими женщинами — одни были с опухшими от слез глазами, другие с пустыми, отрешенными лицами. Сукуна чувствовал себя чужеродным элементом в этом месте. Его мрачная, мощная фигура привлекала взгляды. Он сидел, откинувшись на спинку пластикового стула, скрестив руки на груди, но его поза была обманчивой. Он видел, как Мегуми смотрит на дверь кабинета, за которой исчезали женщины, и как ее собственное тело время от времени содрогалось от мелкой дрожи. Он наблюдал, как ее решимость, казавшаяся такой несокрушимой, начала давать трещины. Как она сжалась, когда мимо прошла девушка, выходящая из кабинета, бледная как полотно, опираясь на подругу. — Следующая, Фушигуро, — вызвала медсестра. Мегуми замерла на секунду, затем резко встала. Сукуна поднялся следом. — Вам не нужно, — тихо сказала она, не глядя на него.— Я доведу до двери, — его голос не допускал возражений. — Как и договаривались. Он пошел за ней по коридору. Ее спина была прямой, но он видел, как напряжены ее плечи. У двери в процедурную она остановилась, будто наткнувшись на невидимую стену. Ее дыхание участилось. — Я не могу, — выдохнула она, и это был не шепот, а хриплый, полный ужаса звук. — Я не могу туда зайти. Сукуна смотрел на нее. На эту девочку, которая требовала от него присутствия, как последнего якоря в шторме. Он видел отражение собственного смятения в ее широких глазах. Внезапно, с резкостью ножа, он осознал всю гротескность ситуации. Они оба стояли на пороге уничтожения последствия той ночи — последствия, которое было не просто «проблемой», а потенциальной жизнью. — Решай, — его голос прозвучал тихо, но жестко. — Сейчас. Или зайдешь, или уходим. Она обернулась к нему, и в ее взгляде была настоящая, животная мольба.— Сукуна... что мне делать? Этот вопрос повис между ними. Он был полон такой беззащитности, что его собственная броня из цинизма дала трещину. Он ненавидел ее в этот момент. Ненавидел за то, что она перекладывала на него эту ношу. За то, что заставляла его чувствовать. Черт, почему только сейчас у него заиграла совесть? Она же реально, такая молода, хоть ей уже даже не восемнадцать. Медсестра выглянула из кабинета, ее взгляд скользнул по ним с понимающим безразличием.— Входите или освободите кабинет? Мегуми сделала неуверенный шаг вперед, потом назад. Она смотрела на Сукуну, словно ища в его глазах ответа, которого у него не было и часа назад. И в этот момент он понял, что не позволит ей сделать этот шаг. Не потому, что он хотел ребенка. Не потому, что внезапно проникся к ней нежностью. А потому, что мысль о том, чтобы стоять здесь и ждать, пока за той дверью уничтожат часть него — часть, которую он сам же и создал в порыве свободы и страсти — была невыносима. — Мы уходим, — сказал он громко, четко, перекрывая голос медсестры. Его рука обхватила локоть Мегуми — не нежно, а властно, решительно. Он развернул ее и повел обратно по коридору, мимо удивленных взглядов. Она не сопротивлялась, шла покорно, как в тумане. Только когда они вышли на улицу, и солнечный свет ударил им в лицо, она остановилась, дрожа всем телом. — Почему? — прошептала она. — Почему ты...? — Заткнись, — отрезал он, ведя ее к машине. Его лицо было мрачным, как гроза. — Просто заткнись и иди. Он не знал, что они будут делать дальше. Не знал, что это значит. Он знал лишь одно: дверь в тот кабинет они не переступили. И что-то между ними в этот момент изменилось навсегда — их общая тайна, их общая вина и их общая ответственность стали еще тяжелее и невыносимее. Теперь им предстояло нести это бремя вместе, ненавидя друг друга и будучи навеки прикованными этой несостоявшейся потерей.

***

Дверь машины захлопнулась с глухим стуком, окончательно отрезав их от того давящего мира клиники. Мегуми не откинулась на сиденье, а съежилась, прижавшись лбом к холодной панели. Ее плечи напряглись, а пальцы впились в кожу на коленях. Сукуна завел двигатель, но не тронулся с места. Его взгляд был прикован к дороге, но видел он лишь размытые пятна. Воздух в салоне сгустился до состояния железа. — Ну, как так? — ее голос прозвучал приглушенно, разбито. Он был полон такой щемящей безысходности, что Сукуна невольно сжал руль. — Даже если я рожу этого ребенка... А если я не справлюсь? Как мой отец? Она повернула к нему лицо, и он увидел, что по ее бледным щекам текут беззвучные слезы. В ее глазах не было ни манипуляции, ни расчета. Только чистый, животный ужас. — И ребенка будет воспитывать другой человек? Чужой? Как... как меня? — ее голос сорвался на высокой ноте. Она снова посмотрела вперед, сжимая виски пальцами. — Сукуна, ну почему мне так не везет? Только через пару месяцев я заканчиваю учебу и даже не успею найти нормальную работу? Как я буду способна о ком-то заботиться, если сама о себе не могу позаботиться? Этот вопрос, полный отчаяния и саморазрушения, повис в воздухе, как приговор. Она не ждала ответа. Она просто изливала наружу тот хаос, что пожирал ее изнутри. Сукуна молчал. Его собственный разум, обычно ясный и расчетливый, был похож на бурлящий котел. Он слышал в ее словах отголоски ее прошлого, о котором знал лишь по обрывкам фраз Юджи — несостоявшийся отец, приемный отец, чувство брошенности. И теперь этот цикл, по ее мнению, должен был повториться. Он смотрел на нее — на эту девочку, которая в свои двадцать лет была одновременно и не по годам взрослой, и травмированным ребенком. Она была права. Она не могла позаботиться о себе. Ее жизнь была контролируемой клеткой, которую построили для нее другие. А теперь в этой клетке должно было появиться еще одно существо, полностью от нее зависимое. Мысль о том, чтобы отдать ребенка, как когда-то отдали ее, очевидно, терзала ее сильнее, чем мысль об аборте. Он видел, как ее тело содрогалось от беззвучных рыданий. Она пыталась сдержаться, закусив губу до крови, но тщетно. Вся ее гордость, вся ее холодная собранность рассыпались в прах, оставив лишь слезы, незащищенную боль. Сукуна не знал, что делать с этой болью. Он не умел утешать. Его инструменты — деньги, власть, угрозы — здесь были бесполезны. Он резко дернул рычаг коробки передач и тронулся с места, сливаясь с потоком машин. Он ехал куда-то, не думая о направлении, просто чтобы движение заглушило гнетущую тишину. — Заткнись, — наконец прорычал он, но в его голосе не было прежней злобы. Скорее, отчаянная попытка остановить этот водопад отчаяния, который грозиил захлестнуть их обоих. — Хватит ныть. Я видел как ты сомневаешься. И знаю, точно ты бы винила себя за аборт. Она не ответила, лишь сдавленно всхлипнула, вытирая лицо рукавом. — Ты не твой отец, — сквозь зубы выдавил он, глядя на дорогу. Это была не похвала, а констатация. Хуже? Лучше? Он не знал. Но другая. — И никто никого никуда не отдаст. Ты думаешь, я дам это сделать? Как видишь Юджи ни в какой приют не забрали после смерти его родителей и деда. Да было много бумажной волокиты. Он сам не понял, откуда взялись эти слова. Возможно, из того же темного угла его души, что заставил его вытащить ее из клиники. — А как же... работа? Учеба? — прошептала она, все еще не веря.— Разберемся, — отрезал он, сворачивая в сторону его дома. Это был не план. Это была отсрочка. План он будет строить позже. Холодно, расчетливо. Как всегда. — Сначала ты успокоишься. Поешь. Выспишься. Потом... потом будем думать. Он не смотрел на нее, но чувствовал, как ее взгляд впился в его профиль. Полный недоверия, страха и крошечной, робкой надежды. Машина ехала по знакомому маршруту. Тому самому, что они проехали месяц назад, когда все только начиналось. Но теперь все было иначе. Дверь обратно, в старую жизнь, для них обоих захлопнулась. Впереди была лишь непроглядная тьма неизвестности, и они были в ней вместе — не как союзники, а как сообщники, прикованные одной цепью к последствиям одной-единственной, роковой ночи.