Lessons from the Iliad

— Как ты думаешь, Ахиллес любил Патрокла? Уилл поднимает взгляд от альбома для рисования, лежащего у него на коленях, и смотрит на парня, сидящего рядом с ним под деревом; его глаза широко раскрыты от шока и страха, потому что им не разрешалось говорить об этом, никогда. Это... это неправильно. Мама больше не заставляет их ходить в церковь, но он бывал там достаточно часто, чтобы понять, насколько это неправильно, видел, как об этом говорят по телевизору. Он слышал, как отец твердил о том, насколько это плохо, больше раз, чем мог сосчитать. Отец так часто кричал Уиллу в лицо один и тот же длинный монолог о том, какой это большой грех, что теперь он мог бы процитировать его наизусть. Мальчики в школе толкали его и обзывали, подозревая, что у Уилла есть эта болезнь. Это просто неправильно, так все говорят. Уилл знает, что им не положено об этом говорить, им даже не положено намекать на это, потому что это неправильно и плохо, и все же... вот они здесь. И… Ох. Боже, это же ловушка, да? Это просто способ для другого парня подставить его, доказать то, что он, вероятно, подозревал с того самого момента, как увидел, как Уилл рисует в классе на перемене, вместо того чтобы играть в футбол на улице с другими ребятами. Трой и Джеймс, вероятно, прячутся за деревом неподалеку от них, готовые выскочить в любой момент и показать Уиллу, что происходит, когда говоришь о таких вещах. Нет-нет, это не Трой и Джеймс, а его отец. Это его отец подговорил другого парня задать этот вопрос. Его отец вернется оттуда, где он сейчас живет, и научит Уилла быть настоящим мужчиной, если тот не ответит как положено. Но нет, этого не может быть. Не может быть, ведь вопрос задал Лукас Синклер, а не один из тех мальчишек в школе, которые насмехаются над Уиллом, называют его «неженкой», а потом грубо толкают его на землю и пинают в живот. Именно Лукас защищает Уилла на каждом шагу от всех школьных хулиганов, крича им, чтобы они оставили Уилла в покое, пока он не надрал им задницы, даже если на самом деле не сможет этого сделать. Именно Лукас ни разу не подшутил над Уиллом за то, что тот предпочитал тихонько рисовать, а не хулиганить с другими мальчиками. Именно Лукас ни разу за все шесть лет с тех пор, как они познакомились в первом классе и подружились, не назвал Уилла эльфом, педиком или кем-то подобным. Это Лукас крепко обнимает его и хлопает по спине, словно он чего-то стоит. Это Лукас улыбается ему, его глаза загораются, и он кричит: «Байерс!», словно рад его видеть. Это Лукас, он добрый, честный, смелый, умный и олицетворяет все хорошее, что есть в этом мире. Это Лукас Чарльз Синклер, которому Уилл доверяет буквально свою жизнь. Лукас не может пытаться причинить вред Уиллу, это не- это просто бессмысленно. Он никогда бы не причинил вреда Уиллу, никогда. Лукас причиняет вред тем, кто причиняет вред Уиллу, он бы к ним не присоединился. Нет, это… это просто честный вопрос от другого парня. Это просто искренний вопрос на тему, от которой им следовало бы держаться подальше, как от чумы, но по какой-то причине, неизвестной Уиллу, они этого не делают. Более того, Лукас активно пытается говорить об этом так, как будто это не самая худшая вещь на свете. И дело в том, что здесь только он и Лукас, сидят под деревом и любуются заходящим солнцем, и Лукас никогда бы не сделал ничего, что могло бы навредить Уиллу, так что, может быть... — Я... я так думаю, — тихо отвечает он, не глядя на Лукаса. Уилл не отрывает взгляда от своего альбома, потому что не может смотреть на друга. Вместо этого он сосредотачивается на неровном контуре ветки, который никак не может получиться, сколько бы раз он ни пытался, а он пытался. Вся бумага в стружках от ластика, и едва заметных очертаниях как минимум четырех разных вариантов ветки, которые его дешевый ластик так и не смог полностью стереть. Уилл так пристально смотрит на свою неудачу с веткой, что если кто-то спросит его, он может сказать, что слезы на его глазах из-за этого, а не из-за обсуждаемой темы. Лукас глубокомысленно кивает: "Да, я тоже", — соглашается он с Уиллом. "На уроке, когда мы говорили об этом, мистер Мэзерс сказал, что нет. Он сказал, что это не так, и что они были друзьями, но я почти уверен, что он не прав, и они — не просто друзья". — Ты… — Уилл сглатывает подступившие к горлу эмоции. — Ты считаешь, что это… неправильно? — осторожно спрашивает он, надеясь, что парень не соберет все воедино и не возненавидит его навсегда. Лукас наклоняет голову, солнце освещает его глаза и заставляет их сиять золотом. И Уилл на мгновение забывает, о чем они говорят. Забывает, потому что думает только о том, как бы ему хотелось сейчас нарисовать Лукаса. Хотелось бы запечатлеть на бумаге тихую искренность Лукаса Синклера, чтобы сохранить ее навсегда. Хотелось бы нарисовать, как теплое золотистое сияние заходящего сентябрьского солнца освещает мягкие линии и контуры его лица, отражаясь на темных ресницах и теплых розовых губах. — Нет, — говорит Лукас через минуту, возвращая Уилла к тому, о чем они говорили. — Не думаю, — он поворачивается к Уиллу, такому теплому, мягкому и золотистому. — Как любовь может быть неправильной? Да, как может любовь быть неправильной? — Но… а как насчет того, что говорят по телевизору? — спрашивает Уилл, потому что все еще боится того, чего, как говорят, ему стоит бояться. — В церкви? Разве это не… разве это не… — Я думаю, это глупо, — заключает Лукас, отворачиваясь. Глаза Уилла так широко распахиваются, что это почти комично. Затем он яростно оглядывается по сторонам, почти ожидая, что сам Дьявол вот-вот выскочит и утащит их в Ад, чтобы они увидели, что происходит с теми, кто так думает. — Когда Гомер написал «Илиаду», — продолжает Лукас, не замечая паники друга, не отрывая взгляда от горизонта, — все было не так уж и плохо, просто… было. Многие боги того времени… любили именно так, — затем он хмурится, сводя к переносице брови. — Но потом некоторые стали говорить, что это плохо, что такая любовь — это плохо, потому что они считали это странным, и люди им верили. — Но ты... ты не веришь? — настаивает Уилл, потому что он должен знать, даже если Лукас поймет, кто он такой, ему нужно знать. Лукас качает головой: "Патрокл так сильно любил Ахилла, что, явившись к нему в образе призрака, попросил похоронить его вместе с ним, потому что не мог вынести мысли о разлуке, даже после смерти. Ахилл так любил Патрокла, что, узнав о его гибели, впал в ярость и, охваченный горем, убил того, кто убил Патрокла, прежде чем сам умер, смешав свой прах с прахом Патрокла". Он снова поворачивается к Уиллу. "Не думаю, что подобное может быть чем-то плохим, правда?" Уилл думает, что, возможно, они вообще говорят не об «Илиаде». — Нет, — мягко соглашается Уилл. — Я тоже так не думаю. Это нечто вроде признания, но не названное им прямо. Лукас снова кивает, поворачивается к солнцу и закрывает глаза, позволяя солнечному свету и теплу окутать его. А Уилл просто рисует окружающие деревья, солнце и траву, пока Лукас не отрывает взгляд от неба и заходящего солнца. Уилл продолжает рисовать и кладет свою ногу на ногу Лукаса, потому что Патрокл действительно любил Ахилла, а это не может быть неправильным.