Греки знали толк в искусстве

      Джаст был из тех правителей, что войнам и битвам предпочитал стратегии и связи. Даже с самыми нелюдимыми представителями короны других стран он умело находил язык иногда дарами, иногда контрактами, а иногда и угрозами. Политика, в целом, его была умеренная, а страна развивалась неспешно, медленно, но верно богатея.       — Люблю я твою империю, Джаст, — вздыхает довольно Веназар, распивая вина дорогие, — спокойно тут. Солнце жарит, но как-то ласково. А море бескрайнее так и манит.       — Благодарю. Мы всегда рады гостям — улыбается по-доброму Джаст.       С Веназаром он дела иметь искренне боялся и для этого были все основания. Молодой император кровью и потом проложил себе путь сначала до трона, а затем по ближайшим землям. По его бледной аристократичной коже и золотым локонам так не скажешь, но молодой мужчина был умелым полководцем, пускай немного и высокомерным. В государстве Джаста он нежданно нашел себе отдых однажды и после этого часто навещал, не посягая на территории.       «Если я захвачу эти земли, они перестанут быть для меня отдыхом, а станут работой» — объяснял император своему смуглолицему «другу»-императору.       Сейчас же Веназар расположился на ярких подушках в гостевом зале дворца, распивая вместе с хозяином земель старое, как мир, вино.       — К слову о гостях… — отставил в сторону кубок Веник, — Я давеча одну страну себе забрал. Кажется что-то с бывших греческих территорий. А местный правитель оказался достаточно мил на лицо, так что я его себе забрал. А что? Императрицей ему не быть, так наложником можно. Мой бог в постель не лезет.       Бледнолицый мужчина залился звонким смехом. Джаст же старался держать хоть какое-то подобие улыбки. От разговоров о боге у него скручивало живот.       — А подайте сюда этого зверца. Пусть порадует нас танцем! — приказал стражам у дверей Веназар, а затем повернулся к Джасту, — Тебе должно понравится. Как выражались греки, он выглядит, как Аполлон во плоти, а танец его настоящее искусство.       Джаст не успел ответить, как в зал вошли трое мужчин: два стража и один заложник. Веник махнул рукой слугам и те отпустили бедолагу, так что тот упал на колени. Новоиспеченный раб был достаточно высок и широк в плечах. Грудь его ничего не покрывало, а на ногах были широкие, но сделанные из тонкой лёгкой ткани штаны шаровары яркого жёлтого цвета, как само солнце. На шее его была завязана лента того же цвета, от которой к кистям вились летящие куски ткани. На пояс и щиколотки его были повязаны ленты с золотыми монетами, что звучно звенели при каждом движение раба. Из костюма разве что выделялись кандалы и тяжёлые цепи на его запястья, что напоминали о его нынешнем положение.       — Освободите. Пусть танцует нам — гаркнул чужеземный император.       Слуги его тут же подошли к стоящему на коленях пленнику и сняли тяжёлый металл. Стоило им отойти к двери, как заиграла неспешно музыка по краям зала. Раб кинул озлобленный взгляд в сторону двух правителей, но покорно встал и начал представление. Джаст различил на его спине и торсе следы от пыток горящим воском, и шрамы от хлыста и розг. Пленник между делом плавно двигался под музыку, позвякивая поясом. В танце не было ничего соблазняющего или печального, скорее гордое и упрямое «Вот! Нате!»       Для мужчины он двигался удивительно плавно. Мышцы мерно прокатывались под золоченой солнцем кожей, так что Джаст подумал, не сошёл ли до них сам Аполлон — бог солнца и искусств.       Танцор тем временам махнул гривой каштановых волос, устремляя взгляд в его сторону. Голубые глаза были полны презрения и отвращение, будто перед ним восседал не император, а жалкий человек, что пришёл с молитвой к богу.       — Характер увы мы не смогли его сломить — подает голос Веназар, — есть в нём воля и упорство к уважению его персоны. Отец его оставил страну на младшего сына, а этого оставил самого себе на уме. Когда ж я пришёл, выдали за императора. Только потом я узнал про обман, но след настоящего правителя уже простыл. С другой стороны был ли он настоящим, если свой народ и родного брата бросил.       — Но ты всё равно зовёшь его бывшим правителем? Не боишься, что он восстанет? — спрашивает Джаст.       — Кем он был, уже не важно. Сейчас он раб мой, — отмахивается Веник, — а восстать он не восстанет. Не император он, не пойдут за ним люди и знает он об этом прекрасно. Ему своя шкура дороже, вот он и пляшет.       Джаст ещё раз взглянул на танцора. Такой судьбы он страшился, но раб перед ним выглядел от чего-то привлекательно. Как драгоценный искусный клинок, обмазанный ядом — неправильно возьмешь, зазеваясь, и наступит смерть.       — Достаточно — тем временем произнёс Веназар, — уведите его.       — От чего же? — спохватился Джаст, — пусть останется с нами, порадует нас своей красотой.       — И правда — ухмыльнулся Веник, — радуйся, раб, что разрешили тебе восседать рядом с двумя великими императорами.       Джаст тем временем махнул слуге, чтобы тот сложил подушек у ног его тахты софы для танцора. Тот нехотя, но рядом сел, сложив руки.       Пиршество тем временем продолжалось. Императору-гостю всё подливали в золоченый кубок вино и дары подносили: фрукты да яства сладкие. Тот брал их охотно, только сильнее хмеля. Джаст же предпочитал сохранять ясность ума, а всю еду велел ставить на пол перед ним. Не скрылось от его взора, как танцор на яства поглядывал, не решаясь стащить хоть что-то.       — Бери. Как хозяин этих земель, я позволяю — тихо произносит Джаст, пока его гость заливается смехом от своих же шуток.       Пленник смотрит сначала недоверчиво, но затем с аппетитом начинает есть сразу несколько фруктов. Джаст же с такого близкого расстояния замечает на его обнажённых плечах россыпь не то родинок, не то веснушек — «поцелуев солнца». Замечает и «гусиную кожу», появившуюся со временем от холода. Да, в стране обычно царил зной, но вот здания, в том числе и дворец, старались стоить так, что создавать прохладу. И если облаченному в дорогие плотные ткани Джасту было вполне комфортно, то полуобнаженному танцору было холодно.       Джаст берёт богато расшитое покрывало, висящее на спинке софы, и накидывает на плечи танцора. Тот вздрагивает от неожиданности, но, кинув беглый взгляд на императора, только сильнее кутается в ткани.       К вечеру Джаст замечает, что помимо разрешенной еды пленник не брезгует пить его вино — но не жадно, а так, чуть-чуть под шумок. Когда же пиршество подходит к концу, велят унести все блюда. Джаст с наслаждением ставит затекшие от однообразного сидения ноги и смотрит на достаточно выпившего полководца. «Спаивать его в планах не было, но возможно тем же лучше» — думает Джаст, когда чувствует касание к своей ноге.       Пленник, извернувшись, трется лицом о его колена, ластясь под руку, как уличный кот. Смотрит не то благодарно, не то жалостливо, кидая взгляд на своего изначального хозяина.       — Партия ещё не доиграна — тихо произносит Джаст, рукой зарываясь в тёмные волосы, а затем громче обращается к Веназару, — гость мой дорогой, а не хотите ли вы оставить своего танцора? Вам он за не надобностью, сами так сказали, а у меня здесь он будет приносить пользу. Или отдых у нас вам не по нраву пришёлся, что маленького раба в дар отдать не хотите?       Веназар только хлопает глазами, пытаясь придумать вразумительный ответ, но разморенная вином голова думать отказывается, а потому сказать аргументированное «нет» не удаётся.       — Что ж у меня и без того много военнопленных, так пущай остаётся. Хоть тебе, друг, порадует глаз — отмахивается император, вставая с подушек.       К тому тут же подскакивает слуги, чтобы унести подносы и проводить владыку в покои.       — Я первым откланяюсь — произносит с ухмылкой Веназар на последок и скрывается за резными дверьми.       — Вот теперь все сыграно — улыбается Джаст, возвращая взгляд на танцора, — ты можешь говорить?       Пленник сначала кивает, а затем открывает рот.       — В смысле, да. Да, могу.

***

      Уже к утру по всей стране пролетел слух, что у императора появилась наложница. К обеду всё разрослось до такой степени, что некоторые болтали, будто та носила ребенка под сердцем. Узнав это, Джаст искренне рассмеялся, смотря как его наложника одевают в дорогие шелка. Портные крутились вокруг него, как бабочки перед сладко пахнущим цветком.       — Вы уверены, что это всё надо? — смущенно спрашивает Секби.       Джаст наконец удостоился узнать имя своего нового подданного, так что обращался к нему только напрямую.       — Уверен, — улыбается император, — моему солнцу только лучшее.       Танцор только сильнее зарделся, не пытаясь больше прекословить. Сказать честно, всё это было ему непривычно. Сначала до него не было дела, потом в плену к нему обращались просто ужасно, затем танцы — много танцев — а теперь это. Новый владелец относился к нему насколько это возможно ласково, баловал и касался совсем невесомо.       В покоях воздух первое время казался тяжёлым и спертым, а сердце захотелось от страха, однако ничего не было. Секби, лёжа на огромной кровати рядом с императором представлял себя скорее котом — его касались мягко и ненавязчиво, гладили, перебирали волосы и изредка касались губами высокого лба. Спустя время он начал лезть сам, ластится и проявлять инициативу, а Джаст натурально таял.       В какой-то момент император перестал сдерживаться — касался поджарых боков, целовал торс, ключицу, шею, шептал комплименты, выбивая из Секби рваные вздохи. Этот вечер превратился в константу — стоило солнцу сесть, как комната наполнялась тихими стонами.

***

      — Я вижу раб тебе пришёлся по душе — с улыбкой произносит Веназар в один из приёмов.       Они расположились всё в том же зале: гость на подушках, а сам император сидел на тахте. Там же рядом расположился полулежа наложник, что-то нашептывая на ухо.       — Такое золото не может не понравится — улыбается Джаст довольно, — характер правда его всё ещё непоколебим, но может это и к лучшему.       Секби с недавнего времени, осмелев, начал ночами кусаться, покрывая затем поцелуями краснеющий след. В моменте это действовало возбуждающе, но на утро укусы ныли.       Веназар рассмеялся, замечая как наложник оставляет быстрый поцелуй на императорской шее, отстраняясь.       — Отрадно слышать…