Фантасмагория

Он часто снится тебе, когда идет дождь. Ты резко открываешь глаза в темноте, прерывисто дыша. Окно не закрыто и бьется на ветру; шум проливного дождя заглушает скрип петель и стук о стену. Эти звуки противны тебе, особенно сейчас, когда кошмар еще свеж в памяти. Ты тянешься через кровать к Мито в надежде почувствовать опору, нуждаясь в теплой реальности ее присутствия. Твоя рука натыкается на пустоту. Ты замираешь, у тебя сжимается горло. Медленно садишься, подставляя лицо сырому ветру, гуляющему по комнате. Перед окном стоит фигура, освещенная уличным фонарем. Нет нужды приглядываться — ты и так знаешь, кто это. — Мадара. При звуке своего имени он подходит ближе, бесшумно ступая по полу. Желтый свет, падающий снаружи, золотит очертания его силуэта. У него бледное лицо, влажные и растрепанные волосы. Твое сердце, как всегда, болезненно екает при виде него. Беда в том, что он каждый раз выглядит таким настоящим. Мадара ставит колено на твою супружескую постель и садится на тебя верхом. Ты ощущаешь на бедрах его холодную тяжесть. Ты обнажен — летними ночами в Стране Огня слишком жарко — и одеяла, пропитавшиеся влагой с его одежды, прилипают к твоей коже. Мадара полностью одет, даже в сандалиях. Вода капает с его волос тебе на лицо и шею. В глазах Мадары сверкает шаринган; у него безжизненный обвиняющий взгляд. Ты вздрагиваешь, когда холодные руки касаются груди. Они скользят по ключицам и смыкаются на горле. Мадара сжимает пальцы, и ты задыхаешься, какой-то бессмысленный звук застревает в горле. Ты умрешь, если он не отпустит тебя. Хорошо. Ему все равно не нужны твои бесполезные извинения. Ты не заслуживаешь того, чтобы извиняться. Просить прощения за то, что убил его? Чушь. Никакие твои слова или действия не смогут загладить вину, если только… Ты заслужил это. Так и есть. Поэтому ты не сопротивляешься. Хотя твои руки вцепляются в одеяла, ты не пытаешься прикоснуться к нему — ни ослабить его хватку, ни сложить ручную печать, ни обнять его, уткнуться ему в волосы и со слезами повторять, что тебе жаль. Уже сказано, что ты не имеешь на это никакого права. Ты готов умереть, если он этого хочет, готов искупить свою вину. Как будто он сделает это так легко. Мадара отпускает тебя. Когда перед глазами проясняется, ты видишь, как он хмурится, словно разочарованный тем, что ты не можешь сделать даже эту простую вещь так, как ему нужно. Как он может испытать удовлетворение… нет, умиротворение, убивая тебя, если ты просто лежишь и покорно принимаешь это? Возможно, ты чувствуешь стыд, потому что едва не произносишь его имя. Но он заставляет тебя замолчать, прижимая кончики пальцев к твоим губам. Он не хочет тебя слышать. — Пожалуйста, — говоришь ты. — Пожалуйста. О, как же он тебя ненавидит — наверняка именно это ты видишь, глядя ему в глаза? Или, может, не это, ведь ты пытаешься притянуть его ближе к себе. Твое прикосновение выходит за пределы нежности: оно осторожное, словно ты боишься, что он растает как дым, проскользнув у тебя между пальцев. Это обоснованный страх. — Что еще? — требовательно спрашивает он, сбросив твои руки с плеч. Голос у него более хриплый, чем ты помнишь, и странно искаженный. Ты вздрагиваешь. Мадара замечает это и оскаливает зубы в кривой усмешке. — Разве недостаточно того, что я здесь? Тебе следовало бы сказать «нет», но вместо этого у тебя вырывается: «Зачем?» Притворная радость исчезает с его лица — потому что зачем еще ему здесь быть, как ты думаешь? Если ты отвечаешь невпопад, то и он тоже; вместо того, чтобы сказать, что он пришел мучить тебя (очевидно, это так), Мадара отводит глаза. В этот миг он не может встретиться с тобой взглядом. — Если бы я только мог избавиться от тебя, — с горечью говорит его призрак. Ты что-то говоришь в ответ и снова пытаешься обнять его, но он отталкивает твои жадные руки, прижимая их к кровати своими. Ты возбужден, он чувствует это, и ему противно — но почему-то недостаточно, ведь он не отстраняется. При жизни Мадара тяжело дышал, ругался, кусался и царапался во время секса, но сейчас он молчит и сидит неподвижно. Ты, взволнованный, начинаешь сопротивляться. Садишься, целуешь и кусаешь его шею, желая ощутить вкус соли на его коже, почувствовать, как под ней течет кровь. Не почувствуешь. Ты сам об этом позаботился. Он утыкается лицом тебе в шею, и если ты чувствуешь там влагу, то списываешь это на капли дождя с его волос. — Хаширама? Ты резко открываешь глаза в темноте, прерывисто дыша. От ночного воздуха на коже еще сильнее выступает холодный пот. В дверях, сонно моргая, стоит твоя жена. Ее рыжие волосы горят в свете свечи, как ореол. На щеке чернильное пятно — она уснула за столом. Ее взгляд полон тревоги. — Мадара, — ты почти рыдаешь. Ее лицо искажается от жалости, хотя она не знает и половины всего. Окно бьется об стену от ветра. Мито бросает на него взгляд. — Холодно, — говорит она, хотя это совсем не так, и проходит по комнате. — Я уверена, что уже закрывала его раньше. Она захлопывает окно и закрывает его на задвижку; шум дождя приглушается, хотя капли все еще бьют по стеклу. Мито возвращается к кровати, чтобы утешить тебя. Под дождем, там, куда не проникает свет уличного фонаря, стоит тень. Она еще несколько мгновений смотрит в окно. Приходить сюда было неразумно. Но я не солгал тебе, Хаширама. Я бы избавился от тебя, если бы только мог.