Странные сновидения

Акааши стоял в очереди, руки сцеплены за спиной. В его осанке хранилась вежливая аккуратность — такая, что казалось, будто он в деловом костюме. Он замыкал очередь, но перед ним стоял всего один человек. В это время дня университетское кафе не должно быть загруженным. В воздухе густо висели запахи чая и свежего эспрессо. Интересно, ради этого сюда и приходят? Ради атмосферы? Учиться здесь, казалось, было тяжеловато — музыка сверху, шум машин, — но всё же несколько студентов сидели за столиками, согнувшись над тетрадями, будто это был уже не первый, а десятый учебный месяц. И тут, не оборачиваясь и даже не шевельнув головой, чтобы показать, что он услышал шаги или уловил малейшее движение воздуха, Акааши сказал: — Я знаю, что это ты. Сдуваясь, как воздушный шарик, Котаро опустил руки, которые держал поднятыми, и его лицо сменилось с напряжённо-сосредоточенного на разочарованное. — Как?! — воскликнул он. — Я же так тихо подкрался! — Если это можно так назвать. Котаро простонал и почти расплавился на месте. Лямка рюкзака вдруг стала невыносимо тяжёлой, и он наклонился набок. Акааши лишь повернул голову, чтобы бросить взгляд через плечо, и сказал: — Найди нам столик, я закажу попить. И повернулся обратно, также аккуратно, плавно. Ну! Котаро-то всего лишь хотел напугать его и сказать «привет», а вот теперь — вот так просто — они будут пить кофе вместе. Точнее, Акааши будет пить кофе, а Котаро — какой-нибудь сладкий молочный напиток без кофеина. Возможно, даже бабл-ти! Обрадовавшись, он занял кабинку у окна. Позднеавгустовское солнце освещало половину его лица. Рядом сидел парень, который явно выстраивал сложную систему задач на семестр. Акааши уже заставлял Котаро пройтись по всем учебным программам его четырёх курсов и вписать абсолютно все дедлайны в календарь. От одного вида этих строк Котаро вспотел и вышел на пробежку — пусть ритм шагов выстукивает тревогу из его головы. В толстовке было жарковато; он подумывал снять её, но только закатал рукава чуть выше локтей и уставился в облака за окном. День был красивым. Акааши поставил напитки на стол, сел и сразу же достал планер, вынув из крепления на спирали дорогую ручку. Его длинные, ловкие пальцы двигались так уверенно… Может, такими они стали от вечных подач, от каждого точного паса, направленного к Котаро, от всех тех часов, проведённых в спортзале? Котаро задумался. — Эй, Акааши, — вдруг сказал он, расставив ладони на столе. — У тебя бывает такое, что снится что-то, а потом оно происходит? Прям очень конкретно. Но ты не уверен — приснилось ли это на самом деле, или тебе просто кажется? Акааши ответил не сразу, делая глоток. Поэтому Котаро продолжил. — Вот однажды в старшей школе был у меня суперсложный тест по математике, а учитель — настоящий зверь. И прямо посреди теста парня за мной взяло и стошнило! Это не так уж странно, тесты ужасные, но я клянусь, мне снилось это ночью до экзамена! Но когда я рассказал сестре, она сказала, что это ложная память, просто я решил, что мне снилось, уже после того, как это случилось. Ручка Акааши замедлилась. Между бровей появилась маленькая складка. Он явно концентрировался, а это редкость — обычно он мог слушать Котаро, отвечать ему и записывать конспекты одновременно. — Я обычно не помню сны, — ответил он наконец. — Остаётся разве что ощущение. Бесполезно! Котаро вскинул руки. — Ну вот. — Почему ты вообще это вспомнил? Вопрос был невинным, но Котаро будто выключили. Лёгкая паника сжала грудь, настроение резко оборвалось. Акааши был спокоен, как всегда — никак не выглядел так, будто читает его мысли, — но всё же спросил: — Что тебе снилось прошлой ночью? — Акааши! — Котаро взвизгнул. — Как ты догадался?! Несколько людей за соседними столиками раздражённо посмотрели на них. Он закрыл лицо руками, но убрал их, увидев на лице Акааши лёгкое неодобрение. Ну, «неодобрение» — громко сказано. Скорее, уголок его тонких губ переместился из значения «нейтрально» в «слегка раздражённо». Котаро собирался сбежать. — Эм, я пойду, да? — Сиди. — Акааши! — Что тебе снилось? Он шумно выдохнул, сутулясь. Акааши терпеливо ждал. И, будто давая понять, что от темы не уйдёт, защёлкнул ручку и положил её на стол. Котаро расправил плечи. Он справится. Он сможет рассказать. Глаза Акааши были спокойные, тёмно-синие. Он смотрел прямо. — Мне приснился кошмар. — Он был ужасным, — продолжил Котаро. — Я шёл на тренировку, но когда открыл дверь в спортзал, там оказался класс, и я опоздал на тест. Все уже почти закончили, я это почему-то прекрасно знал. Препод посмотрел на меня как на преступника, и я пошёл искать своё место… а потом вдруг оказался в кабинете академического советника. И он сказал, что мне стоит бросить этот предмет, и этот, и ещё этот — и поняв, что у меня вообще нет никаких курсов, я отчислился. Потом я проснулся. Котаро резко выдохнул. Рассказать об этом облегчением, даже если сон был ужасный. Акааши молчал, поэтому Котаро добавил: — У меня сердце весь день колотится. Поймаю себя на мысли: “Как я скажу родителям, что бросаю универ на первой же неделе?!” А потом вспоминаю, что… не бросаю. Ну… пока что. Акааши прикрыл рот рукой — будто всё ещё думал. Он закрыл глаза и не открывал их..долго. Котаро решил не мешать — пусть продумывает план спасения от грядущего учебного краха. И вот когда Акааши наконец убрал руку… Он засмеялся. Не громко. С закрытым ртом, с дрожащими плечами. Это было даже хуже. — Акааши! — простонал Котаро. — Не смейся! Это самый ужасный сон за два года! Я весь день думаю об отчислении! Беспощадно, Акааши продолжал тихо посмеиваться. Прилив злости и стыда окрасил лицо Котаро. Сон так сильно выбил его из себя, что утром, сразу после пробуждения, он вцепился в раковину и сунул голову под холодную воду — лишь бы перестать думать о том, как он провалит все предметы, вылетит из универа и будет объяснять это родителям, друзьям и тренеру… Акааши бы никогда не понял такого. Почему ему вообще должен был присниться такой кошмар? Акааши — примерный ученик. Идеальный ученик. Котаро сомневался, что у него когда-либо была оценка ниже 90%. И даже когда он получал 19/20, всё равно хмурился: «Я думал, что ответил правильно на всё, Бокуто. Нет, это не то же самое, что максимальный балл». Акааши был прав. Это действительно не то же самое. Внезапно раздражение переполнило чашу. Если Котаро останется, то скажет что-нибудь злое — неуместное, обидное. И пусть на Акааши любые слова отлетали как вода от крыла утки, сам факт того, что Котаро может сказать гадость… его тошнило от этого. Нет, нужно уйти. Он резко поднялся и направился к двери. Потом вспомнил про напиток, который Акааши ему купил. Схватил пластиковый стакан — лёд громко звякнул — и вылетел из кафе. Акааши даже не перестал смеяться, чтобы окликнуть его. Или, может, и не стал бы — и эта мысль была ещё хуже. Щёки Котаро горели. Он даже не смотрел, куда идёт, — просто выбрал направление и пошёл так быстро, как мог, пытаясь не выглядеть сумасшедшим. Это был стопроцентно голос Акааши — ровный, уверенный. Даже когда он кричал, голос у него звучал утешающе. Котаро не обернулся. Он чувствовал себя до смешного по-детски, но гордость жгла так сильно, что он не мог остановиться. Пока чья-то рука не легла ему на плечо и не развернула. Глаза Акааши, полные смеха минуту назад, теперь выражали чистое неудовольствие. — Ты забыл это, — сказал он, протягивая потёртый рюкзак за лямку. Котаро моргнул. Он прихватил напиток… но не сумку. Там был его кошелёк, телефон, жвачка, лекарства. Волна стыда и раздражения накрыла его снова. Он прекрасно знал, что подумает Акааши. Ну и идиот. Даже уйти по-нормальному не может. Мрачнея, Котаро взял рюкзак. Он хотел поблагодарить, но вспомнил, что злится, и сразу передумал. Акааши поднял обе аккуратные брови. Котаро был уверен: умей он поднимать одну — так бы и сделал. — Спасибо, — тихо сказал он. Акааши кивнул. — Мне не стоило смеяться. — Не стоило! — А ты помнишь, что сделал, когда я сказал, что хочу изучать литературу? Котаро кашлянул и отвернулся. Акааши — злой, безжалостный и каменный — несколько секунд просто смотрел на него, а потом подошёл ближе, так что Котаро почувствовал его тепло. — Пойдём вместе, — сказал он. И они пошли. Котаро закинул рюкзак на плечо, продел руку во вторую лямку. Акааши уверенно направился через зелёный газон. Он действительно был зелёным. Небо — синее. День — почти идеальный. И Котаро всё испортил своей эмоциональностью. Акааши простил его — снова. Но ведь Акааши терпел его с первого дня. Обсыпал терпением всё их общение: когда Котаро срывался на тренировке, когда расстраивался настолько, что не мог есть, когда нуждался в объятиях. Как долго он сможет так протянуть? Акааши. Тихий, мягкий, задумчивый Акааши. «Кейджи», — хотелось порой сказать Котаро. Особенно поздними, поздними ночами. Он не знал, куда они идут. Ему было всё равно. Сегодня у него больше не было пар, но даже если бы были — какая разница. — Часто, — сказал Акааши, — вещи, о которых мы не хотим говорить днём, приходят к нам ночью, потому что должны быть услышаны. Котаро посмотрел на него. Взгляд Акааши был устремлён вперёд, между бровей залегла тонкая линия. — А можно… по-другому сказать? — Некоторые считают, что сны помогают нам косвенно переживать события и тревоги, которые в реальности слишком тяжело принять в лоб. Они прошли мимо компании ребят, смеющихся и толкающихся на траве. Акааши даже не отметил их присутствия. Он уверенно вёл их в сторону библиотеки. Инстинкт велел Котаро бежать в противоположную сторону, но он удержал себя. Их шаги совпадали благодаря ровному, устойчивому темпу Акааши. — Жизнь сложная, — продолжал тот. — Каждый день приносит новые возможности, новые переживания, десятки маленьких радостей и разочарований. Когда это просачивается в наш отдых, это может быть сигналом обратить внимание на свои мысли и чувства при ярком свете дня. Хотя это и сложно. — Значит, ты не думаешь, что мои сны — это предсказания будущего? — разочарованно спросил Котаро. — Я думаю, — ответил Акааши, тщательно подбирая слова, — что ты переживаешь о будущем. И это нормально. Я тоже переживаю о будущем. Они уже стояли у входа в библиотеку, когда Котаро понял, что именно хотел сказать. Для него библиотека была ужасным параллельным измерением, в которое он попадал только в отчаянии перед финальными экзаменами или под угрозой физической расправы. Для Акааши же это было место, максимально близкое к раю. — Это очень умно, — сказал Котаро. — Ты точно не хочешь стать психологом, доктор Акааши? Акааши улыбнулся — маленькой, настоящей улыбкой. — Поговорим об этом позже. Увидимся на тренировке, Бокуто. Котаро улыбнулся так широко, что заболели щёки. Помахал ему. — Пока. И смотрел, как Акааши входит в здание. Как идёт — лёгкий, но уверенный. Как исчезает за дверью на лестницу, ведущую вверх, вверх, на четвёртый этаж — этаж, куда Котаро никогда не зайдёт, потому что там нельзя разговаривать, есть или громко дышать. И он хотел бы смотреть дальше — как Акааши ищет стол рядом с розеткой и, желательно, окном. Как садится и учится, учится, учится. Котаро повернулся. Он всё ещё держал напиток, который тот ему купил. И прежде чем он успел подумать, сорвался с места и побежал к огромному спортзалу на восточной стороне кампуса — лёд стучал по стенкам стакана, рюкзак бился о спину вторым сердцебиением.