Пепельный снег

Очередная декабрьская ночь не спит. Как и почти любая другая: в ней рвутся вспышки от редких далёких взрывов и близких неисправных фонарей, монотонно гудят самолёты в скрывающих их облаках и пылают небесные костры за горизонтом. Но всё это — где-то в стороне. Где-то вроде бы и географически рядом с богом забытым городом, но так космически далеко от одной его маленькой крыши, на чьём унылом сером полотне красуется аляпистая заплатка в виде старого красно-белого пледа в клеточку. На нём, обняв колени и прильнув друг к другу, смотрят куда-то на север, в сторону небольшого туманно-пламенного зарева, две крошечные фигурки, трепетно ловящие кусочки тишины в эту особенную ночь. — Вот и пятое, — с радостной улыбкой возвещает Бомгю, глядя на телефонные часы, объявившие полночь. — С днём рождения, родной. С этими словами под тихое, нежное «спасибо» он протягивает имениннику коробочку с собственноручно испечённым ароматным синнабоном. И пока Субин, пленённый ароматом корицы и сладкой глазури, которых Бомгю явно не пожалел, довольно сощуренными глазами уже заранее пожирает булочку, ловкие ручонки его благоверного достают откуда-то из кармана куртки свечку, вставляют её в синнабон и зажигают. Привычный, давно занявший господство в каждом живом и неживом уголке этого мира мрак отступает, пусть и совсем ненадолго и всего на какие-то жалкие пару метров, до края которых достаёт пламя свечи. — Загадывай желание! — велит Бомгю, заёрзав в нетерпении. Субин на минуту задумывается, глядя на грязно-серые снежные шапки на крышах и козырьках зданий, на редкий, мелкий, устало опускающийся с неба пепел, который на самом деле снег, глубоко вздыхает и переводит взгляд обратно на Бомгю. Его любимого Бомгю, неизменно радостного и сияющего ярче любых звёзд, которые им изредка удаётся увидеть в просветах плотных кучевых облаков. — Желаю... Вновь взглянуть на ослепительно белый падающий снег, как много лет назад, — задувая свечу, с тёплой ностальгической улыбкой голосом исстрадавшегося сердца бормочет Субин. Вслух, ибо прекрасно знает, что желание его всё равно не сбудется. — Отличное желание, — хвалит Бомгю и хлопает в ладоши, отчего у Субина внутри вновь танцует ощущение праздника. Настоящего, старого доброго праздника. Как много лет назад, когда планету ещё не сотряс последний удар по мирному существованию человечества, погода на целых материках не вилась в предсмертном танце от климатического оружия, природа не увядала от бесчисленных техногенных катастроф, загрязнений и выскрёбывания последних ресурсов, а ядерная зима была таким сугубо теоретическим понятием, что в неё по-серьёзному даже не верилось. Когда-то. Когда-то давно, много лет назад, когда день рождения сиял улыбками семьи и друзей, свечками на большом кремовом торте и разноцветной праздничной упаковкой на подарках. Теперь же в каждый день рождения Субина сыплется не конфетти, а пропитанный едким дымом и грязью снег. Пепельный снег, некогда белый, чистый и искрящийся на солнце. — Я так скучаю по тому, как блестели снежинки в тёплом свете уличных фонарей, — упавшим голосом признаётся Субин, пялясь на погасшую свечку. — И падали медленно-медленно, такие крупные, пушистые... — мечтательно подхватывает Бомгю. Субин кивает, шмыгая носом. У Бомгю щемит в сердце: перед ним всё ещё маленький зимний ребёнок, который всегда по-особенному любил зиму и свой родной декабрь, но которого этого безжалостно лишил суровый мир, в одночасье перевернувшийся десять лет назад. И всё равно, что этому ребёнку только что исполнилось целых двадцать восемь, а самому Бомгю всего через каких-то три месяца будет столько же. Если, конечно, они доживут до весны. — А помнишь, как в твой пятнадцатый день рождения намело просто рекордные сугробы, в которых мы всей компанией устроили самые дурацкие догонялки? — с тихим смешком вспоминает Бомгю, зажигая искорку в глазах напротив. — Ага, и только мы пришли на следующий день в школу, потому что остальные четверо заболели, — смеётся Субин. — Их родители, наверное, злились на нас, — бормочет Бомгю с неловкой улыбкой. — Зато наши были спокойны. — Особенно, когда нас учитель хвалил за хорошо написанную в тот день контрольную, которую мы решили нашей с тобой последней клеткой мозга на двоих, — добавляет Субин. — Жаль, что прошли те дни, когда поводы для беспокойства родителей за нас были такие пустяковые. — А теперь за них беспокоимся и мы, — вздыхает Бомгю, синхронно с Субином глядя на дом напротив. Там, среди редких горящих окон, подобных вымирающему виду светлячков, притаилось на третьем этаже одно с тусклым, тёпло-оранжевым светом старой лампы. Это не спит мать Субина, пропуская через чуткое сердце каждую вибрацию струн окружающего мира, дрожащих в невыносимо тревожной мелодии. — Она знает, что ты в порядке. Пока я рядом с тобой, ей не о чем беспокоиться, — шепчет Бомгю, накрывая ладонь Субина своей и мягко её сжимая. Того, несмотря на внешнюю невозмутимость, беспардонно выдаёт дрожь в пальцах. Отцов у обоих давно не было — остались только матери. У Бомгю, правда, она вынуждена по работе обитать в столице, но из-за непрекращающихся перебоев со связью он, вероятно, даже не узнает, если ей на дом с воздуха вдруг обронят что-то взрывчатое или её накроет прямо на улице какая-нибудь очередная массовая газовая атака. У Субина же мать осталась здесь, в городке их детства и юности, и живёт всё так же в доме напротив. Напротив окна квартиры, где в прошлом счастливо жила семья Бомгю, а теперь выживают два пугливо дрожащих, но любящих сердца. Обоим думается о скоротечности и безвозвратности времени. Вот она, крыша дома Бомгю, дом Субина напротив, а между ними — улица, на которой оба когда-то выросли. Раньше — яркая и живая, ныне — серая и безжизненная. Лишь горстка жухлой поредевшей травы, проглядывающей через серый снег, напоминает о красочном прошлом. И между ними, этими двумя поразительно расхожими кадрами, по ощущениям не десять лет, а максимум десять дней. Словно только вчера они топтали босыми детскими ногами эту траву под окнами первого этажа и места себе от беспокойства не находили, когда на три дня отключали горячую воду, а сегодня топчут ботинками на грубой подошве пепельный снег и удивляются разве что тогда, когда очередной режим ЧС длится меньше недели. И вроде такие они оба молодые, счастливые, влюблённые — вся жизнь ещё впереди, живи да живи, люби да радуйся... Ах, если бы! Если бы... — Помнишь первую ядерную зиму? — подаёт голос Субин в попытке отвлечься и отворачивается от созерцания вида с крыши, вместо этого садясь лицом к Бомгю. — Как тут забудешь, — качает головой тот в ответ. — Мы только-только все в универ поступили и были полны надежд научиться жить заново, в этом новом сумасшедшем мире, вставшем с ног на голову, так мечтали построить свой и стать счастливыми, как раньше... — И прямо под Новый год, — сипит Субин, закрывая глаза, и словно вновь видит вживую ту жуткую, унылую, холодную картину, которую они с Бомгю, и со всем остальным городом, и со всей страной наблюдали долгие месяцы, пока природа своим неустанным трудом не зачистила последствия конфликтов собственных главных паразитов. Людей. — С тех пор, кажется, только мы и ставим упёрто ёлку каждый год, — грустно улыбается Бомгю. — Только благодаря тебе, — смущённо признаётся Субин, чьи щёки едва заметно рдеют. — Знаешь ведь, я неисправимый меланхолик, циник и зануда. Ни за что бы не выбрался из болота боли и отчаяния, не будь рядом тебя. — Во-первых, никакой ты не зануда, — начинает Бомгю, но его тут же прерывает несдержанный смешок Субина. — Эй, что смешного? — То есть, с тем, что я циник и меланхолик, ты согласен? Бомгю щурит глаза и наигранно сердито сопит в ответ. — Ладно, бука, продолжай, — улыбается Субин, щёлкнув его по носу. — Значит, во-вторых. Я тоже не всемогущий. И не бесконечно оптимистичный и беззаботный, — вздыхает Бомгю, закутываясь в капюшон: холодает. — И тоже никогда не вывез бы один. Поэтому спасибо тебе. Спасибо за тебя такого вот и за то, что вот уже двенадцать лет держишь мою руку и не отпускаешь, как бы ни вертелся этот мир и что бы ни подкидывала нам эта жизнь. Спасибо, что ты есть, Субин, — шепчет он уже едва слышно, дрожащими губами, а глаза начинают блестеть от слёз, которые оба до этой минуты старательно сдерживали. — И тебе спасибо, Бомгю, — отвечает Субин, после чего, наклонившись, притягивает его к себе за капюшон, чтобы согреть мягким, тёплым поцелуем. И как-то всё равно в эту минуту становится и на мир, и на время, и на снег, и даже на стоящий в сторонке позабытый синнабон. — Именно за такие вот невероятные, счастливейшие мелочи я всё ещё люблю эту жизнь, — тихо говорит Бомгю Субину в губы, мягко обнимая его за шею. — А я тебя люблю. — Да это-то и ежу понятно! Бессовестно перебивая ворчливый гул и грохот где-то вдали, по крыше разлетаются звонкие, искрящиеся смешинки. — Одного только не понимаю: ты как умудрялся так мастерски скрывать чувства весь тот год, который собирался с духом, чтобы мне признаться? — искренне недоумевает Бомгю, вспоминая прошлое, по ощущениям, воистину вековой давности. — Поймите и примите, мне ж пятнадцать всего было, — взмолился Субин, жалобно захныкав. — А мне четырнадцать... Так я при каждом удобном случае вопил, как люблю тебя, — смеётся Бомгю от воспоминаний об их подростковых годах. — Да то ж другое совсем! На тебя вообще не подумать было, ты всегда выкидывал такое, что хоть стой, хоть падай, — бормочет Субин. — Я-то, ну... Серьёзно... А у тебя пойди разбери, что в голове происходит. Отказал бы мне тогда — прямо там бы на месте меня и похоронил. И не сидеть бы нам этой ночью на крыше, не болтать о былом и не есть твою драгоценную булочку. Кстати, где она? — Да вот же, — смеётся Бомгю, с невыразимым трепетом глядя на розовеющие щёки Субина и кивая ему на прикрытую коробку, лежащую у него же под боком. — И как только умудрился, а? — изумляется тот, откусывая кусочек. — Ведь урвал же где-то время, чтобы так заморочиться и испечь... — Пришлось немного недоспать ночью, — признаётся Бомгю, тут же получая в ответ осуждающее качание головой. — Зато вышло вкусно... Надеюсь... — По-другому и быть не может, — улыбается Субин и протягивает ему булочку. — Попробуй сам. Бомгю, конечно, пробует. И довольно мычит, и радуется вместе с Субином — этому во всех смыслах сладкому моменту, этой ночи, этому хрупкому горящему миру, подарившему им ещё одну передышку от переживаний и страха за жизнь. Да, вместо праздничного стола у них — крыша родного дома и старый плед, а вместо торта — один на двоих остывший домашний синнабон. Но кого такая мелочь волнует, когда и этого всего могло не быть? Да что там — когда и их самих в этих суровых реалиях вполне себе могло не быть. Субин вновь предаётся старым воспоминаниям. Бомгю зачарованно слушает его тёплый ностальгический голос и подхватывает, плетя вместе с ним на словесных спицах самый яркий узор того времени и того мира, которые они ещё помнят во всех красках. Да и вид с крыши, впрочем, всё ещё тот же, что и много лет назад, только, кажется, его зачем-то пропустили через тоскливый чёрно-белый фильтр. Снег, дороги, улицы, города, целый мир — всё цвета пепла. И не факт, что не станет настоящим пеплом завтра, через месяц или через час. — Наш мир... Знаешь, он такой шаткий, как будто в любой момент может рухнуть... — чуть охрипшим голосом тянет Субин. — И если бы этому было суждено свершиться на твоём веку, то как бы ты хотел это встретить? Бомгю давится воздухом. Прекращает дышать, пялится на совершенно серьёзного Субина и понять никак не может, что он имеет в виду, пока тот не берёт его ладонь в свою с виноватой полуулыбкой. — Прости, что спросил. — Всё в порядке, — наконец заговаривает Бомгю. — Правда, я не знаю, что тебе ответить. Я о таком совершенно не задумывался, — честно говорит он, поджав губы. — А ты? — Я бы хотел только одного: встретить падение мира вместе с тобой, — не задумываясь, отвечает Субин. — Вот так вот на крыше, или дома за ужином, или в постели с тобой, или без боли и страха во сне... — перебирает он всё, что приходит на ум. — Если конец света застанет нас поодиночке, я умру с мыслью, что определённо прожил эту жизнь напрасно. Бомгю от такой пламенной речи глядит на него, как на величайшее в жизни благословение, и резко, отчаянно, крепко-крепко его обнимает, чудом не заставляя кости захрустеть. — А я просто отказываюсь умирать, пока не возьму тебя за руку в последний раз, — шепчет Бомгю, роняя слезинку на куртку Субина и радуясь, что он этого не видит. — Да, перед смертью все равны и никто не застрахован. И в масштабах мира мы такие букашки, что рвение отсрочить неизбежное или просить его подождать — это жалкие попытки сдвинуть гору. Но у нас есть то, что никто не отнимет. Выбор, — твёрдо произносит он, отстраняясь и глядя в глаза Субина. — И я выбираю и буду выбирать тебя. Всегда. — Вот же засранец, — беззлобно усмехается Субин сквозь слёзы, внезапно хлынувшие ручьём. — Я не планировал сегодня плакать... Оба тихо смеются, соприкоснувшись лбами и сплетя холодные пальцы рук. И не от страха, а от искренней радости содрогаются их спины, за которыми осталось столько тяжёлого и удручающего. Несколько пережитых ядерных зим, смерти отцов, безнадёжно и перманентно испорченная климатическим оружием погода, вечные сбои в работе базовых структур жизнеобеспечения, бесчисленные режимы ЧС и военных положений... Сама их любовь — поистине поразительное явление в той реальности, где давно позабыты все светлые человеческие чувства. — А всё-таки, — тихо говорит Бомгю, поглаживая пальцами длинную, тонкую ладонь в своих маленьких, — какое бы ты ещё желание хотел загадать, кроме чистого снега? Субин вновь окидывает взглядом открывающийся с крыши вид. Смотрит на дом напротив, на безлюдную серую улицу, на неработающие фонари, на беспросветно-туманную облачную дымку, оранжевую по краю северного горизонта, на укрывающие израненную землю пепельные снежные хлопья, на рассеянные всполохи пламени и света где-то вдали и над головой в небе — смотрит и вздыхает тяжело, шумно, досадно. — Ещё... Ну, пожалуй, дожить до рассвета, — наконец отвечает он. — Но первый вариант всё-таки предпочтительнее. Второй — это так... Опционально. — Сегодня твой день, — улыбается Бомгю. — А значит, всё для тебя. И исполнение любых желаний тоже. Пусть хотя бы сегодня этот угрюмый, до тла прогорающий мир подождёт. — Будем надеяться, что он тебя услышит. Субин устало улыбается и доедает последний кусочек холодного синнабона. Бомгю молча сидит рядом, положив голову ему на плечо, и держит за руку. За свободную руку обоих держат уныние, отчаяние и смирение, но неиссякаемый оптимизм и надежда, способность находить счастье в мелочах и дарить друг другу радость до сих пор исправно служат самым отменным топливом для горящих в их любящих сердцах огоньков. И ничто не в праве и не в силах их погасить. В этом они оба уверены на сто процентов. — Субин! Смотри! — вдруг кричит Бомгю, вскакивая с места, и машет рукой в ночную пустоту. — Смотри же! Субин в непонимании пялится в никуда, склонив голову и вопросительно глядя на Бомгю. Тогда тот судорожно выдёргивает из кармана телефон и включает на полную мощность фонарик, который направляет вверх, к небу. — Быть... Не может, — тут же севшим, дрожащим голосом блеет Субин, в неверии часто моргая глазами. — Снег... — Белый, — шепчет Бомгю и припрыгивает на месте от радости, а затем приземляется на плед к Субину и обоих тащит назад, заставляя упасть на спину. — Белый, Субин... — Белый... Белый... — зачарованно шепчет тот, разглядывая неспешно падающие, танцующие в свете фонарика пушистые, чистые, ослепительно белые снежинки, а слёзы вновь обжигают счастливое лицо. — В ночи... На свету фонаря... Как раньше, — снова жутко дрожащим голосом бормочет Субин. — Как раньше, родной, — растроганно всхлипывая, отвечает Бомгю, положив фонарик на живот, чтобы свет не плясал из-за дрожащей руки. — Я же говорил, что ночь особенная! Сегодня всё для тебя. Весь мир. — Который тебя всё-таки услышал, — уже откровенно плачет Субин, растирая неслушающимися пальцами щекочущие кожу слёзы. Чудо. Невероятное, невозможное, невообразимое, но всё-таки чудо: с отравленного, грязного неба сквозь прогоревший воздух впервые за много лет прорвался белый, первозданно чистый снег. Словно не было никогда ни войн, ни упадков цивилизаций, ни погодных аномалий — только привычный старый добрый мир, взрастивший веру в лучшее в сердцах своего последнего мирного поколения. Гул и грохот техники, аварий и локальных вооружённых атак не даст ночной тишине укрыть планету. Кто-то увидит утром руины, кто-то не проснётся вовсе. Но только не в этом маленьком, неприметном старом городке, что до сих пор остаётся сильно в стороне от нескончаемых выяснений отношений между теми, кто мнит себя выше, сильнее, достойнее других и упрямо пытается всем это доказать. И этот город, и эта крыша, и Субин с Бомгю пока что слишком далеко. А значит, непременно доживут до рассвета. И даже до весны. В которой ещё одна ночь, быть может, великодушно исполнит все желания маленького горящего сердца, не теряющего надежды. С утра всё начнётся заново, по набившему оскомину кругу. Просыпаться в тревоге, зарабатывать на жизнь, делить каждую свободную минуту с тем, с кем всегда тепло даже в самую лютую ядерную зиму, и выживать вопреки сломанному миру и времени... Но это потом. С утра. А сейчас — ночь. Особенная ночь, её особенное чудо и особенный, единственно любимый и нужный на всём белом свете человек, с которым не страшен даже конец света. И не важно, случится ли он завтра, через год или не случится вообще.