Просто.

      Ландо не помнит, когда это началось. Не было точки, когда они бы поговорили, решили что-то для себя. Просто Оскар только пришел в команду, и, конечно, Ландо считал своей обязанностью быть милым с ним, помогать и вводить в курс дела, самостоятельно притирать к команде. Он так и делал, шутил и расспрашивал обо всем, старался растопить застенчивость и сделать все легким, как он умел. И даже получалось. Медленно, не навязчиво, почти незаметно. Они долго обсуждали новый болид, вместе сидели за симуляторами до болящего копчика и красных глаз, Ландо успокаивал Оскара на его первом гран-при, рассказывал о своих первых годах неудач и о тяжелых комментариях. В общем, был ответственным старшим пилотом, хорошим опытным товарищем, как он абсолютно не умел. Но старался.       И совсем не заметил, как их взаимоотношения стали тем, чем стали. Потому что в неясный день это Оскар стал подхватывать его на интервью, когда СМИ считали крутой идеей задавать одни и те же дурацкие вопросы по кругу. Не то чтобы у Ландо были проблемы с прессой, но вот у прессы с ним проблемы были, и у команды от его ответов тоже. Потому что он был омегой, второй публичной омегой во всем пелотоне, и язык за зубами, в отличие от Шарля, не держал. Зак знал на что шел, когда брал его в команду, знал на что шел, когда делал на него ставки. Знал, что Ландо громкий, острый и выгрызающий себе право быть тем, кто он есть, и там, где он есть, всеми доступными методами. Никакого стыда за себя. Но Оскар все равно здорово сглаживал углы. Пиастри уменьшал работу для всего PR-отдела в тысячи раз. Потому что он был спокойным, сдержанно вежливым и мило улыбался. Репортеры, наверно, ненавидели его за это. Никакой драмы, никаких желтушных заголовков, только уверенная холодность, из которой невозможно было выжать ничего стоящего первой полосы. Он не был ни Даниэлем, ни Карлосом, которые всегда очень живо отстаивали право Ландо быть пилотом, всегда так яростно возмущаясь принижению его таланта, особенно, когда это делали на основании лишь вторичного пола. Так же они защищали право и Шарля на это. Но Оскар просто говорил: «Разве это имеет значение?» и вся тема исчерпывалась сама собой. Он отвечал так на вопросы про личную жизнь, свою и напарника, на вопросы о сложностях работы с омегой, о напряжении между ними, - ведь Оскар был альфой, - о всем том дерьме, что Ландо читал о себе в комментариях и слушал каждый медиа-день. Отвечал и молча ждал оправданий, пожимая плечами и лишь повторяя свой встречный вопрос. Работало безупречно.       Так же безупречно он стал подхватывать его и на брифингах, на разговорах со Стеллой и всем PR-офисом. Без нажима, без оттеснения. Просто поддерживал мнение, просто на пару с ним возмущался ужасно некорректным вопросам. И Ландо даже не понял, почему стоит за спиной Пиастри, который зачем-то защищал его от Зака, опять отчитывающего «непутевого Норриса» за нелестный разговор с журналистом, подловившим его в клубе. Глупо так стоит, хлопает глазами и почему-то не лезет со своими пятью копейками. Почему-то совсем не хочется. А ведь это у Ландо длинная история в Макларен, это у Ландо моральный вес и неозвученное право иметь отличное от руководства мнение. Это он тут лицо команды. И это он должен выгораживать младшего пилота, пользуясь привилегиями. Но нет. Почему-то все это делает для него Оскар, и лезть совсем не хочется. Просто хочется принюхиваться и растворяться в этом успокаивающем феромонном одеяле, который выпускает Пиастри.       Эта привычка тоже случилась сама собой, но у нее хотя бы есть точная метка на карте времени. По крайне мере, Ландо помнит, когда Оскар в первый раз воспользовался их природой. Дурацкая гонка, дурацкий сход, взвинченные ожидания после старта в начале решётки. В целом год, полный ожиданий. Сам Оскар тогда был на подиуме, сам Оскар должен был праздновать и не думать ни о чем. Ландо должен был его поздравлять. Он и поздравлял. Но разочарование, усталость, страх и подступающую истерику тяжело скрыть. Может быть, в лице и словах, в жестах и языке тела и получится, но в собственном запахе - никогда. Какие бы сильные блокаторы ты не пил, запах омеги, разрывающейся на части, не утаишь. Особенно от альфы. Особенно от человека, что проводит с тобой бок о бок большую часть времени. Он и не утаил, хотя весь был сосредоточен только на этом. Пиастри тогда сразу поинтересовался, все ли нормально, сразу сбросил свою чудесную сияющую улыбку, сузив все свое внимание на одном лишь Ландо. Больше не было разговоров, ответить даже легким кивком не вышло. Оск просто принюхался, выдохнул так понимающе, и так же просто выпустил свой запах, травы, пляжа и старых книг. И это был не обычный запах себя, как обозначение существования, а та смесь собственной стабильности и желания помочь которую умеют создавать все, но используют лишь для особенно близких. Личное участие, разговор на уровне инстинктов, глубокой природы, задавленной сложным социумом. Оскар просто выпустил это, и протянул Ландо руки, раскрыл их перед ним в простом приглашении обняться. Нельзя было не согласится, просто невозможно. Потому что, почувствовав это, задышалось легче, потому что сердце сразу перестало отдавать в уши, а мозг, взвинченный по привычке до предела, на секунду остановил свою губительную работу.       Обнял и уткнулся в шею, где запах был сильнее всего, где Оскар почему-то успокаивал его. Успокаивал, сжав в своих, тогда еще не настолько сильных, руках, оттесняя ими от всего другого мира, закрывая звуком собственного дыхания от любых шумов паддока, и перебивая своим ароматом всю ту кислую смесь на гоночном треке, созданную из адреналина тысяч зрителей, пилотов и команд. Он держал его крепко, и сам Ландо держался за него неожиданно отчаянно. Вдыхал этот запах, и переставал думать совсем, отчего-то доверяя Оскару намного больше, чем, наверно, стоило. Но иначе не вышло.       И не выходило больше. Ведь потом это повторялось. Не слишком часто, но слишком стабильно. Они успокаивали друг друга, не только словами поддержки, не только похлопываниями по плечам перед камерами, но и этим не самым приличным запахом собственной природы в моторхоумах или на базе в Уокинге. Так не было принято в профессиональной среде, так вообще-то не стоило делать, но никто им ничего не говорил. Так что привычка появилась. И осталась с ними, лишь распространяясь на всю их обыденность. Так же незаметно, как и все в их отношениях, они стали обменивается запахами почти всегда. Оскар успокаивал его, когда Ландо злился на репортеров, осаживал, когда тот начинал делать глупости, выражал всё своё недовольство по поводу дурацких шуток и всю свою радость этим чудесным запахом старой домашней библиотеки. Ландо отвечал тем же, выпуская собственную смесь молочного шоколада и мандаринов, означавшую безмерную радость за чужие первые места, высказывая так всю трепетную поддержку, когда настроение альфы падало ниже некуда, и точно также обволакивал его теплым одеялом ощутимого присутствия, когда это было нужно Оскару. Он старался смешить, создавать немного хаоса в их расписанной поминутно жизни: неожиданно предлагал пойти на картинг или провести вечер за приставкой, и обязательно обрамлял всё ноткой своих феромонов веселья в воздухе. Почему-то все приняли это как должное, не задавали вопросов, а они не посчитали нужным остановится.       Не остановились они и в проявлении своей тактильности, что также вытекла из простой необходимости держатся рядом. Ландо всегда был голоден до прикосновений, всегда пожимал руки чуть дольше нужного, трогал всех безостановочно во время разговоров. Все просто привыкли, даже недотрога Джордж был спокоен, когда Норрис в очередной раз в приступе смеха опирался на чужую спину. Так что с Оскаром не могло быть иначе. Сам Пиастри не был человеком, нуждающимся в вечных прикосновениях, но Ландо было можно. Можно было почти все и даже чуточку лишнего. Поэтому и не заметил никто, когда именно стало нормально не просто стоять рядом, прижавшись плечом к плечу, а заваливаться друг на друга в объятиях, пока рука Оскара сама находит чужую талию и притягивает к себе поближе для устойчивости, а голова Ландо удобно опирается на чужое плечо. Или когда стало обыденностью то рвение, с которым Норрис пользуется любой возможностью усесться Оскару под руку даже на самом большом и просторном диване. Они вначале всегда сидят почти прилично, шутятся и Ландо показывает глупые мемы про их механиков, но если получается посидеть достаточно долго, то неизменно Ландо оказывается в позе свернувшейся креветки, подтянув вечно беспокойные ноги на сиденье, и почти лежит у Оскара на груди кудрявой макушкой, пока чужая рука крепко удерживает его от падения, и поглаживает большим пальцем бок. Они даже засыпали так пару раз, во время длительного перерыва, и если для Ландо неожиданный дневной сон в самом не подходящим для этого месте буквально визитная карточка, то вот Пиастри за таким замечен никогда не был, но все равно послушно проваливался в царство морфея под влиянием старшего.       Он вообще под влиянием Ландо много всего несвойственного для себя делает. Сам находит его тело руками и прижимается со спины, опирая подбородок на плечо, когда они изучают графики телеметрии на больших мониторах, начинает пить не только очень полезные смузи, но и кофе с кучей сиропов во второй половине дня, когда соглашается оторваться от работы и сходить до кафетерия базы, или, когда сам приносит их им с Ландо, пока они убивают симулятор. Он даже начинает иногда ходить в клубы во время перерывов между гонками. Ну, то есть, сам он, конечно, ни разу туда не пошел, но стал отвечать на приглашения Ландо, который всегда старательно упрашивал посетить его самый крутой на свете диджей сет. И Оскар посещает, остается рядом с диджейской стойкой и даже честно оценивает некоторые переходы и треки, позволяя себе покачаться в такт. Да, большую часть таких мероприятий он спокойно стоит в сторонке и отказывается пить, но Норрис настойчив, так что они все же пропускают пару крепких шотов, и Оскар оказывается со всученным ему коктейлем чего-то приторно-сладкого, пока сам Ландо отрывается где-то на танцполе. Оскар совсем не был любителем всего этого стробоскопа ощущений, но он все равно все чаще ходил с главной тусовщицей падока, пока и это не вошло в привычку.       А Ландо привык, что, если у его напарника не было сил или настроения, он тоже никуда не идет. Привык, что его стакан всегда есть кому подержать, привык, что можно отвязано танцевать под яркими лучами разноцветных софитов, потому что, если кто-то позволял себе лишнего, Оскар всегда вмешивался и доходчиво объяснял правила хорошего тона. Привык, что его пьяненькое тело уверенно выволакивают из клуба, когда уже хватит, а никакие журналисты больше не достают его, замечая у очередного клуба. Потому что Оскар умел послать нахуй, когда нужно, и умел посмотреть достаточно опасно, чтобы никто не рисковал их беспокоить. Ландо под его влиянием тоже заметно менялся. Потому что привычки накапливались. Особенно те, где все становилось проще, чем когда-либо. Те, благодаря которым больше не нужно было беспокоится за свою безопасность и свою репутацию. Те, что позволяли ненадолго заглушить слишком активно работающий мозг и просто наслаждаться жизнью. Потому что даже в самом забитом клубе он чуствовал насыщенный аромат травы и старых книг, знал, что на него неотрывно смотрят, следят, и всегда улыбаются в ответ, от того, как счастливо и спокойно пахнет сам Ландо. Рядом с Оскаром было хорошо и безопасно. Рядом с Оскаром дышалось чуть глубже, потому Ландо доверял Оскару. Возможно чуть больше, чем следовало.       Намного больше, чем стоило доверять вообще кому-то в его положении, и уж точно больше, чем Ландо обещал сам себе. Мир большого спорта жесток, и он никогда не обманывался касательно всех рисков, что нес за собой его вторичный пол. Формула была спортом альф, спортом грубым, требовательным, на грани человеческих возможностей. Почти все, кто когда-либо был значим для этого мира, были альфами, и Ландо знал, что ему придется соответствовать. Быть даже более наглым, громким и непреклонным, чем это требовали от других. Быть сильнее и самостоятельнее, чем он, возможно, даже сам того хотел. У него всегда было четкое понимание себя, своих желаний и потребностей, не было сладких иллюзий о том, что всё вот это «омежье» ему не сдалось, нет. Он рос в доме полном любви и нежности, его мама была классической омегой до мозга костей, и папа относился к ней с тем трепетом и заботой, что рисовали сказки, мультики и фильмы. Он тоже всегда этого хотел, быть чьей-то драгоценностью в руках. Но еще больше он хотел титул чемпиона мира, быть пилотом, и нестись в болиде на скорости 300км/ч так часто и так долго, как у него получится. И это было важнее любых романтических и телесных потребностей. Поэтому он обещал себе: никакого альфы, пока его не спишут из этого спорта, как поломавшийся мотор. Он мог иногда трахаться с кем придется, проводить веселые свидания. Но настоящая связь, настоящая принадлежность и оглушительное доверие были под запретом. Не пока он гонщик, не пока от него требуют молниеносных решений, стального характера и большой ответственности. Он и так получал с лихвой за любые свои эмоции, не важно: злость это, радость, или, не дай бог, разочарование, усталость и слезы. «Что с него взять - омега», «истеричка каких поискать», «и это первый гонщик команды? Ему бы супы рожать да детей варить», и все в таком духе под любым постом, любым интервью. Если он еще посмеет оказаться в отношениях, тем более с альфой, буча на этот счет станет неописуемой. Он точно знает, он видел, что пытались сделать с Шарлем. До сих пор делают. И только то, что Шарль идеальный мальчик с идеальной репутацией, а альфа его - неоспоримый чемпион мира, делает ситуацию немного лучше. Ну и то, что Леклеру абсолютно все равно, что пишут о нем в интернете, и все равно, на какие очередные вопросы он отвечает, вот уж точно железная психика. Ландо так не умел, Ландо ранился о каждое слово и каждый брошенный в его сторону дротик с ядом из оскорблений. Пережить еще больше принижения и обесценивания не кажется выполнимой задачей. Поэтому никаких чувств, никаких отношений, и никакого сильного плеча рядом, даже если порой это самая желанная вещь на свете. Он не может себе такого позволить.       Но позволяет, незаметно, тихо, без фанфар и переживаний. Потому что Оскар оказывается рядом, делает для него все эти милые вещи и просто существует с ним в одном пространстве, как самая стабильная точка во вселенной. Он не спрашивает, нужен ли Ландо кофе, а приносит его, не пытается понять, как сильно он устал, а сам просит у команды перерыв во время тренировок и бесконечных брифингов. Не спрашивает, нужна ли ему помощь или поддержка, а делает это, как само собой разумеющееся, и Ландо не может ему возразить. Это слишком приятно, слишком правильно и слишком уместно. Оскар знает его, кажется, лучше, чем кто-либо, и всегда угадывает все, что Ландо нужно, так что он сдаётся и позволяет себе наслаждаться, не думая о том, что, наверное, так не стоит делать. Поэтому, когда Оскар слишком обыденно целует его после особенно удачной гонки, Ландо лишь с трепетом отвечает ему, цепляясь за чужую шею, практически виснет. И оба они ощущают, словно делали так всегда. Никакой сдвигающейся грани, никаких салютов. Их первый поцелуй ощущается уже сотым, тысячным, не меньше. Просто еще одна вещь, которую они, кажется, должны были начать делать раньше. Оскар держит его так крепко, притирая своими уже такими сильными руками за талию до хрустящих ребер к собственной груди, и не может оторваться от сладких губ, пока сам Ландо пытается его сожрать. Когда кислород заканчивается и разорваться приходится, они только смеются и шепчут друг другу как горды за этот уикенд, за этот двойной подиум, и какие они друг у друга молодцы. Никакой разрывающейся вселенной, только безмерное тепло по всему телу и, особенно, в районе сердца.