regnum caelorum

Утро начиналось не с солнца, а с тишины, нарушаемой лишь отголосками ночи - приглушенными шагами уборщиц, гулом лифтов, доносящимися из-за дверей звуками душа. Для Осаму это утро началось с глухого, настойчивого жужжания внутреннего телефона. Белый аппарат на тумбочке вибрировал, требуя внимания. Он лежал, уставившись в потолок, чувствуя, как в висках отдаётся знакомая, начинающаяся ломка - тупая, ноющая, предвестница долгого дня. Звонок был как раз на её фоне, как укол булавкой. Он знал, кто звонит. Значил этот неторопливый, методичный ринг. Это был вызов на утренний доклад, на сверку показаний, на молчаливую демонстрацию того, что ночь закончилась и система вновь запущена. И в этот раз он не ответил. Просто не поднял трубку. Он лежал и смотрел, как аппарат умолкает, потом через минуту заводится снова, с той же бесстрастной настойчивостью. Он игнорировал и второй звонок. Это не был акт неповиновения. Это была глухая, животная апатия, полное истощение ресурсов, необходимых даже для этого минимального акта коммуникации. Казалось, если он сейчас возьмет трубку, его голос рассыплется в прах. Но в законах мира, созданного Мори Огаем, апатия приравнивалась к саботажу. Невыполнение процедуры было таким же вызовом, как и прямая дерзость. Прошло не более получаса. В коридоре за дверью послышались шаги - не быстрые и не громкие, но узнаваемые своей мерной, неумолимой ритмичностью. Они остановились прямо у его комнаты. Осаму не пошевелился, продолжая лежать, но каждый атом внутри него напрягся, ожидая. В дверь не постучали. Её просто открыли. На пороге стоял Мори. Он был безупречен, как всегда: белый медицинский халат поверх темного костюма, волосы убраны назад, на лице - маска спокойной, профессиональной отстраненности. Но в глазах плавала не привычная холодная любознательность, а нечто иное. Спокойная, почти скучающая уверенность в том, что предстоит сделать некоторую неприятную, но необходимую работу по техническому обслуживанию. Рядом с ним, чуть позади, робко стояла новая девушка. Юная, испуганная, с еще не погасшим в глазах ужасом от нового места. Огай, не глядя на Дазая, говорил ей что-то тихим, ровным голосом, объясняя, вероятно, распорядок или правила. Это был часть его метода - преподавать уроки публично, делать коррекцию системы наглядной для других её элементов. И вот, закончив фразу, он наконец повернул голову. Его взгляд скользнул по неподвижной фигуре на кровати, по не поднятой телефонной трубке. Никакой ярости. Никакого раздражения. Лишь тонкая, ледяная бровь приподнялась на миллиметр. - Вечером, - произнес он. Всего одно слово. Сухое, четкое, лишенное интонации, как медицинский термин. Оно не требовало ответа. Оно констатировало факт, как констатируют время следующей процедуры. И с этим, не дожидаясь реакции, он развернулся и продолжил вести новенькую по коридору, его голос снова стал размеренным и поучительным. Дверь осталась приоткрытой. В груди Осаму все перевернулось и упало в ледяную бездну. Это не был страх в привычном смысле. Это было знание. Абсолютное и неоспоримое. Знание того, что часы теперь тикают в обратную сторону, отсчитывая время до неизбежного. Попытка перечить, возразить, объяснить свою апатию - все это было не только бессмысленно, но и опасно. Это усугубило бы урок, добавило бы к нему новые, более изощренные слои. Мори ненавидел не только неповиновение, но и попытки его оправдать. Он требовал чистого, безмолвного принятия. «Вечером». В этом слове заключалась вся философия его власти: не мгновенная расправа, а ожидание. Предвкушение наказания, растянутое на целый день, чтобы жертва сама измучила себя, приготовилась, осознала всю глубину своей ошибки. И самым чудовищным механизмом этой власти была зависимость. Мори намеренно, расчетливо сделал так, что только он мог обеспечить Дазая тем, без чего существование превращалось в ад физической ломки и психической агонии. Героин был не просто наркотиком; он был веревкой, на которой Осаму держали над пропастью. И Огай дергал за эту веревку, когда считал нужным. Он мог отодвинуть дозу, мог изменить состав, мог сделать её недостаточной, продлевая мучения. Бегство было невозможно не только из-за стен «Regnum Caelorum», но и из-за этой химической тюрьмы, выстроенной внутри его же тела. Чтобы вернуть его, чтобы гарантированно видеть его каждый вечер на пороге своего кабинета, Мори не нуждался в цепях. Ему было достаточно маленького сейфа с флаконами и шприцами. Дазай был привязан к нему не страхом, а самой своей физиологией, переписанной по воле доктора. Рабочий день, как и следовало ожидать, прошел паршиво. Он тянулся, как плохо заживающая рана. Каждый час был наполнен ожиданием, которое окрашивало все происходящее в гнетущие, унылые тона. Клиенты, всегда разные, сегодня казались особенно отвратительными. Они приходили грубые, с налета, не желая даже минимальной игры, тонкости, которую Осаму, в силу своего ума и прошлого, иногда пытался вносить даже в этот процесс. Они были грязными не в физическом смысле - «Regnum Caelorum» следил за гигиеной, - а в душевном. Их прикосновения были неаккуратными, жадными, лишенными даже того извращенного уважения к красоте, которое иногда встречалось. Они видели в нем не сложный экспонат, а просто дорогую вещь для сброса напряжения. И он, зная, что вечером его ждет Мори, не мог найти в себе сил даже на привычную, автоматическую маску холодного профессионализма. Его отстраненность сегодня была подлинной, почти осязаемой, и это, кажется, злило некоторых из них еще больше. Между визитами он сидел в своей комнате, курил одну сигарету за другой, пытаясь заглушить трясущиеся руки и нарастающую тошноту. Мысли крутились вокруг одного и того же слова: «Вечером». Он представлял себе кабинет Огая- стерильный, холодный, наполненный тишиной, которая будет разорвана только звуками этого «урока». Он знал, что это будет. Не просто насилие. Это будет лекция. Доказательство. Холодное, методичное разъяснение его места в системе, с применением наглядных пособий. Мори никогда не терял контроль, не позволял эмоциям затмить смысл наказания. Он превращал акт жестокости в акт педагогики, что делало его в тысячу раз страшнее. Солнце за окном медленно катилось к горизонту, отбрасывая длинные, унылые тени. С каждой проходящей минутой петля в груди Осаму затягивалась туже. Он выполнял свою работу, его тело двигалось, улыбалось, издавало нужные звуки, но он сам, его сознание, уже находилось там, в будущем, ожидая приговора. Зависимость тихо напоминала о себе сухостью во рту, мелкой дрожью, нарастающим беспокойством. Он знал, что после «вечера» Мори, вероятно, даст ему дозу. Как плату за страдание, как анестезию, как подтверждение того, что цикл завершен. И этот знак, эта химическая милость, будет одновременно и облегчением, и новым звеном в цепи. Когда последний клиент ушел, оставив после себя привычную пустоту и запах чужого парфюма, Осаму не стал сразу убираться. Он просто постоял в центре комнаты, глядя в никуда. Потом медленно, как автомат, начал приводить себя в порядок. Умылся, сменил одежду на простую, темную. Не для того, чтобы выглядеть достойно - достоинство здесь было бессмысленным понятием, - а просто потому, что так было заведено. Он вышел в коридор и направился к лифту, ведущему на верхний этаж. Его шаги были беззвучны по мягкому ковру. Внутри царила та же ледяная пустота, что и утром, но теперь она была наполнена не апатией, а странным, почти метафизическим спокойствием обреченного. Он поднялся, вышел на приватный этаж. Коридор здесь был еще тише, освещение приглушеннее. Дверь в кабинет Мори была закрыта. Он постоял перед ней несколько секунд, собираясь с духом, которого не было. Потом глубоко, прерывисто вдохнул и нажал на ручку. Дверь была не заперта. Мори Огай сидел за своим массивным письменным столом, изучая какую то медицинскую карту. При его появлении он не сразу поднял голову, давая понять, что его время ценится больше.  Его взгляд, теперь ничем не прикрытый, упал на Дазая. В нем не было ни гнева, ни нетерпения. Была лишь та же холодная, аналитическая ясность. - Ну что ж, - начал Мори тихим, ровным голосом. - Похоже, нам предстоит еще один разговор о дисциплине и благодарности. Подойди ближе. Он холодно приказывает дазаю раздеться, и тот делает это с таким щекочущим, леденящим страхом внутри, с которым никогда еще не выполнял свою, казалось бы, повседневную работу. Обычный акт обнажения превратился в ритуал сдачи. Каждый сброшенный предмет одежды был не просто тканью, а слоем защиты, идентичности, иллюзии автономии. Дазай стоял в центре комнаты, нагой и уязвимый, чувствуя, как воздух касается кожи не как нечто нейтральное, а как продолжение оценивающего, проникающего взгляда Мори. Без того плачевная ситуация становилась еще более невыносимой из-за этой наготы. Не физической, а экзистенциальной. Он был раздет до самой своей сути, до того дрожащего, неприкаянного существа, которое всегда пряталось за маской шутовства и яда. В руках Огая появился блестящий хирургический инструмент. Он не был направлен на него в буквальном смысле, но его холодное присутствие в пространстве стало материализацией угрозы. Это был символ абсолютного права: права вскрыть, проникнуть, изменить. Мори провел его холодным плоским лезвием по воздуху в нескольких сантиметрах от груди Дазая, не касаясь кожи, но оставляя на ней невидимый, жгучий след. -Как бы мне хотелось, Осаму, вырезать всю твою непокорность как надоедливую опухоль- произнес он без повышения тона. Голос был ровным, диагностическим. Это было не пожелание, а констатация возможности. В этих словах заключалась вся суть их отношений: он был патологией, а мори - хирургом, имеющим право и инструменты для вмешательства. Мори заставил осаму прилечь на кушетку. Холодная клеенка прилипла к спине. Сердце колотилось как птица, загнанная в клетку, отчаянно и безнадежно. Но это была не клетка из прутьев, а клетка из собственного страха, из признания власти, которая сейчас над ним довлела. Мори наблюдал за этим внутренним ураганом с научным интересом, как клиницист, изучающий симптомы. Разрезание измученной образом жизни плоти доставляло эйфорию Огаю. Дазай лишь легко дергался от длинного разреза посреди грудной клетки, как у трупов.  -Ох Тихо вздыхает Мори заставляя Осаму испугаться. Предвкушение худшего и расслабления от законченной на этом пытки прерывается резким резом глубже по тем же ранам. Он хрипло чуть вскрикивает пытаясь отдышаться. Кожа расходится лишь сильнее, там хорошо видно жир и даже если приглядеться виднеются дальше вены. Совсем немного осталось до фасции. Желтые зернышки жира выглядят как маленькие икринки или монетки. От глубины их особенно много. Хоть Мори часто сталкивался с таким обычно это проводилось под анестезией. Ему безумно нравилось видеть это именно на своем хрупком подопечном. Дазай тихо хрипит и рефлекторно корчится, рукой прикасается к алой крови на груди и прерывисто дышит. Ему не хотелось хныкать перед боссом. Все же огай вынудил. Решив остановиться на этом этапе он просовывает указательный и средний пальцы в рану. Дазай немощно выгибается и хнычет. Он ожидал чего угодно, любого принуждения.  Для Огая этот момент был высшей формой эйфории. Это не было удовольствием от боли другого в примитивном смысле. Это было наслаждение от чистого, неоспоримого контроля. Он не разрезал плоть, но разрезал саму волю. Каждый взгляд, каждый жест был скальпелем, рассекающим иллюзии, защиты, границы. Он разрезал его образ, его личность, его «я», обнажая то сырое, трепещущее нутро полнейшей покорности. Это была операция без анестезии, где анестезией должна была стать сама потеря себя. Дазай лишь вздрагивал от этих невидимых разрезов, от длинных, болезненных рассечений, проводимых в пространстве его собственной психики. Они оставляли шрамы, невидимые глазу, но ощутимые до дрожи. Дазай видел эту картину сам, будто со стороны: желтоватую жировую ткань своих слабостей, синеву венозных узоров собственных унижений. -Хватит, хватит, хватит, прошу- вырвалось у него, и он прикрыл рот рукой, как будто пытаясь загнать обратно эти слова, эту мольбу, эту капитуляцию. Это был жест, полный стыда - стыда не только за просьбу, но и за то, что он ее озвучил, признав тем самым власть другого над своими пределами. -Ты сам выбрал дерзить мне- заключил мори, и его голос звучал как голос самой неумолимой логики.-Физически ты слушаешься, но своим нутром, своими импульсами, ты все еще отворачиваешься. Но я достану из твоих глубин послушание. Достану, как можно было бы достать этот жир в твоей ране. Мурашки побежали по спине дазая. Страх был не перед конкретной угрозой, а перед этой бездонной, холодной ясностью. Мори говорил на языке метафор, но эти метафоры были острее и реальнее любого скальпеля. Они вскрывали не тело, а саму возможность сопротивления. «Что он может сделать? Что он способен выдумать?» - эта мысль, лишенная конкретики, но оттого еще более ужасающая, заполняла все сознание. Страшила не боль, а полная, тотальная предсказуемость его власти и полная непредсказуемость ее проявлений. Сочтя его молчание - это молчание ошеломленного, парализованного ужаса - своей победой Огай переходит к ее утверждению. Он водит членом по ране загоняя между разрывами кожи в то липкое нутро.  Закончив эту слащавую прилюдию он грубо переворачивает того на живот. Кровь пачкает белоснежную кушетку. Огай входит грубо своим членом чуть испачканным в крови. Но делает это теперь медленно, заставляя помучиться.  Мори попадает в нужные места и мучительное возбуждение в такой отвратной ситуации физиологически необратимо. Ему нравилось чувствовать себя властителем, господином на чужой хрупкой жизнью. Обладать.  Дазаю безумно стыдно за свое возбуждение особенно когда старший замечает это. -Я вижу как тебе нравится это. Ты грязное животное. Нравится когда твоя воля в моих руках, да? Все таки не дав ответить он грубо начинает набирать темп, но не слишком быстро. Оргазм быстро настигает Мори. Не стесняясь он кончает внутрь оставляя Осаму со своим возбуждением. Хныча и корчась он поддается импульсу продолжить. -Мори сан.. Прошу Сипло выдыхает младший -Дайте мне закончить Мори ухмыляется и переворачивает мальчика. Пот чуть намочил коричневую челку. Только с огаем дазай мог кончать. Страх и бабочки в животе от этого колкого леденящего чувства поглощали все моральные принципы. -Пожалуйста.. Молю. Я грязное животное, ваше собственное.- Уже на выдохе жалобно звучит от мальчика. Мори приставляет член ко входу и хватает за бедра -Какой же ты жалкий извращенец, Дазай. Стыдно и противно смотреть. Он вновь повторяет процесс выше. Ритмичные движения, наполняют комнату звуком хлюпанья спермы внутри. Дазай кладет руки босса себе на шею и тот милостливо сжимает ее. Наконец Осаму смог кончить. Рука тут же отпускает заставляя его тосковать по чувству до этого. Шопенгауэр говорил что ощущение своей низости после оргазма это шепот дьявола о грешности человека. В такие моменты Дазай больше всего ощущал свою беспомщность