Улыбка на миллион

У него улыбка на миллион. Наверное поэтому подкашиваются ноги. Статный и опасный. Дьявол, не иначе. С грацией и выдержкой льва. И — этот рот. Какие-то планы, дела, о чём речь? Эротика в каждом слове. Розовые губы, влажный язык. Зубы ровные, белые. — Вы собирались выйти, как мне кажется, — профессор приподнимает бровь, и дрожь усмешки сходит в уголки губ. — Я… Да. Как молотом по макушке — теряюсь и пытаюсь отловить взглядом по полу кабинета разбежавшиеся мысли. Чувствую, будто в голове порылись, и он видит меня насквозь. — Вы, часом, не читаете людей? — интересуюсь я. Не знаю зачем. Хочу найти подтверждение. Или опровержение. Во всяком случае уже сорвалось. — Читаю ли? — профессор хмыкает и присаживается на край стола. Руки изящно выскальзывают из карманов — он толкает пальцем ручку по столешне. — Почитываю на досуге, — улыбается, и я опять засматриваюсь на его рот. — А ещё я умею людей писать. — Что это значит? — Полагаю, вы в силах догадаться сами, — он берёт ручку и прокручивает в пальцах. — Хотите попробовать? — бросает на меня взгляд. Я хочу попробовать… Но похоже совсем не то. Его рот не даёт мне покоя. — Боюсь, это не в рамках наших отношений. — Едва ли это то, чего стоит бояться в вашей жизни. — О чём вы? — Не думайте, — он ласково приглашает жестом. — Просто ответьте. — Нет. — Нет? — его губы снова дрожат в усмешке. — Я не хочу, чтобы меня писали. Я не хочу подчиняться! — Вот видите, вы всё прекрасно понимаете, а делаете вид, что не поняли. — Я не делаю вид! Просто не думаю, что вы всерьёз, поэтому искренне удивлена, что это возможно. — Предлагаю проверить. — Нет, — упрямлюсь я. — Что ж, — он досадно поджимает губы. — Как хотите. Прокручивает ручку в пальцах и возвращает мне взгляд. У меня сосёт под ложечкой и скручивает живот. Писать людей? Что за бред. Но… — Знаете что! — вспыхиваю я и порывисто шагаю к нему. — Что же? — Вы ведь провоцируете меня, верно? — Позвольте уточнить: на что? И самое главное: зачем? — Откуда мне знать! — О, вы снова лукавите! — профессор сужает глаза и расплывается в елейной улыбке. Ничего необычного. Мы уже через это проходили: белые ровные зубы, сладкие губы. Сладкие-сладкие-сладкие… — А вы не лукавите? — отгоняю я дурман. Его улыбка буквально сводит с ума. — Спрашиваете в чём провокация, будто не понимаете! — Когда дело во мне, я не задаю вопросов. Вопросы для вас. Не для меня. — И что это значит? — Вы знаете, что это значит. Почему вы ещё здесь? Потому что меня прилепило, кажется. Сладкие-сладкие-сладкие губы. Ровные зубы. За зубами влажный язык. Тёплый и скользкий. Попробовать. Нужно попробовать. Где ты хочешь его попробовать? В первую очередь губами и языком. А дальше… Дальше? Меня подводят ноги. Колени слабеют. Я не знаю, что дальше. Вернее, не смею помыслить. Сперва надо хорошенько распробовать на вкус. Да. Непременно. А вкус… М-м-м! Вкус наверняка такой, что в голове уже разрастается вата — пухлая и мягкая и вытесняет всё здравомыслие. Рот наполняется слюной. Я чувствую, как на трусах выступает предательское пятно. Если бы он вдруг — мало ли! — решил проверить, красноречивее ответа не найти почему я всё ещё здесь. У него смеющиеся глаза. И он смеётся. Надо мной. Так и подначивает влепиться поцелуем в губы, пройтись языком по верхней, по краю зубов, коснуться нёба и растаять на языке. Будто это затушит пожар. Скорее разожжёт только сильнее. Язык — влажный. Он потушит. Надо сначала сгореть, а потом огонь сам сойдёт на нет. Какой огонь ты хочешь потушить о влажный язык? Я судорожно сжимаю бёдра, на долю секунды представив, как спрятанный за улыбкой язык «тушит пожар». Господи, как же пошло! Это не пошло. Это сладко. Сказать тебе, как это называется? Нет, пожалуйста! Мне не надо говорить, как это называется, я уже это вижу, как на яву! Не просто вылизывание, а страстный поцелуй губ в губы. С языком. О-о-очень влажный. Улыбка на миллион оргазмов. — Простите, — я прикрываю глаза, зажимая пальцами виски. — Голова так неожиданно разболелась. — Неужели? Профессор обрамляет ручку пальцами с двух сторон. От помутнения в голове я во всём вижу сексуальный подтекст — безобидные руки становятся средоточием вожделения. Ими можно сжимать и гладить, притягивать за поясницу, чтобы бежали мурашки, поворачивать за подбородок, цеплять пальцами за рот, если со спины… Погружать их во влагу… Нет, там уже занято, там язык. Я дёргаю головой, придерживая себя за живот, там — словно скрутило. — Почему мне кажется, что вы воплотили в жизнь своё предложение, хотя разрешения не получили? — Я ничего не делаю, — профессор мягко разводит руки, поднимая дорогую ручку на уровень глаз. — Всё у вас в голове. — Это признание? Откуда вам знать, что происходит в моей голове? — Это догадка. Вы слишком напряжены. Не стоит так неистово страшиться естественных вещей. — Что у вас в голове, мне интересно! — я бесстрашно смотрю в глаза. — То, что в моей голове редко расходится с тем, что я делаю. — Это упрёк? — Это честный ответ — вы же спросили. — Вам не понять каково это — выстаивать. — Зачем же выстаивать, если можно наслаждаться? — выражается он крайне двусмысленно и поправляется, снова расплываясь в улыбке: — Жизнью, разумеется. — Разумеется, — я не сдерживаю истеричный смешок и отвожу взгляд. — Мне действительно стоило уйти ещё полчаса назад. Простите. Я решительно оборачиваюсь к двери и намереваюсь покинуть кабинет. Но меня останавливает в спину: — Позвольте спросить. — Да. Я поворачиваю голову. Профессор смотрит вполне серьёзно. — Если бы завтра наступил конец мира, вы остались бы столь же нерешительной? — А вы? — Моя жизнь длиннее, чем может показаться. И уверяю вас, своей возможности я не упустил. — Считаете, я упускаю свою? — Вам решать, что для вас возможность, а что — только ненужный антураж. — Дельная мысль. Обещаю подумать над вашими словами.