Когда цветет жимолость

Сент-Джеймс, Лондон. 1818 год.

Густой, чуть сладковатый запах табака забивается в нос, тяжело оседает на основании языка привкусом хорошо выдержанного бренди. Желтоватого света небольших ламп недостаточно, чтобы полностью осветить просторный, нагруженный мебелью из темного дуба зал. Шарль вслушивается в диалоги мужчин вокруг, но без особого интереса — его веки наливаются свинцом от бесконечной череды однотипных тем. Политика и браки. Браки и политика. Конец сезона, как предупреждал старший брат, по очевидным причинам наполнен такими разговорами, однако это не делает их более занимательными. Лоренцо, точнее, барон Леклер, как он предпочитает себя называть, ловко лавирует от одного массивного стола к другому — джентльмены приветливо и без излишней заинтересованности общаются с ним почти как с равным. Время растягивается до невозможности, пока старший Леклер выбивает семье репутацию с каждым новым словом. Табачный дым душит. Неужели в джентльменских клубах всегда так невыносимо? Шарль скучающе подпирает щеку ладонью, сдерживаясь от того, чтобы закатить глаза на очередной витиеватый комплимент, но брат замечает его вид и пинает — между прочим больно — его голень под столом. Плечи молодого человека распрямляются за считанные секунды, руки тянутся к так кстати поставленному перед ним бокалу бренди. Толстые стеклянные грани отражают янтарный свет, красиво бликуют в не знавших настоящей работы пальцах. Интересно, сколько еще лет потребуется Лоренцо, чтобы доказать: титул барона он действительно заслуживает? Он так отчаян в своем желании стать настоящей частью высшего общества, а не просто мешком с деньгами, удачно впутавшимся в дела армии. И настолько же отчаянно далек от его реализации, стоит отметить. Шарль тихо хмыкает себе под нос — если с их семьей не случится чуда вроде свадьбы одного из младших сиблингов с кем-то по-настоящему значимым, необходимость встраивать себя в камерный и предельно закрытый мир высшей английской знати ляжет на плечи детей и, быть может, даже внуков Лоренцо. Но это не его проблема, к счастью. Исключая себя из свадебного уравнения, Шарль думает об А́ртуре — своем младшем брате. Если у него хватит сил и, что важнее, здравомыслия перестать быть таким надменным, у него есть все шансы завладеть вниманием какой-нибудь значимой особы. Но сейчас, пока ему лишь девятнадцать лет, никто не требует от него таких титанических усилий над собой. Очаровательные сестры еще, пожалуй, слишком малы, чтобы их за кого-то сватать. Хотя матушка уже присматривает среди молодых сыновей знатных семей тех, кто будет достоин ее прекрасных цветков. Вся эта сватовская кадриль вгоняет Шарля в еще большее уныние. Он отпивает бренди и, наконец перемещается с братом в сторону другого стола. На полпути они на пару секунд останавливаются — лакей распахивает массивные деревянные двери, его кипенно-белые перчатки мелькают ярким мазком. Вошедший мужчина Шарлю не знаком, но его присутствие наполняет собой комнату быстрее, чем тот успевает сделать несколько шагов вглубь. Строгое, но, признаться, немного приятное в своей строгости, лицо освещается янтарными всполохами. По тому, как у Лоренцо на мгновение перехватывает дыхание, младший Леклер понимает, что прибыл кто-то важный. Мужчина принимает протянутые для рукопожатий ладони с мягкой уверенностью человека, которому не нужно представляться и, тем более, напоминать свое имя и статус. Шарль отстраненно скользит по массивному профилю, оценивающе выхватывая черты незнакомца, пока Лоренцо шепчет ему: “Граф Макс Эмилиан Ферстаппен. Сегодня мы здесь, чтобы я с ним познакомился”. Парень кивает, отводя взгляд. Есть в этом мужчине что-то, что зудит раздражением под кожей — то ли бескомпромиссное понимание собственного влияния, то ли уверенный изгиб полуулыбки, то ли умение — и власть — сдвинуть гравитацию комнаты, сместив ее к себе как к центру. Этот закрытый застывший в уважении мирок возвращается в движение лишь когда Ферстаппен устраивается в одном из кресел, откинувшись на спинку и вовлекшись в какой-то диалог с безупречной легкостью. Шарль и Лоренцо присоединяются к компании виконта Норриса, когда тот приглашает их сыграть в карты. Слава тому, что примерные англичане зовут Богом, хоть что-то не скучное в этом бесконечном вечере. Братья делают ставки с остальными игроками и отвлекаются на парный вист в лучших традициях джентльменских клубов, о которых Шарль до этого дня знал лишь по рассказам и своим немного романтичным домыслам. К счастью Леклеров и несчастью всех остальных, Лоренцо всегда умел делать деньги из воздуха так, как не учат в благородных по происхождению семьях — и его чутье не подводит даже в играх. Нужно отдать должное старшему брату — он с уверенностью волка, преследующего раненную овечку, выигрывает три партии подряд. И зарабатывает, не много не мало, пять или шесть месячных отцовских, пусть покоится с миром, пенсий со времен, когда тот воевал. Старший Леклер немного наигранно смущается своего последнего выигрыша, пока другие джентльмены досадливо поджимают губы в тонкие полоски и заламывают пальцы, но в глазах его горит гордый огонь. Шарль прячет улыбку в бокале бренди — Лоренцо очаровательно забавный хотя иногда бывает, на его вкус, глуповат и слишком драматичен. После игры разговор смещается обратно к политике. Шарль давит скучающий выдох, постукивая пальцами по бедру, и полностью отстает от диалога, наученный манерам достаточно, чтобы в нужные моменты кивать и вставлять короткие фразы, выражающие активное участие слушателя. Он слегка прислушивается, пропустив первую часть диалога, когда тема плавно перетекает в брачную, и то лишь потому, что включившийся в диалог барон Феттель вызывает у Шарля странное уважение. Причины его смутны и неприлично субъективны — Себастиан иногда смешно шутит, в отличие остальных бесконечно занудных джентльменов за этим столом. — Репутацию, говорите? Вероятно, она ценнее, чем приличное состояние. Хотя иногда я сам сомневаюсь, что финансовая помощь короне важнее очаровательной кроткой жены под боком, — тянет с усмешкой Феттель. Лоренцо подхватывает мысль с вежливой улыбкой: — Вы, как и всегда, остроумны! Но, смею напомнить, что брак — не просто союз двух любящих сердец. Это — стратегический ход, способ укрепить дом, утвердить имя семьи. В наши дни юный бриллиант может решить больше, чем убедительное представительство семьи в Парламенте. Виконт Норрис улыбается, складывая руки на груди — он оказался счастливчиком, удачно женившимся на сестре графа Пиастри, уроженке богатой и уважаемой семьи, даже выше его по статусу: — Вы имеете в виду… достойный выбор невесты? Барон, а Вы заглядываетесь лишь на бриллианты, таковы Ваши требования к будущей жене? Смущение цапает кончики ушей старшего Леклера, когда он качает головой почти слишком резко: — Нет, конечно нет, виконт! Безусловно, происхождение важно, но я буду искать жену сердцем, ведь без любви невозможно построить крепкое будущее! Звучный голос графа Ферстаппена вклинивается в диалог так, словно это разумеется само собой, когда он подходит к столику, делая атмосферу немного более напряженной, чем раньше: — Брак, сэр, не создан лишь для удовольствия, ведь он обременяет не только сердце, но и род. Моя будущая жена, например, должна будет показать себя достойной уважаемой не только в Британии, но и во всей Европе фамилии Ферстаппен. Я жду, что она, помимо английского, будет свободно изъясняться хотя бы на трех языках, включая, конечно, латынь, — сидящие за столом джентльмены согласно улыбнулись, но плечи их почти незаметно напряглись, когда Макс продолжил, — также мне важно, чтобы будущая миссис Ферстаппен была способна развлечь любого гостя, играла на паре-тройке музыкальных инструментов, обладала исключительно утонченным вкусом и, под стать ему, красотой. Конечно, хорошо будет, если у нее также окажутся зачатки здравого смысла, но это для жены совершенно не обязательно. Конечно, ни один компромисс здесь невозможен. Он смеется, садясь на свободный стул без приглашения. Длинные пальцы уверенно сжимают трость. Граф явно использует ее для украшения и подтверждения статуса, а не по назначению — его походка весьма завидна — и это почему-то раздражает Шарля все сильнее. У графа за позой не видно личности, а рассуждает он плоско и поверхностно. Жалкое зрелище. Шарль, счастливый обладатель двух младших сестер, режет графа пронзительным взглядом зеленых глаз. Он говорит раньше, чем успевает уберечь себя от ошибки: — Ах, как благородно. Позвольте, граф, но не следует ли Вам задуматься: может, Вам и вовсе не следует жениться, раз бремя так велико? Я бы ни за что не доверил сестру человеку, так отчаянно плененному формальностями. Взгляд Макса, кажется, впервые за весь вечер останавливается на юноше — насмешливый, снисходительный. Шарль чувствует синеву глаз маленькими иголочками на своем лице, плечах, на сжавшихся в легком волнении ладонях. — Вы, должно быть, Шарль Леклер! Рад, наконец, познакомиться, Шарль. Что ж, Вы, верно, только вернулись из Оксфорда? Как закончилось Ваше обучение на курсе философии? Абстрактный идеализм не чужд ненаследным сыновьям, отправленным на обучение, чтобы не мешали взрослым решать важные дела, — укалывает Ферстаппен с такой легкостью, что это становится еще более обидно, не отводя при этом острого лукавого взгляда. За столом слышатся смешки. Унизительный комментарий налипает румянцем на щеки, окрашивая выраженные скулы в легкий розовый оттенок. Шарль приоткрывает рот, чтобы сказать что-то едкое. Аргумент, переходящий на личности? О, пожалуйста, ему тоже есть, что сказать — а если нет, он всенепременно найдет, в этом можно не сомневаться. Его “абстрактный идеализм” научил его тому, что этот заносчивый самовлюбленный… сноб едва ли когда-нибудь постигнет. И вообще — он даже не идеалист, если честно, и эта узколобость Ферстаппена, хоть и вполне логична, исходя из его положения и склада характера, все равно глубоко неприятна. Позиция “философ — значит, однозначно, идеалист” до самого основания инфантильна или, если быть откровенным до конца, даже глупа. Сделав пару отрывистых вздохов и расправив плечи, Леклер уже готовится высказать свое мнение этому гусю. Рука Лоренцо сжимает бедро брата под столом. Не стоит. Грудная клетка сдувается мигом. Вся приобретенная за последние секунды решимость вянет под властным прикосновением и Шарль кисло и немного сквозь зубы проговаривает: — Что ж, граф, Ваша правда. Взгляды на брак у каждого свои. Горьковатое чувство унижения стоит в горле липким комом. Но Шарлю нельзя отсвечивать. Его задача, как ненаследного сына, поменьше высовываться и не хоронить и без того шаткую репутацию, даже когда язык чешется поставить зарвавшегося красавца — объективная привлекательность не отменяет премерзкого характера — на место. Весь оставшийся вечер Шарль уныло помалкивает, то и дело ловя на себе торжествующие взгляды Ферстаппена. И клянется себе, что больше в джентльменские клубы ни ногой, лишь бы не видеть этого самодовольного лица.