Новое хобби

Анти-пустота не была ни темнотой, ни светом, она была их полным отрицанием. Пронзительная, безглазая белизна, которая не просто слепила, а методично вытравляла возможность цвета, формы и мысли. Она давила на виски тупой, неумолимой тяжестью абсолютного одиночества, здесь не было ни верха, ни низа, только бесконечное, всепоглощающее ничего. Единственным якорем реальности была абсурдная свалка, плывущая в центре небытия. Посреди бесконечной белизны висело нечто, напоминавшее гнездо, свитое гигантской умалишенной птицей: ребра старого рояля, под ним сваленные в кучу, примятые темно-синие пуфики, мерцающая паутина из нитей, опутавшая стопки пустых книг, несколько потрескивающих окон в чужие миры, усыпанных мелькающей, словно старый монитор, белой шумовой пеной. И в сердце этого хаоса, в своем пристанище, пребывал Эррор. Он лежал в углублении мягких подушек, будто в троне, поджав под себя ноги. Длинные, заостренные спицы в его пальцах мерно постукивали, сплетая из пряжи нечто, не имеющее никого смысла, от скуки. Он вязал скорее автоматически, помогало отвлечься после всех разрушительных походов по таймлайнам. С недавних пор появлялось желание творить что-то после того, как уничтожишь, он наверняка знал, кто вызывает подобный диссонанс в его многолетней рутине. А еще больше раздражало то, что он не может, а может, и не хочет на это влиять, день ото дня делает вид, что ничего не изменилось. На коленях лежали две марионетки, сшитые из грубой мешковины, черной и белой, с пришитыми наспех пуговицами вместо глаз. Игрушки, подхваченные тонкими синими струнами, упирающимися в необъятную высоту этого места, повисли возле своего создателя. Тишину вакуума нарушал лишь сухой скрежет спиц, движимых творческим порывом. Вдруг пространство содрогнулось, изменения не выдавали ни звук, ни свет, только сам факт вторжения, ощущаемый Эррором где-то глубоко под кожей. Белизна исказилась, и из разрыва хлынула волна чего-то чужеродного для этого бесчувственного места, слабое тепло, исходившее от вибраций позитива и жизни. Дрим ступил в анти-пустоту, и мир вокруг него с болезненным усилием обрел подобие формы. Вокруг его фигуры тотчас вспыхнул, замерцав от напряжения, золотистый ореол, аура, оттесняющая белизну. Он выглядел уставшим, не физически, скорее морально, впитавшим в себя слишком много чужой боли и теперь едва справляющимся под конец дня. Привычный геройский желтый наряд выделялся здесь ярким пятном, а в его руках, аккуратно завернутый в льняную ткань в мелкий цветочек, лежал неизвестный предмет. Эррор не обернулся, лишь спицы в его руках замерли на середине ряда, остановив монотонное цоканье. — Опять заплутал, сияющий скиталец? — его голос прорвал немоту, прозвучав нарочито громко и грубо. — Кажется, я уже уверял тебя, что здесь ску-уч-но, здесь нет ни-че-го. Идеальная обитель для такого выродка вселенной, как я. — Может, для тебя идеальная, а для меня скорее необходимая, — голос Дрима прозвучал мягко, но с той внутренней, несгибаемой сталью, что была слышна только тем, кто знал его по-настоящему. Он шагнул вперед, его громоздкие сапоги не издавали звука, но Эррор чувствовал каждый шаг, как удар пульса в собственных висках, уж больно сроднился с этим местом. — Уже три недели тебя нигде не видно, даже Инк начал нервничать, не задумал ли ты что-нибудь. — Ох, бедный мой радужный клоун! — Эррор фальшиво всхлипнул, дернул за нитку, и белая марионетка с глухим шлепком ударила черную по пуговичному глазу. — Пусть хоть с ума сходит от беспокойства, мне только в радость! Дрим остановился в шаге от Ошибки, его взгляд, полный немого вопроса и заботы, которую он не мог выключить, скользнул по затылку разрушителя, по неестественно прямым плечам, по той показной расслабленности, которую он часто включал как защитный механизм, она была напряженнее любой готовности к бою. Даже ему, хранителю света, здесь приходилось тратить силы, чтобы просто быть, чтобы душа не задохнулась от нехватки реального мира, и осознание того, что Эррор живет в этом день за днем, вызывало в Дриме жалость, больше похожую на вину за всю мультивселенную. — Я принес тебе кое-что, — его теплые слова повисли в разряженном воздухе. Эррор медленно, с преувеличенной неохотой, повернул голову. Его желто-красный глаз сузился до щели, выискивая подвох или очередную насмешку. — Если это очередной том слащавой ереси о "чуде исцеления души" или твои знаменитые кексы, пропитанные насильственным позитивом, то я не просто разорву тебя, я распущу на атомы и развею по самым унылым вселенным, какие только смогу отыскать. — Хуже, — уголки губ Дрима дрогнули, и он развернул ткань. На его ладонях лежал тяжелый, потрепанный временем том в потускневшем синем переплете. "Атлас созвездий. Полное собрание карт звездного неба. 1923 год". Золотое тиснение поблекло, но буквы все еще читались. Разрушитель уставился на книгу, затем перевел взгляд на Дрима. На его лице, обычно искаженном гримасой цинизма или безумия, отразилось чистое недоумение, за которым тут же поползла тень раздражения. — Это… что это? Очередная аномалия? — Это звезды, видел, ты любишь наблюдать за ними в Оутертейл, — благоговейно сказал Дрим, протягивая том. — Миллиарды солнц, у каждой история длиной в века, геометрия небесной сферы, которую можно проследить и вычислить. Полная противоположность этому, — он сделал легкий жест, включающий в себя и белизну, и свалку, и самого Эррора. Эррор не принял книгу. Он смотрел на нее, как на чужеродный организм, способный заразить его своим порядком и логикой. — Зачем? Для какой, черт возьми, цели? — Чтобы у тебя было чем заняться, разве это не прекрасно, завести новое хобби? — Дрим мягко, но настойчиво кивнул на марионеток, на бесконечное полотно петель и тонувших в них спицах, на мерцающие порталы. — Я и так занят! — яростный взрыв был мгновенным, Эррор вскинулся, швырнув пряжу прочь. Черные, рваные всполохи его ауры невесомо закрутились вокруг. — Я наблюдаю за крушением миров, я вершу судьбы миллионов в этой мультивселенной! Я и есть первозданный хаос, и мне не нужны твои дурацкие… — Ты сходишь с ума от одиночества, — перебил его Дрим. Его голос не повысился, но в нем прозвучала такая тихая, бескомпромиссная правда, что на мгновение заглушила ярость Эррора. В ней не было упрека или торжества над разрушителем, только глубокая, усталая печаль, словно он констатировал формулу из учебника физики. Эррор вскочил, пространство вокруг него завихрилось, глюки по всему телу двукратно усилились. — Молчать! Не смей жалеть меня! Мне не нужны твои звезды, твои попытки спасти меня! — он задыхался в собственном крике. — Я ничто, не способное на чувства, и этим все сказано! Дрим не отступил ни на миллиметр, его золотистый ореол ярко вспыхнул, выдержав напор негативной энергии, с трудом, но удерживая вокруг нее островок спокойствия. Он медленно, с опаской положил тяжелый том. — Я знаю, — не стал возражать хранитель — но это ничто, наверное, единственное, кто помнит про мой день рождения, кто оставляет в нейтральных зонах тайные подарки, кто, при всем своем стремлении к энтропии, никогда не направлял ее острие на обессилившую душу в целях наживы, когда дело касалось лично меня. А такой случай был, Ошибка вполне мог прикончить его тогда, не оставив ни следа от хранителя позитивных эмоций, стереть в прах, исполнив свое предназначение, но в последний момент отдернул занесенные для удара нити. В тот день, проснувшись от невыносимой головной боли, Дрим впервые обнаружил себя в этом злополучном месте. Эррор замер, ярость схлынула с него так же внезапно, как и накатила, оставив после себя лишь растерянность. Он стоял, глядя на Дрима с таким искренним, неподдельным замешательством, будто тот только что заговорил на несуществующем языке. — Ты безнадежный, патологический идиот, — выдохнул он наконец, сквозь зубы, но в его хриплом голосе уже не было злобы, только признание неудобного для его самолюбия факта. — Самый большой идиот, которого я когда-либо знал. — Согласен, — Дрим кивнул, и тогда, наконец, на его лице расцвела та самая наивная улыбка, в этом безжизненном месте она выглядела чудом, самым чистым творением, он хихикнул. — но это мой осознанный выбор, и я буду тебя навещать, чтобы ты в край не потерял связь с реальностью. Золотая диадема развернулась, хрупкий купол света дрогнул, готовый схлопнуться, унося хранителя обратно, но сзади послышался оклик: — Дрим. Он от неожиданности остановился. Эррор не смотрел на него, уставился на потрепанный клубок, лежащий в пустоте возле пуфиков. Его слова прозвучали тихо, сдавленно, почти стыдливо: — В следующий раз, если уж решил заходить, принеси чего-нибудь с цветом, — он запнулся, запутавшись в мыслях. — лучше красным или ядовито-розовым, чтобы резало глаз. Дрим улыбнулся еще шире, и в его светлых глазах вспыхнула целая галактика нежности, которую он так хотел разделить. — Обязательно принесу. И он сделал шаг в сторону портала, растворяясь, оставляя после себя в анти-пустоте лишь едва уловимый отблеск цвета и тишину, которая теперь была уже не совсем пустой. Эррор долго стоял неподвижно, слушая, как затихает эхо чужих шагов в его собственном мирке. Потом, с резким, почти грубым движением, рухнул обратно в подушки, лениво потянувшись. Шершавая обложка атласа была холодной под его пальцами, он открыл книгу наугад, старая страница захрустела, и его взору открылась сложнейшая паутина линий, точек, латинских названий, холодная и расчетливая, оттого и безупречная математика небес, совершенно чуждая ему вселенная покоя и порядка. Он фыркнул, кончиками пальцев провел по пожелтевшей бумаге, ощущая ее фактуру, вдыхая запах вековой пыли и далеких миров. Уголок его рта, что обычно кривился в усмешке или злобном оскале, дернулся в едва уловимой улыбке. — Идиот, — прошептал он в беззвучную белизну, потирая переносицу, но уже без особого раздражения. И в абсолютной тишине небытия Эррор начал медленно, с показным безразличием, листать страницу за страницей, вглядываясь в причудливые созвездия, воображая, как в следущий раз удивит Дрима, если они вдруг заглянут в Оутертейл.