Многоточие

От тебя иногда ничего не зависит. Я выиграла, я защитила человечество, а наградой мне стала невыносимая боль и забытье в таблетках. Иногда я просыпалась по ночам от агонии и визжала в бесконечный чёрный потолок. Меня кололи жидкостями, я засыпала. Она была похожа на Аянами. Белёсыми волосами и такими же ресницами, хрупкостью костей, из-за которой конечности их после каждого боя выворачивались неестественными углами. Во время особенно скучных пар я рассматривала волоски на её руках — седые. Длинная, чёрная щетина самого Аянами, которая иногда выглядывала из-под латексного костюма во время тренировок, не вызывала у меня ничего, кроме отвращения. — Хорошо справилась! — Катсураги с искрой в глазах и улыбкой человека, который думает, что в него все женщины влюблены. Катсураги, целый майор. Я допивала его пиво пока он лежал в отключке после очередного слезливого пьяного приступа. Мне было интересно, насколько его похвала была правдивой, поэтому я потакала его алкоголизму — притворялась, что пью с ним за компанию, и вслушивалась в восторженные рыгания в поисках лести. Он блевал себе на грудь, я переворачивала его на бок. Он блевал на пол. Рыгал целую ночь и пердел, снова блевал, просыпался, рыдал, засыпал. Утром делал вид, что с ночи ничего не помнит, и вяло смеялся. Она цепляла взгляды всех мальчиков-одногруппников. Я хотела быть на одном уровне с ними и выглаживала свой полиэстровый сарафан так же тщательно и бережно, как они свои хлопковые белые рубашки. Эти вездесущие белые рубашки приходили мне во снах. Я выпрямляла свои грязного цвета волосы утюжком, и они всё равно не становились похожими на её, с каким-то небесным отблеском белые. — Ты дура. Сорью Ленгли толкал меня. Меня тревожило то, что меня били. — Совсем больная, что ли? Рыжий урод с глазами коровы тянулся к моей шее грязными руками. Я давала ему пощёчины. Ночью, когда она не увидела бы, он целовал меня — мне так интересно было, каково это. Мы уже давно взрослые, но базовое взросление на себе не испытали. Я видела их выходящими вдвоём из туалета. После этого мне было очень больно. — Ты мне день рождения испортила. Цветы возле моей пропахшей аммиаком и железом койки. Стены у меня жёлтые, в пятнах. Мама давно не выщипывает признаки гормонального сбоя. — Что? Мой голос срывался не на хрип, а на сип. — Ты, — я смотрела на чёрные волоски на её подбородке, — испортила, — на сетку морщин вокруг её глаз, — мне, — на алый карандаш, выходивший за пределы губ, — день, — на редкие седые просветы, — рождения. На глаза, чей цвет я назвать не могла. Сквозь свои слипшиеся от пота и жира пряди. — Я тебе и Рождество испорчу. И Новый год, и остальные праздники, если мне потребуется. Я вспоминала, каково это было — много лет назад чувствовать руки Сорю Ленгли на своей сладострастной, напрашивающейся на этой шеи. Я вытянула свои анорексичные палки перед собой. Даже поднять их с обоссаной койки было сложно. А закрепить их на шее этой сильной, жалкой, несчастной, победившей меня женщины — и того невозможно. Она усмехнулась перед тем, как дверь закрылась. Я завизжала и опустила полуатрофированные отростки, когда поняла, что она вернётся едва ли спустя месяцы. Зато ко мне придёт Каору. Я улыбалась с новым обезболивающем. Каору с глазами, какие должны были быть у моего отца. — Давно не виделись, — стрелки над её красными белками были такими острыми, что я о них укололась. — Давно. — Как дни проходят? Ты меня предашь. Бессмысленные слова иногда всплывали на поверхность в покалеченной голове, но я от них отмахивалась. — Всё хорошо. — Я же вижу, что что-то не то. Меня пугает щетина Аянами. Меня привлекает гладкость Каору. Я трусь щекой о её латексную руку. — Всё правда хорошо. Я боюсь, что она растает, как мороженое, если я её продолжу касаться. Каору должна быть недосягаемой и близкой, понятной и непознанной, иначе это будет уже не Каору. Она знает это и уходит едва я к ней успеваю привыкнуть. О том, что это не был мираж, говорили только оставленные возле кровати ядовитые лилии цвета её кожи. Ты-меня-предашь. Днём это было терпимо, а ночью навязчивая фраза уже звучала набатом в ушах. Ты МеНя преДАШЬ. Я кричала, чтобы заглушить её. Медсёстры снова накачивали меня наркотическим обезболивающим.