Crust to dust

      Ян не любил церкви. Ещё в детстве, когда отец водил его послушать пение матери, он не понимал, как люди могли добровольно приходить сюда. Родной голос Ян всё равно не различал в стройном гуле хора, а только смотрел на печально-смиренное лицо и бледные губы. Он не ощущал того блаженства, о каком говорили другие прихожане, зачем-то заводившие с ним беседу; не знал, почему его матушка растрачивала свои таланты в этих богом забытых стенах, что так отчаянно взывали к нему. Всё происходящее больше походило на перевёрнутый карнавал, где священники облачались в аскетичные наряды и натягивали скромность на головы.       Будучи ребёнком, Ян с нескрываемым отвращением морщился, разглядывая высоченные скамьи с грубой резьбой, складки на женских юбках, подтаявшие лица беседующих и молящихся стариков. И как только у всех этих морщинистых людей только открывался рот в таком душном помещении? Оно всегда было словно заполнено газом, собираясь убить всех присутствующих. И то был не кто-то за стенами снаружи, нет. Сама церковь душила маленьких человечков, добровольно подписывающихся на смерть. Ян натыкался на пастора и спешно прятался за фигурой отца, когда мужчина в чёрном смотрел на него своими болезненными, вечно смеющимися глазами. Его белоснежная колоратка резала глаза в окутанном полумраком помещении. Отец только цокал языком, говорил что-то про то, какими несносными бывают дети, и подталкивал сына поближе к служителю. Тот что-то спрашивал, тихо смеялся, но Ян всегда молчал.       Перешагнув пятнадцатый день рождения, Ян уже не брыкался и не пытался вырвать плечо из крепкой отцовской хватки. Он даже не морщился от вездесущего клейкого запаха, сочившегося из кирпичей, и не закрывал уши руками, когда эхо пронзительного голоса пастора проникало в самый мозг какими-то запредельными вибрациями. Тогда он тщательно вслушивался в переплетение нот в поиске той самой, высокой и тонкой, какой мать исполняла ему колыбельные, потому что умиротворённого лица, за которое цеплялся взгляд, уже не было на балконе. Мать всегда будто бы парила над миром и была выше его суетливой повседневности, но даже она в итоге оказалась под грудой земли. Тогда Ян начал молиться. Сам не помнил за что, как было бы правильно и какой в этом был толк на самом деле. Но когда у тебя не остаётся ничего, приходится приобретать нечто новое. Это был Бог. Если он действительно есть, значит, Ян больше ничего не потеряет.       В тридцать Ян не пытался сделать вообще ничего. Стены обветшалой церкви казались ещё более тесными изнутри, чем снаружи, а во время мессы и вовсе сужались, облепливали фигуры прихожан прочной плёнкой и перекрывали любой воздух. Ян исподлобья смотрел на крошечное окошко под самым потолком, на серое небо за стеклом, как будто так мог вдохнуть глубже, но оно только отдалялось и уносило с собой всё, что походило на жизнь. Ещё когда церковь не выглядела такой заброшенной, от неё уже разило смертью. Вот, что пугало мальчишку с пытливыми карими глазами и привлекало Яна. Снаружи люди, сидевшие на соседних скамьях, были обыкновенными, но как только оказывались внутри этой беззубой бетонной пасти, то сразу же теряли цвет. С каждым днём храм высасывал жизнь из мира вокруг, затягивал в своё узкое нутро, и даже небо за миллионы километров теперь было заточено в этом грязном маленьком окне.       Ян заставлял себя концентрироваться на молитве пастора, но слух рассыпался. Только глаза бездумно сверлили его, разводящего открытые ладони. Пожилая женщина рядом что-то зашептала. Обычно Ян сидел один на самой дальней скамье, поближе к выходу, открыто говоря о своём желании сбежать даже тогда, когда ноги сами приносили его в церковь. Она не возвращала в детство, не хранила в себе вообще никаких ценных воспоминаний, несмотря на долгую историю, словно одно здание, какое Ян знал, сносилось, а на том же месте отстраивалось новое, пустое и чужое. Но люди по привычке шли сюда, даже не замечая подмены.       Ян тоже её не замечал. Только рослую фигуру неподалёку от алтаря, такую же яркую, как и колоратка пастора. Настолько белую, что хотелось отвернуться. Видеть здесь новое лицо, которое не принадлежало бы военному или старику, было странно. Но, похоже, каким-то образом тухлой церкви удалось привлечь необычную жертву.       В простой рубашке, застегнутой под самое горло, и чёрных брюках незнакомец манил, хотя мало чем отличался от другого министранта, стоящего в паре шагов. С ним Ян тоже не был знаком, но видел постоянно и при каждой встрече слышал смущённое бормотание. Возможно, внимание привлекали почти серебристые волосы, яркие и звенящие, точно эхо. Голос пастора словно троился вокруг молодого мужчины, гудел и приобретал какие-то особенные тональности. А он стоял ровно и безразлично.       Ян оглядел прихожан: все взоры были устремлены на отбрасывающего зловещие тени проповедника. Он поморгал, и в зрачки снова ударил светящийся образ, но больше никто не обращал на него внимания. Может, не стоял никакой новый министрант там? Просто травмированное воображение подкинуло этого ангела с оборванными крыльями ради забавы? В последнее время было тяжело вычленять реальность.       Парень рядом с незнакомцем неуверенно дёрнул головой, пытаясь совладать с шоколадными кудрями и не чихнуть. Он то дёргал швы брюк трясущимися пальцами, то кривил губы, то склонял голову, словно вовсе засыпал. Блондин рядом с ним смотрел ровно, не шевелился и как будто не дышал. Отросшие волосы тоже падали ему на лицо, но не мешали, а скорее наоборот — подыгрывали, легко ложились на ресницы, стыдливо прикрывая лукавый взгляд. Со своего места Ян не видел таких мелочей, но мозг сам дорисовывал контуры. Острый подбородок не был вздёрнут, но в уверенной позе и выправленной осанке проглядывалась непокорность. Одно сплошное противопоказание к церкви. Юноша точно не стремился выпятить свою инаковость, но в том, как он стоял, — на миллиметр дальше, на голову выше — читалось всё.       В его глазах Ян точно не найдёт ничего знакомого, ничего, что сбрасывало бы его обратно в яму с назойливыми мухами, укладывало на койку в военном госпитале. Грудь сдавило, словно министрант смотрел на него тоже, не поворачивая головы и не отвлекаясь от своего дела. Видел насквозь.       Вдруг великолепное изваяние взлетело к алтарю и опустило лицо к книге. Стоило губам мужчины приоткрыться, как Ян больше не сжимался на скамье, поглубже погружаясь в пальто. Мелодичный голос, далеко не такой громкий и убедительный, как у пастора, но его хотелось слушать всем телом, а не только ушами.       — Смотри на действование Божие: ибо кто может выпрямить то, что Он сделал кривым?       Ян нахмурился, будто эти слова были адресованы конкретно ему. Он повёл плечами, немного выпрямился и вытащил ладони из карманов. Не такой уж и кривой.       — Во дни благополучия пользуйся благом, а во дни несчастья размышляй: то и другое соделал Бог для того, чтобы человек ничего не мог сказать против Него.       Удобно этот Бог устроился, подумал Ян. Видимо, за такие мысли он никак и не мог заслужить хотя бы каплю счастья или белую полосу, даже самую тоненькую. Помимо той, что стояла у кафедры и продолжала зачитывать писание.       — Всего насмотрелся я в суетные дни мои: праведник гибнет в праведности своей; нечестивый живет долго в нечестии своем. Не будь слишком строг, и не выставляй себя слишком мудрым; зачем тебе губить себя?       Женщина на противоположном конце скамьи снова затараторила что-то своё под нос, уткнувшись лбом в сложенные руки, будто вовсе не придавала значения происходящему. Яну было всё равно, насколько уважительно она относилась к церковным обрядам, не ему было о таком судить, но то, как она игнорировала чтение отчего-то укололо. Словно он сам выступал сейчас перед прихожанами и требовал абсолютного внимания. Мужчина же не высказывал никаких эмоций, читал ровно, без лишних восклицаний, как полагается, но каждое его слово загоняло в череп Яна новый колышек. Белоснежные волосы блеснули под проникшим в церковь лучом серого солнца. Ян впервые увидел здесь нечто похожее на свет.       — Не предавайся греху, и не будь безумен: зачем тебе умирать не в свое время? Хорошо, если ты будешь держаться одного и не отнимать руки от другого; потому что кто боится Бога, тот избежит всего того.       Чтец поднял голову. Яну казалось, что ангел смотрел на него. Это вряд ли было так, но всё внутри перевернулось и распласталось по скелету. Мужчина двинулся дальше по буквам, но его спокойные слова сливались в одну журчащую мелодию. Ян не понимал, почему она оказывала на него такое воздействие, словно все вокруг знали какую-то тайну, а он её упустил.       Ещё ни разу он не встречал в этих стенах кого-то, кто мог заставить смотреть на себя в ответ. Служители, монахини, даже отцы с идеальной осанкой и размеренным шагом — властители своих маленьких царств — походили на тени. Они шуршали по территории церкви, разговаривали своими бесцветными голосами и сливались с холодными стенами. Боялись Бога. Но этот человек вырывался из общей картины, как неправильно подобранное слово, оставленное в стихе лишь для рифмы. Оно подходило, конечно, но ломало всю строку. Мужчина еле заметно улыбнулся, плоско и холодно, подстраиваясь под всё, что рождал храм.       За алтарём снова стал пастор. Слух отключился, в ушах зазвенело, старуха подсела чуть ближе. Боковым зрением Ян видел, как та поглядывала на него с еле шевелящимися губами, но не поворачивался. Его белая полоса отошла в сторону, и всё возвращалось на место. Чья-то голова загородила вид на высокого министранта, и Ян почти завыл, потому что гул в голове становился резче, а шипящий голос рядом — отчётливее, накладывался поверх открывающегося рта пастора, заменял разъяснения на бессвязную чепуху.       — …Бог милостив к нам, пока мы единодушны в своём служении ему, — пастор развёл руками с широкой улыбкой. Кожа на щеках натянулась, как защеплённая булавками. — В это тяжёлое время как никогда важно оставаться сплочёнными и добрыми к ближнему своему.       Последний год он произносил одни и те же слова. Когда время было каким-то другим никто уже и не вспомнит. Война будто только началась, но уже была изнурительной как для всей страны, так и для каждого человека в отдельности. Вероятно, именно она для многих послужила толчком обратиться к высшим силам. Ян ловил здесь нескольких солдат из своей части, обменивался с ними понимающими кивками и старался держаться подальше.       — Многие говорят, что Бог покинул нас, обрёк на несправедливые муки, — продолжал пастор, — но эти люди заблуждаются. Человек родился существом греховным, существом греховным и умрёт, но смерть — лишь испытание нашей веры. Испытание, которое мы наслали на собственные души своими порочными деяниями.       Ян нахмурился от пробежавшего по позвоночнику холодка откуда-то справа. Он осторожно покосился на седовласую женщину — та уже неприкрыто смотрела на него во все свои полуслепые глаза, как на пришельца. Ян вновь глянул на пастора. Начинается, подумал он и тяжело вздохнул. Стоило посмотреть на старуху вновь, как она словно оказалась ближе.       Ян вопросительно кивнул, даже не стараясь выглядеть чуть приветливее.       — Красивый мальчик, — протрещала старуха. — Но больной.       С ней закрытость и молчаливость почему-то ещё ни разу не уберегли Яна от бесполезных разговоров. Он непроизвольно почесал тянущий шрам на щеке, но ничего не ответил.       — Только искренняя вера поможет нам очиститься и познать светлое будущее, — прогремел пастор. — Она ведёт нас вперёд и помогает превозмочь наши слабости.       — Больной, больной мальчик, — настаивала старуха, не отводя своих огромных жутких глаз.       Ян пытался зацепиться за незнакомца у стены, ища в нём какой-то незримой поддержки или просто пытаясь отвлечься на что-то, что не вводило его в полное сумасшествие. Тот всё так же стоял рядом с суетливым напарником и будто даже ловил взгляд Яна своим.       — Искорените горе в ваших душах, ведь во тьме нет места для Бога; позвольте ему завладеть вашим разумом и творите благо.       — Мальчик без языка и сердца, — женщина стукнула тростью по деревянному полу, точно выносила приговор на суде. — Грешный мальчик.       — Любите же, дети мои, друг друга, любите Бога и принимайте его послания со смирением!       Прихожане разом поднялись с мест, заиграл хор, смесь голосов слилась в общей молитве. Слепая зашептала свою неразбериху, пастор смиренно сцепил руки в замок, вторя поглотившему пространство гулу. Блондин еле шевелил розовыми губами, но Яну казалось, что он слышал его отчётливее собственных мыслей, видел его глаза на себе, чувствовал, как его душил ворот чужой рубашки, белая колоратка давила на самый кадык, булавки впивались в щёки. Он рванул к выходу, оставляя своего ангела за хлопком грузных дверей.       //       — Ну и корыто.       Ян важно упёр руки в бока, будто действительно мог экспертно оценить стоящую перед ним машину и вообще хоть сколько-то в этом разбирался. Нет, он, конечно, разбирался, но на уровне теоретическом. Прогуглить марку по описанию логотипа получится. Сегодня, к счастью, даже гуглить ничего не пришлось, потому что стоящая рядом энциклопедия посвятила в основы. Теперь благодаря Павлу Ян точно мог сказать, что это — корыто.       Носатая хонда смотрела на него узкими прищуренными фарами и только не обнюхивала, как незваного в гаражные покои гостя. Зато внимание Павла ей было куда более приятно, пока тот разглядывал её уже с интересом и даже верой, словно эта несуразная машина была ещё на многое способна. Ян не знал, как он это определил. Он был уверен лишь в том, что даже спёртый воздух в запустевшем гараже был ему не рад. Возможно, из-за его малой посвящённости в автомобильное искусство. Но если бы узкоглазый седан и захотел прогнать невежду, ничего не смог бы предпринять — глохнет. Так Дмитрий сказал. Поэтому, как бравые солдаты и верные не-совсем-ещё-друзья (по мнению самого Дмитрия, конечно), парни вызвались помочь с ремонтом. Правда, что ремонт будет происходить в выходной, а не в какой-нибудь из унылых армейских будней, они не предусмотрели. И что причины поломки неизвестны, а Дмитрий участвовать в этом мероприятии не собирался — тоже. В общем, солдаты и друзья отличные, но стратеги получились не очень.       Холодные тусклые лампочки мягко перетекали в темноту и прохладу вечера через открытые ворота. Конец августа больше не баловал жаркими вечерами, заставлял прятать замерзающие ладони в карманы и прижиматься поближе к чему-нибудь, способному защитить от ветра. Зато Павел стягивал с себя лёгкую джинсовку и вешал на крючок у стеллажа.       — Хрена себе, «корыто»! — Павел весело хлопнул ладонью по пыльному капоту, и Ян непроизвольно дёрнулся, ожидая, что вся эта хилая конструкция рухнет. Видимо, всё-таки ему не хватило знаний, чтобы сделать правильный вывод. — Ещё полетает ласточка.       Ян закатил глаза. Устав от пристального наблюдения пластиковых огней за ним, ушёл в глубь гаража и уселся на раскладной стульчик. Этот стульчик и гигантский ящик с инструментами были тут чуть ли ни единственными вещами, помимо полупустого стеллажа и каких-то тряпок. Откуда-то Ян знал, что у русского в гараже не могло быть так пусто и он скорее должен походить на квест-комнату, но Дмитрий рушил все стереотипы. Зато у него был подъёмник, и этот факт веселил по какой-то глупой причине. Ящик с инструментами тоже был покрыт пылью, только слой раза в три толще, чем на капоте. Надо посоветовать Дмитрию делать влажную уборку раз в неделю, может, тогда не будет ничего глохнуть. Хотя Дмитрий скорее при любой удобной возможности запряжёт своих бравых и верных. Если выдаст Павлу эротичный наряд горничной из аниме, Ян поразмыслит над таким предложением, потому что Павел согласится незамедлительно, и неловко от этого зрелища будет кому угодно, но точно не ему.       Павел пару раз крутанул ключ, машина старательно погудела, побухтела и сдалась, так и не сдвинувшись с места. При повторной попытке результат был тот же. Ян пожонглировал отвёрткой, чуть не оставив на сливовой автомобильной краске авторский росчерк.       — Пу-пу-пу, — повторил за хондой Павел, вылезая из водительского сидения и по пути проверяя на годность дверные петли. — Ну, чё.       Ян вопросительно дёрнул подбородком.       — Что?       — Глохнет, — Павел присел на корточки, пощупал порог (оставалось только догадываться, имело это какой-то смысл или было его личной прихотью), а затем констатировал по слогам: — Че-тэ-дэ.       — Ясно, — без особого энтузиазма буркнул Ян. — Какой план?       — Будем фильтр смотреть, насос, ещё чё-нибудь… как пойдёт.       Павел снова заглянул под машину и спрятался за металлической ширмой открытого капота. Насос, фильтр, ещё что-нибудь. В голову Яна полезли исключительно неприличные ассоциации. Не то чтобы он сильно хотел участвовать в немом диалоге друга с железками, но эта странная интимность, в которой он был третьим лишним, начала напрягать. Пока Павел потрошил седанову черепушку, зорких глаз можно было не бояться. Это корыто должно бояться, чтобы Ян не ухудшил его без того печальное положение. Он поднялся со стульчика и стал рядом с другом. У выхода запахло зеленью, но не свежей, а уже прощающейся, испускающей последние сладкие ароматы.       — И почему Дмитрий не мог просто отогнать её в сервис? — подал голос Ян, скучающе рассматривая автомобильные внутренности и перекатывая меж пальцев украденные из горы инструментов биты.       — Инициатива наказуема? — слишком радостно предположил Павел для человека, который и был инициатором худших вещей, происходивших с ними.       Он покрутил и достал почерневший цилиндр; покривился, повертев его в руках и испачкавшись в масле, но, видимо, состояние штуковины оставалось в рамках нормы, раз Павел вернул её на место и вытер пальцы о штаны. Ян бросил ему висящую на гвозде тряпку.       — Тупая причина, — продолжал размышлять Ян, то перебрасывая биты, то прокатывая по костяшкам. — Тем более, мы тут до утра проторчим такими темпами. Ты нашего Дмитрия не кусал случайно? А то в последнее время ведёт себя, как будто у него несколько айкью отвалилось.       — Только если за член, — невозмутимо ответил Павел, бросая пыльно-масляный комок Яну в лицо.       Тот лишь перехватил его и бросил куда-то в угол, раздражённо цокнув. Пусть попробует провернуть ещё одну такую выходку, и Ян его этой тряпкой придушит.       — Фу, — он скорчил полную омерзения рожу, но хохотнул. — Что за хрень.       — А чё?       — Ну, типа… ты по мужикам, что ли? — Ян не знал, как нечто подобное можно было спросить и не звучать при этом по-идиотски.       — А чё?       — Хер через плечо.       — Доложишь на меня?       Павел вызывающе вздёрнул подбородок и улыбнулся во все зубы, точно только об этом и мечтал. Он снова копался под машиной, направляя подхваты подъёмника, и Ян невпопад думал о том, как глупо выглядел сейчас на фоне друга, хотя всё ещё не был уверен в том, что план «как пойдёт» сработает. Может, стоило придушить Павла сейчас? Дмитрий только спасибо скажет или даже орден выдаст за очищение планеты. Только Ян замечтался, как широкая ладонь похлопала его по заднице. Так беспардонно врываться в чужое личное пространство было позволено только Павлу и только когда в заднем кармане лежали сигареты. Он зубами вытянул одну, слегка переломанную около фильтра, и снова произвёл действие, подозрительно похожее на домогательство, чтобы запихнуть пачку обратно.       — Ага, сейчас на тачке Дмитрия и полечу, — наконец нашёлся Ян, передавая Павлу зажигалку.       Он всегда смотрел на друга сверху вниз (гены, так уж сложилось), но ни разу не чувствовал себя королём положения. Павел был неудобным и не особо задумывался о подтекстах, зато Ян думал за двоих и ощущал двойное смятение. Ярко-оранжевая зажигалка оставила ярко-оранжевый мазок на конце сигареты и теперь снова грела прохладные хозяйские пальцы.       — Если это будет означать, что мы её починим, — Павел выдохнул дым через уголок рта, — я только за.       — Мы?       — Так уж и быть, я наплету чё-нибудь про твою моральную поддержку.       — Супер, — Ян хлопнул Павла по плечу и вернулся на скрипучий раскладной стул: всё-таки, намного интересней было разглядывать шурупы, а не пытаться вникнуть в неловкие машинные органы. — Ты вообще понимаешь, что делаешь?       — Почти.       — Если ты её доломаешь, я в этом не участвую.       — Ты и так не участвуешь, идиот. Покурить — одна польза.       — Побольше твоей будет.       Спустя минутное молчание и гул насоса, поднимающего машину, Павел снова заговорил:       — Сейчас разберёмся, и я тебя нормально научу. Дмитрий даст покататься за наши старания.       — А? — переспросил Ян, хотя всё услышал, но надеялся, что, сыграв дурачка, избежит участи «ученика». Как-то уж Павел не был похож на человека, способного научить хорошему.       — Рассекать будешь, говорю, — пояснил тот и подмигнул Яну с другого конца гаража. Теперь уже хонда ощущала некоторую непричастность.       — Звучит как надпись на надгробии.       — Главное — меня слушай.       Ян закатил глаза.       //       Все произошло быстро. Ян даже не успел провернуть ключ в замке, как парень страстно прижал его к стене. Рёбра мучительно заныли, напоминая о старых гематомах. Чужие руки без лишнего промедления рванули ворот пальто вниз и в стороны, так неумело и несдержанно, что Ян укусил парня в шею. Пусть только попробует порвать что-нибудь. Как его звали? Эдвард? Эван? Наверное, Эван. Хотелось, чтобы Каин, но пусть будет так. Ян сразу же проклял себя за эту мысль.       Парень был не сильно похож на ангела, но имел выжженные осветлителем волосы и подтянутое тело, пусть и крупнее нужного, почти подходящего роста. Без света — пойдёт. Даже фантазию сильно напрягать не придется. Только вот Эван был сильным и настырным, прижимался горячей грудью, бесцеремонно лез широкими ладонями под футболку, говорил какие-то ужасные пошлости, а ещё серьга в ухе бряцала о скобы на впалой щеке, когда он целовал шею. Скорее вылизывал, а не целовал, прожигая дыру около ключицы горячим дыханием. Даже жадным, хотя Ян сомневался в своей ценности.       Каин бы так точно не делал. Хотя что было бы уместно в его случае, сложно сказать. Он не боялся касаться, но совсем не ненасытно, скорее наоборот — Ян не мог насытиться этими прикосновениями. Ненавязчивыми, строгими. Отчитывающими. Беспардонными. Такое прощалось только Павлу, и тогда сердце трепетало под рёбрами, долбилось в грудь изнутри. Теперь оно слабо подрагивало, насильно перегоняя кровь, и ускорилось только тогда, когда Ян ощутил тёплые пальцы на своём подбородке. Теперь представлял их ниже — придерживающие рёбра, ниже — уводящие линию мыслей за поясницу, ниже, ниже, ниже. Как он вообще мог так поступать с Каином? Представлять его рядом, перед собой, под собой, на себе, себя в нём.       Мокрые губы оставили пощипывающий след над ключицей, ещё несколько смазанных до самого подбородка. Ян не сразу додумался открыть рот и позволить чужому языку столкнуться со своим.       — Тебе хоть каплю интересно? — Эван слегка отстранился, вытирая подбородок тыльной стороной ладони. Несмотря на слабую инициативу в ответ, на его лице играла усмешка. Хорошо, что Ян нашёл такого необидчивого партнёра для своего задания. — Я вообще-то стараюсь!       Одна его рука лежала на спине Яна, прижимая так близко, что стало сложно дышать, а вторая оглаживала по ширинке джинсов, но так жёстко, что нарастающее возбуждение улетучивалось вместе с неприятным трением и пульсацией в нежном шраме где-то на боку. Ремень уже оказался расстёгнут.       — Просто я привык вести, — Ян криво улыбнулся и одним движением поменял их с Эваном местами. — Ты немного испортил мой план.       Колено проскользнуло между крепких ног, разводя их чуть шире. Так у Яна будет чуть больше контроля, хотя внутренне он плевался от всех мыслей, роящихся в голове, и всех действий, на которые решился.       — И ты молчал? — Эван радостно стянул с себя кофту, словно всю жизнь готовился к этому моменту. — У меня красивая задница.       Каин бы так не сказал, но ладно. Так скорее сказал бы Павел, и эта мысль скрутила живот. Кого Ян вообще пытался найти напротив?       — Верю.       Кофта полетела на пол, за ней футболка, джинсы, брюки, кроссовки, ботинки, гордость, совесть. Каин тоже где-то тут был. Ян ронял его на кровать, гладил руками от ключиц до коленей, доходя ровно до середины голени, погружал пальцы в мягкие волосы, которые были сухими и ломкими. Каин потянулся слишком сильной рукой к светильнику на прикроватной тумбе, но Ян остановил его, пришпиливая запястья к подушке.       — Нам вроде не по семьдесят, чтобы в темноте трахаться, — весёлый голос опять рушил почти идеальную иллюзию.       — Я стеснительный, — ровно соврал Ян, на что Эван только расхохотался.       Одна его рука зарылась в густые смольные волосы, а вторая огладила напрягшееся плечо, когда Ян опустился чуть ниже, широко облизывая сосок. Эван выгнулся и сильнее вжал лицо Яна в грудь, будто принципиально не давал и шанса забыть о себе. Он был сильным. Это сносило крышу, но не давало забыться. Если Ян будет видеть Павла под веками, то точно сойдёт с ума окончательно, и даже в аду варить его никто не станет. Несъедобный. Больной. Ян прикусил сосок чуть сильнее нужного. Большой палец грубо очертил ребристую рваную линию на щеке.       — Боишься, увижу ещё что-нибудь такое? Не переживай, ты у меня не первый солдатик.       Он совсем не похож на Каина. И зачем только Ян всё это устроил? Лучше бы выбрал кого-нибудь другого. У Эвана было слишком много деталей, которые всё ломали. Каин бы ничего не сломал, будь он хоть зелёного цвета. Он знал, как правильно, он всё знал. Это пугало. Светлые безжизненные глаза пугали, но в них Ян видел своё отражение и понимал, что не потеряется. Каин его заберёт и, может, даже куда-то наверх, где вера, любовь и что-нибудь ещё, но это будет слишком хорошо.       Эван притянул Яна обратно, крепко обхватывая шею и прижимаясь твёрдым членом к его ноге. На секунду можно было растаять в разлившейся в паху раскалённой магме. Ян прикрыл глаза, шумно втягивая воздух ртом и разрешая Каину стонать и целовать его.       В конце концов, Ян делал это ради него. Вернее, наверное, ради себя, раз уж Каин предвещал ему какое-то спасение, но сам не особо в него верил. Проще было представить, что выполняешь очередной приказ, переступаешь через собственные мысли о правильном и не очень, забываешься в запахах тел и делаешь то, что необходимо. Тогда всё было понятно: цель, действия, результат. В хаотичном мире вне армии эта схема слишком часто давала сбой, так что пока Каин чинил её и находил для Яна какие-то смыслы, он согласен спастись.       — Шрамы украшают мужчину, знаешь, — Эван довольно улыбнулся и прикусил нижнюю губу Яна, оглаживая ещё один бугристый шрам на спине. — А ты и так очень красивый. Ты классный, видишь? М?       Он надавил Яну на талию, чтобы прижался ещё, чтобы подвигал бёдрами и выдохнул жарко в самые губы. Ян всё это делал, чувствовал пахом, насколько он классный, хоть и не хотел двигаться и дышать с Эваном. Возможно, он бы даже влюбился, если бы не всё произошедшее. По крайней мере, будучи подростком постоянно влюблялся в таких парней, бесстыдных и лёгких, которые, впрочем, осыпали комплиментами только девчонок. Позже, уже другие парни хвалили и Яна, его пальцы и музыкальный вкус, когда он включал что-то на фон для атмосферы. Этого уже давно не случалось: ни музыки, ни секса, ни влюблённостей. Зато Павел случился и застрял, проглядываясь в каждом, кроме Каина, оттого в нём хотелось утонуть, чтобы забыть обо всём.       Свет они всё равно не включили, как бы Эван ни рассказывал о непреодолимом желании смотреть на Яна в процессе. Он и так лез из всех щелей, разрывал тонкую ангельскую оболочку, которую Ян упёрто натягивал, и ещё выставлял какие-то требования. Ян перевернул его на живот, стянул бельё, и Эван соблазнительно приподнял задницу. Действительно, красивая. Упругая и мягкая. Хотя бы один из них был честен. Ян звонко шлёпнул его, на что Эван шикнул и снова рассмеялся.       — Готовился? — прозвучало чересчур отстранённо.       — Обижаешь, — парень лукаво прищурился, наблюдая через плечо за Яном, пока тот искал тюбик смазки и презервативы по карманам валявшихся на полу джинсов. — Я мечтал, чтобы ты взял меня, как только увидел твою фотку. Очень сексуально куришь, кстати.       Ян мрачно хмыкнул, как бы принимая слова к сведению. Той фотографии уже пара лет, и новых с тех пор не появлялось. Если бы Эван увидел, как мужчина курил сейчас, то вряд ли бы назвал это привлекательным зрелищем.       Ян выдавил немного прозрачной субстанции на пальцы. После того, как их буквально собрали по кусочкам, было тяжело управляться так же ловко, как и до операции, но он попытается. Ради Каина он должен попытаться; должен сделать всё красиво и без заминки, так же как тот играл на органе. Чисто, виртуозно, разрывая оргазмом всю сотню музыкальных глоток. Чтобы почувствовать телом. Эван не знал, как повезло ему быть партнёром Яна на негласной репетиции, но быстро приноровился и выполнял свою роль безукоризненно: охотно выгибался и принимал пальцы по очереди, приглушая сладкие стоны подушкой.       На гладкой, слегка загоревшей коже остался красный след от нового шлепка, и послышался очередной смешок, переходящий в протяжный стон. У Яна горело лицо, а к горлу поднималась желчь, когда он в очередной раз слышал прошлое в этом смехе. Он медленно вводил и вынимал пальцы, подхватывая каждое движение навстречу — чуть глубже, чуть быстрее — пока не входил в транс на несколько блаженных мгновений. Каин безупречно чувствовал ритм, мычал почти так же завораживающе, как зачитывал писание, и так удачно позволял Яну раствориться в недолгом моменте методичных движений. Мужчина под ним потянулся широкой ладонью к подёргивающемуся члену, крепко сжал у основания и ещё нетерпеливее заёрзал на постели.       — Ну, — глухо выдохнул Эван, поглядывая на Яна искрящимися глазами, — возьми меня уже нормально.       Увлечённый своими мыслями, Ян обнаружил, что ему самому уже было тесно в белье, от которого он так и не избавился, так что придумывать новый рядовой ответ не хотелось. Сейчас он снова вольётся в ритм и мир подёрнет дымкой. Боксеры оказались в куче остальной одежды. Он пристроился сверху, провёл розовой головкой по входу, прикрывая глаза ровно настолько, чтобы за ресницами не было видно ничего, кроме чистой спины с перекатывающимися мышцами. Слишком мощная, идеально мощная, просто тошнотворно.       На член вылилась ещё одна густая прозрачная капля с вишнёвым запахом, Ян размазал её и мягко толкнулся вперёд. Из груди вырвался резкий выдох, почти неразличимый за чужим стоном. Слова про стеснение были далеки от правды тогда, но теперь Ян сомневался — до раскрепощенности Каина сильно недоставало. Внутри него было скользко и горячо, округлые очертания со следом от смазки перетекали в изгиб позвоночника, и всё было так, могло быть, будь Каин таким же «земным».       Не размениваясь на долгие прелюдии, которые могли спровоцировать Эвана снова вылезти из косого костюма, Ян нарастил темп, покрепче пригвоздив взмокшее тело к кровати. С каждым толчком Каин стонал всё громче, затыкал себе рот наволочкой, хватался за край кровати так отчаянно, что в какой-то момент Яну захотелось его пожалеть. Он прислонился щекой с рубцом к плечу и оставил поцелуй в районе еле заметной родинки. Луч луны заполз на кровать мимо плохо задёрнутой шторы, осветил блестящий след от губ и серебряную серёжку.       Два слепых глаза смотрели на Яна через толстое стекло. Зубы вонзились в шею, крупная рука хлопнула по бедру, призывая войти глубже, жёстче, быстрее, заполнить хотя бы чем-то, хотя бы временно, чтобы перестать наконец замечать жёлтые невидящие зрачки, чтобы знакомый смех не проворачивал лезвие в ране, чтобы в голове не осталось ни одного образа, кроме Бога в выглаженной рубашке. Сегодня Ян выест из него всё, что получится.       //       На территории храма дышалось немногим лучше, чем внутри, но зато не было испарений плесени в углах под потолком, а прохлада ранней весны приводила в чувства. Ян обошёл здание и остановился за хозблоком. Щёлкнуло колёсико зажигалки — кончик сигареты вспыхнул, рвано подъел бумагу, оставив за собой цилиндр сожжённого табака. Ян прислонился виском к холодной стене, что немного приводила в сознание и была ярким признаком реальности. Он почти не выдыхал дым, только жадно втягивал в лёгкие, кашлял, но продолжал, пока не начал давиться пластиковым привкусом от фильтра. На пальцах остался красный след жара, который тоже стал бы маленьким признаком, если бы Ян мог его чувствовать. Поэтому он смотрел на пятнышко, как под микроскопом, чувствовал, как замерзала щека возле побеленной стены, потом закуривал новую сигарету и снова смотрел, пока картинка не перестала быть мыльной.       На секунду Ян решил, что сможет досидеть до конца богослужения. Это была наивная мысль, но почему-то она зародилась. Возможно, из-за незнакомца, резко пошатнувшего привычный уклад. Из-за стен ещё доносились отголоски хора, или то был звон в ушах, Ян не различал. Он опустился на корточки и, не особо заботясь о том, что любимое пальто соберёт на себя всю побелку, опёрся на неё спиной. Осмотрелся вокруг, не находя себе места, потёр лицо руками, пока щёки не разгорелись, снова достал сигареты. Все дороги рано или поздно приводили Яна к коробке в кармане: белой с красными линиями, светло-коричневой, синей — любой, но неизменно мятой и наполовину в слюде. Пастор много раз наказывал ему не курить (хотя бы на территории храма), повторяя одни и те же слова так долго, что Ян выучил их наизусть: «Не знаете ли, что тела ваши суть храм живущего в вас Святого Духа, Которого имеете вы от Бога, и вы не свои?» Это должно было остановить от «осквернения храма» по десять раз на дню. К сожалению, прямую угрозу захлопнуть райские врата у Яна перед носом из-за едкой вони никто не дописал, а мудрёные метафоры он трактовал по-своему. Да и храм этот был столь заброшенным, что, если там кто-то курил, — значит, кто-то присутствовал. Значит, надежда ещё была.       Ян не считал, сколько времени просидел так, сначала стряхивая пепел себе под ноги, а потом разглядывая влажную землю на клумбе неподалёку. На достаточно большой, но пустой территории храма стояла тишина, и только ворон громко хлопал крыльями, разгоняя мелких воробьёв. Они в панике барахтали крылышками и пищали то ли обиженно, то ли трусливо, повисали в воздухе, высказывали претензии, но всё равно в итоге улетали, оставляя незваного гостя в одиночестве. Тонкая ветка прогнулась под крючковатыми лапами.       Ян зачем-то подошёл ближе, стараясь шагать медленно и бесшумно. Он не боялся согнать ворона — этот точно был не из робких, не то что крошечные воробьи, — скорее не хотел сам оказаться в числе глупых щебечущих птичек. Какое-то время ворон не обращал внимания на человека и деловито вычищал клювом блестящие чёрные перья с белым пятнышком, но всё же отвлёкся, когда огромная фигура, почти такая же чёрная, остановилась в шаге от дерева. Птица повертела головой, рассматривая Яна умными глазами, каждым по очереди, и замерла. Спустя минуту молчаливых переглядываний ворон сделал несколько мелких шажков ближе к стволу дерева и щёлкнул клювом.       — Боюсь, нас двоих эта ветка не выдержит, — Ян наклонил голову набок. Мышца на лице дёрнулась — скобы щёлкнули.       Ворон встрепенул крыльями и неловко переступил с лапы на лапу, словно пытался уменьшиться, чтобы Яну хватило места рядом. Шрам стянул кожу, когда кончики губ приподнялись в кривой улыбке. Мужчина протянул руку к сухой ветви.       — Может, ты — ко мне?       Птица снова замерла, разглядывая перебинтованную ладонь, а потом вдруг клюнула в палец. Наверное, ворон рассчитывал, что Ян вскрикнет от боли или хотя бы неожиданности и уберёт руку, но тот только стукнул его по клюву.       — Со мной не сработает.       Ворон недовольно закричал и хлопнул крыльями. Мгновение — взмыл в воздух и спрятался за крышей храма. Ян обернулся, чтобы проследить за удаляющимся угольным пятном на фоне темнеющего неба, но обнаружил другое, неспешно бредущее к нему. Раз служба закончилась, значит, прошло около часа или даже больше. Ян совсем перестал ориентироваться во времени.       Он вышел на тропинку навстречу пастору.       — Братья наши меньшие прекрасные собеседники, — заговорил мужчина, мечтательно глядя куда-то сквозь.       Голос его больше не звучал так гулко, скорее тепло, но всё ещё таинственно и проникновенно. Пастор сложил руки за спиной, следуя дальше, к восточной стороне храма и беззвучно приглашая Яна присоединиться к прогулке. Не зря же тот ждал его каждый раз, когда посещал службу. Сложно было представить, что Яну действительно искренне нравились их беседы, но из всех оставшихся живых знакомых, пастор был самым родным. Не близким, но родным. Как и все набожные люди, он иногда говорил странные вещи, которые имели мало общего с реальностью, но почему-то удерживал рядом с собой.       — Этот ворон часто сюда прилетает, прихожане начинают думать о плохом, — продолжил пастор. — Видят в нём предзнаменование.       — Это просто птица, — ответил Ян.       — Не просто. Чудесная, умная птица. И если прилетает — пусть. Жизнь стремится к нашему храму. Это хорошо.       Ян покосился на сухую траву, проросшую в щелях меж старой брусчатки, такого же неопределённого мутного цвета, как постройки вокруг, земля и небо. Если жизнь и стремилась к церкви, то не осознавала, что найдёт здесь свою погибель.       — Я готовил эту проповедь для тебя, — пастор улыбнулся с еле уловимым разочарованием.       — Ты знаешь, что мне тяжело в духоте, Агапе.       Лёгкий весенний ветер трепал седые волосы, выбивал пряди из уложенной назад причёски и так удачно накидывал чёрные тени на глаза Яна. Пастор и не пытался в них заглядывать, за всё время, что мужчина приходил сюда, выучил их каре-зелёную пустоту вдоль и поперёк. Ещё до войны, с корнем выдравшей из Яна нечто большое и важное, его глаза были такими: глубокими и задумчивыми, но незаконченными. Наверняка в этом был особый божественный замысел.       Ян шёл молча и неспешно, хотя длинные ноги вечно норовили унести его вперёд от непоспевающего Агапе, так что приходилось оглядываться назад, вдыхать свежий воздух и останавливаться. Ян чувствовал запах наклёвывающейся сочной листвы, взбухших почек, но видел только сохлые скрюченные деревца. Они были привязаны истрепавшимися лоскутами ткани к металлическим прутьям, но всё равно обессиленно заваливались на землю. Такие же незаконченные, оттого и неспособные выпрямиться и вырасти под гнётом длинной, увенчанной крестом тени.       — Я знаю, что ты чувствуешь, — опять заговорил Агапе, теперь более обеспокоенно, — но жить в нескончаемой скорби — самый страшный грех. Ты не чтишь память умершего, а привязываешь его к себе, и он живёт вместо тебя. А ты умираешь. Не он тебя убивает, а ты сам себя, Ян. Это страшный, страшный грех.       После смерти Павла он слышал эти слова в разных других оболочках множество раз, осознавал их смысл, даже соглашался в какой-то степени, но никак не мог применить. Всё внутри противилось им, как яду, хотя ничего, что ещё могло умереть, в Яне не осталось. После той операции, когда его друг погибал рядом от несовместимых с жизнью ранений, Ян сам потерял кучу крови, чудом не оказался перемолотым с землёй и порохом, хотя чувствовал себя именно так. От когда-то участливого и душевного парня не осталось ничего, только безобразное месиво, но почему-то окружающие до сих пор видели в нём человека. Ян насмотрелся на множество кровавых сцен, но ни одна не вызывала внутри ни ужаса, ни сожалений. Он смирился со всем, но только не с тем, что картина вывернутых, разорванных конечностей лучшего друга настигала по ночам.       — Знаю, — пробормотал он, пиная камешек по тропе.       Агапе вздохнул, вновь печально улыбаясь. Ответы Яна всегда были короткими и заключительными, но они были, и это уже хорошо. Зачастую мужчина только молчал, слушая личные советы пастора или делая вид.       — У тебя новый ученик, — вдруг констатировал Ян.       По его глухому голосу нельзя было различить заинтересованности, но морщинистое лицо Агапе все равно потеплело. Он положил ладонь Яну на руку чуть выше локтя. Иногда тот порывался её сбросить, но останавливал себя, принимая этот почти отеческий жест.       — А вы не называйтесь учителями, ибо один у вас Учитель — Христос, все же вы — братья; и отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, Который на небесах; и не называйтесь наставниками, ибо один у вас Наставник — Христос.       Ян смиренно прикрыл глаза на мгновение. На каждое слово у Агапе была припасена замечательная цитата, настолько точная, что кишки скручивало. А потом он удивлялся, почему Ян всё время молчал. Уже не удивлялся, конечно, но, когда тот ещё был мальчишкой, пастор вечно пытался заговорить с ним и разбалтывал отца, который сыпал сверху суровыми и полными разочарования взглядами и интонациями. Что бы Ян ни сделал в стенах церкви, всё было неправильным, вызывающим желание людей вокруг подсказать лучший вариант. Поначалу он пытался бороться с этим, протестовал, корчил надменное лицо, а потом сдался. Как всегда.       — Каин ступает по пути, который завещал Бог, и мы идём вместе с ним под руку, как и с тобой сейчас, — Агапе мягко погладил Яна по плечу. — Но, если тебе угодно, можешь считать его учеником. Главное — ты начинаешь замечать людей. Это радует.       Ян дёрнул бровью, не особо соглашаясь с чужим восторгом. Он не успел обдумать, какие чувства в него вселяла эта мысль, вселял неожиданно проклюнувшийся образ. Разрушал он привычный уклад или наоборот — собирал сломанное по частям. Один взгляд на министранта взрывал остальной мир нескончаемым белым шумом. Наверное, это правда было радостно. Ян всё ещё думал о смерти — своей и чужой, — но если бы ангел избавил его от этих мыслей одним своим существованием, это было бы преступно. Он не мог так легко отделаться.       — Его зовут Каин? — впервые за всю прогулку Ян посмотрел на Агапе.       — Находишь это ироничным?       Он пожал плечами.       — Библейский Каин больше всех жаждал признания Господа, но этот молодой человек имеет добрую душу и светлые помыслы. Иногда он пишет музыку для нашего хора.       — Мог бы петь, — добавил Ян. — У него красивый голос.       — Но он говорит только при необходимости, — Агапе незлобно усмехнулся. — В этом вы похожи.       — Его ты, наверное, не попрекаешь.       Ян старался не звучать обиженным, но вместо этого получилось злобно. Каким-то невероятным образом все их беседы с пастором выбивали из него чувство баланса.       — Я люблю тебя, ты это знаешь, — спокойно ответил Агапе, привычный к чужим колкостям. — Как и всех людей, какими бы они ни были: жизнерадостными или печальными, милосердными или жестокими, болтливыми или молчаливыми.       — Очень мило, — фыркнул Ян, отворачиваясь. — Одинаково любишь меня и всех, кто пытался меня убить, убить моих товарищей, любого нашего солдата. Всех, кто правда убил их, убил его. Отличная философия — занять все стулья сразу.       — Я не люблю их за то, что они сделали. Я люблю их за то, что они — люди. Такие же как все мы, кому было тяжело и больно. Все мы страдаем.       — Кто-то этого заслуживает.       — А ты?       Ян тяжело сглотнул. Он — больше всех, но такой ответ не удовлетворит Агапе, который снова попытается вразумить запутавшуюся душу, а Яну всё это не надо. Он уже сам не знал, чего хотел и почему всё ещё ходил по земле, а не гнил в ней. Хотя снаружи гнить тоже получалось неплохо, в этом он мастер. Павел умер за него, и, если Ад действительно существует, когда они встретятся там, Ян не сможет смотреть ему в глаза. Можно броситься под поток машин или поезд, или придумать другой способ, похожий на несчастный случай, но Ян будет знать — он сделал это сам, своими руками.       — Мне жаль, — пастор чуть сильнее сдавил плечо мужчины, напоминая о своём присутствии и стараясь вырвать его из раздумий. — Я считаю тебя своим сыном, даже если для тебя это ничего не значит. Герман тоже любил тебя…       Обычно Ян ощетинивался, когда заходила речь об отце, но сейчас он не слышал Агапе. Он мог говорить что угодно, пока Каин шёл невдалеке. Того кудрявого парня с ним не было. Это хорошо, подумал Ян. Не будет марать безукоризненный образ своим неловким существованием. Хотя, может, рядом с Каином даже такой нерасторопный человек преобразится. Даже убийца найдёт своё искупление?       Агапе продолжал что-то говорить, пока Каин не скрылся за воротами, а они не подошли ко входу в храм, завершив круг.       — Каин будет играть завтра.       Пастор остановился, как вкопанный, удерживая несущегося вперёд Яна на месте. Тот повернул к нему голову.       — Говорю…       — Я слышал.       — Приходи.       Агапе одарил его последней натянутой улыбкой, огладил жёсткую складку на плече, развернулся на каблуках и ушёл.       Яну тоже следовало идти куда-нибудь дальше, но следующим вечером он стоял на том же месте, словно караулил подходящее время целые сутки. Зато, может, Ян наконец устанет настолько, что просто свалится с ног.       Он долго топтался у порога, подбирая подходящий момент, чтобы войти, будто в ином случае двери его не впустили бы. Хотелось постучаться или позвонить кому-то, кому принадлежал этот огромный полупустой дом, чтобы предупредить о своём визите. Он вряд ли был внезапным, ведь наверняка Агапе пригласил прихожан насладиться музыкой и проникнуться атмосферой причастного к Богу места, если ещё было куда проникаться. Сумерки медленно накрывали город негреющим покрывалом, пока Ян докуривал уже вторую сигарету, всё не решаясь ступить на территорию храма.       Вдруг раздался звон, и Ян понял — уже опоздал.       Стоило преодолеть преддверие церкви, как его пронзило оглушительным звуком. Орган. Ян не сразу понял, откуда шла мелодия, но воспоминания о когда-то наполненной светом церкви вернули образ величественного инструмента на балконе над входом.       Сидения внизу были пустыми. Это совсем не то, что ожидал увидеть Ян. Теперь он точно был лишним здесь, между Каином и органом, и уже успел пожалеть, что решился войти. Но мелодия оказалось такой пленительной, что шаг назад — предательство. Если уж он оказался здесь, должен проявить хоть каплю последнего мужества. Поэтому Ян неслышно прошёл к последнему ряду и опустился на скамью.       Музыка лилась вниз по стенам, проникала в самые клетки тела, обвивала незримыми щупальцами здание, точно оберегала от внезапного обрушения. Было странно слышать глубокие пронзительные аккорды в этом карточном домике. Хотя раньше оно было вполне органично, но те времена давно прошли, и теперь громогласный инструмент ощущался так же, как сдувание пыли с залежавшейся книги.       Пространство шло рябью, и Ян чувствовал как будто неземное присутствие. Может, это действительно был Бог. Он повелевал изящными пальцами, порхающими и обрушивающимися на клавиши органа, ступнями в начищенных туфлях, жмущих на педали, плечами, волосами, всем телом Каина. Или Каин сам был Богом, восседающим над всеми, который даже через плечо не обернётся проведать своих несчастных созданий.       Стрелки на часах завязывались в узел и шли вспять, подгоняемые стремительным темпом мелодии. Казалось, что за нотами гонится свора бешеных псов, раз они всё время перепрыгивали друг через друга, наступали на пятки, спотыкались, но чудом Каин заставлял их спотыкаться как-то красиво и интригующе: ждёшь, что мелодия упадёт и посыплется, а она неумолимо летит вперёд. И Каин словно летел вместе с ней, рубашка натягивалась на лопатках, еле сдерживая прорастающие крылья. Но как бы Каин ни пытался взмыть в воздухе, органная музыка припечатывала его к скамье своим траурным звучанием. Даже самые светлые мелодии превращались в реквием, проходя через множество оловянных труб.       Снова Ян ощущал это сдавленное чувство в груди, граничащее с паникой, но не успел ещё толком его осознать, как прозвучала последняя нота. Каин замер над инструментом, словно манекен. Поразмыслив над чем-то, он занёс руки над клавишами вновь, но обернулся на резкий звук где-то внизу — зажигалка Яна вывалилась из кармана. Он чертыхнулся под нос, делая своё положение ещё более неловким. Понял, что окончательно всё испортил, когда Каин элегантно поднялся со скамьи и спустился по лестнице.       Только в этот момент, следуя взглядом за его движениями, Ян заметил сидящую лицом к алтарю старуху в первом ряду, хотя её скрюченное тело скрывалось за спинкой скамьи. Ян попытался отвести взгляд.       — Мир вам, — произнёс Каин, подходя к ряду сидений. — Не думал, что у меня будут слушатели.       Ян сконфуженно моргнул. Каин остановился рядом и присел на спинку скамьи впереди, полностью преграждая собой вид на седую голову над первым рядом. Пришлось немного сдвинуться, чтобы не задевать коленями стройные ноги в выглаженных брюках. Это казалось неприличным. Но не в смысле грубым, а в смысле около-грехопадением. Голубые глаза впивались в Яна крючками и вынуждали запрокидывать голову. Он откашлялся и пояснил:       — Агапе сказал, что ты будешь играть.       Каин дёрнул бровью. Он, очевидно, никогда не устраивал концертов и не думал, что кто-то придёт. Ян не знал, кого винить за эту неловкую ситуацию: Агапе, который зачем-то убедил его явиться (что, впрочем, не было сложной задачей), или свою непроницательность. Он облизал пересохшие губы, не зная, куда девать глаза, которые так и норовили приклеиться к носкам Каиновых туфель с тонким перекрестием шнуровки. Ян мог бы назвать его идиотом за выбор такой непрактичной обуви, но она ему шла. Каин никуда не спешил, ходил с отрешённо-надменным лицом и с таким же, вероятно, методично завязывал на оксфордах узлы, которые не развяжутся посреди улицы и не выставят его придурком. В армии Яна всегда выставляли, а потом наспех засунутые под пятку шнурки давили до самого вечера.       — Очень красиво, — Ян поднял голову, чтобы Каин не подумал, что речь и правда о его туфлях, хотя они тоже не так плохи. — Где ты учился?       — Агапе научил.       Ян снова выглядел удивлённым, так как пастор ни разу не играл и не пел, а только не переставал сыпать фразами типа «у твоей жены сказочный голос», пока Герман скалился-улыбался в ответ и кивал.       — Я редко играю, — добавил Каин, быстро прерывая закручивающийся клубок мыслей в чужой голове. — Обстановка не располагает. Но иногда хочется. Это маленькая фуга Баха, если интересно.       — Интересно, — Ян натянуто улыбнулся и кивнул.       Он ни черта не знал ни про маленькие фуги, ни про большие, но, если Каин захочет посвятить его, с удовольствием послушает. Голос его обволакивал даже простыми словами, без странно сочинённых строк Библии, которые, конечно, добавляли своего шарма, но вести обычный диалог было куда приятнее, чем продираться через богословский учебник.       Ян ожидал, что с порога Каин осыплет его цитатами, как это любил делать Агапе, но при близком рассмотрении мужчина всё же больше походил на человека, чем на небесное создание. Хотя пепельные волосы заставляли слегка в этом усомниться. Приходилось смотреть на другие черты: родинку под глазом, мелкий шрам на покоящейся у локтя ладони, складку на рубашке, тонкие морщинки — всё вполне человеческое, но как только Ян понимал, что пялится слишком открыто, спешно отводил взгляд, снова окрашивая фигуру Каина оттенком божественности. То, как легко он относился ко всему происходящему, неизбежно возвышало его над смертной суетой в чёрном пальто. Это было немного пугающе и любопытно одновременно. Пастор никогда не склонял прихожан обращаться к Богу через себя, но если те хотели покаяться в грехах, то не отказывал. Ян слабо представлял, чем могло быть вызвано такое желание, но, пока Каин стоял перед ним, исповедь сама напрашивалась на язык. Он точно имел влияние в небесной канцелярии.       — Когда всё-таки добираюсь до клавиш, — продолжил Каин, — чувствую, как душа очищается. Но для этого нужно согрешить как-нибудь по-особенному.       Ян нахмурился, обдумывая странную формулировку.       — А обыкновенные — как? — спросил он.       Каин улыбнулся краешком губ, то ли потому, что Ян спрашивал ужасные глупости, то ли потому, что по-божественному насмехался над «обыкновенными».       — Молитва, — он пожал плечами.       — Слова мне не помогают.       Каин наклонил голову набок, будто мысленно подбирал ключик или давно уже всё предсказал и лишь наслаждался безукоризненной точностью своих предположений. Ян заставил себя перестать перебирать сцепленными в замок пальцами.       — Мне тоже, — на фарфоровом лице сменилась эфемерная эмоция. — когда-то Агапе сказал, что искупление должно ощущаться телом. Думаю, он имел в виду нечто иное, но мне нравится воспринимать всё прямо. При трактовке священных текстов часто приходится думать о тонких смыслах. От такого начинает кружиться голова.       Это Ян мог понять с лёгкостью. У него вечно всё плыло перед глазами на службах, что запросто связывалось с плесневелым духом храма, и увидеть кого-то, кто разделял его чувства, было сродни чуду.       — Ещё он говорил, что ты ему почти как сын, — это прозвучало почти как оскорбление. — Часто приходишь сюда, но сбегаешь с каждой службы. Почему?       Ян непроизвольно напрягся и прочистил снова запершившее горло, словно оно физически отказывалось говорить. Почему-то именно перед Каином, который вынуждал произносить всё больше.       Неудивительно, что Агапе рассказывал о Яне кому-то, но то, что Каину — ощущалось странно. Будто Ян стоял перед ним без защиты. В другой ситуации, вынуждающей быть честным, он поднял бы ворот пальто и скрылся снаружи, может, понадеялся бы встретить ворона, болтать с которым оказалось довольно просто; быть голым физически — ещё проще. Но обыкновенное восприятие перевернулось вверх дном. Каин опёрся ладонями о скамью позади и сместил ноги чуть вперёд. Слишком вальяжный и расслабленный для такого места. Их щиколотки соприкоснулись, Ян чувствовал себя абсолютно нагим, но в этот раз не стал отползать подальше.       — Надеюсь, когда-нибудь это поможет, — смог выдавить он.       — Поможет с чем?       Челюсти сжались, когда Ян задумался над ответом. Действительно, с чем? С виной, с сожалением, с угрызениями совести? Он жил на автомате, не глядя переключал передачи, потому что Павел научил его водить по самому удобному маршруту — так он и ехал, не сворачивая и уже не разбирая дороги.       — Со мной, — шепнул Ян, почти уплывая вглубь водоворота.       Каин скрестил ноги, частично опираясь голенью о голень Яна. Он не метался и не пытался сделать вид, что вторгался в чужое личное пространство по чистой случайности. Он делал это намеренно, неотрывно разглядывал Яна, как выставленный на витрину экспонат, который всё равно не сбежит из колбы, как бы не отодвигался к противоположному краю. Это наглое присутствие удерживало.       — Я здесь не просто так, — Каин склонил голову набок, заговорил чуть тише, точно подкрадывался к дикому животному. — Хочу помогать людям. Агапе подсказал мне верную дорогу, и единственный способ расплатиться с ним — нести его доброту дальше.       — Звучит не очень… — Ян замялся.       — Бескорыстно? — подхватил Каин. — Может быть. Таковы люди по своей природе: даже самый безгреховный праведник преследует единственную цель — оказаться в Раю. Разве в этом нет корысти?       — Не знаю.       — Агапе вечно пытается направить тебя на путь истинный, но из раза в раз терпит поражение. Ты сам задумывался хоть раз, почему?       Ян нахмурился, размышляя, стоило ли ему вообще отвечать на это. Глаза снова упали на начищенные оксфорды, но твёрдое прикосновение холодных костяшек к подбородку вынудило поднять веки. Ян собирался уже возмутиться такому беспардонному жесту, но не успел — рука сразу исчезла в сгибе локтя. Нечувствительными пальцами он потянулся к лицу почесать кожу около болючего шрама. Всё тело в один миг прошибло зудом на уровне органов. Обычно люди избегали находиться слева от Яна, чтобы не поглядывать любопытно на рытвину около губ, ошивались где-то сбоку от его колбы. Каин смотрел прямо на неё и не стеснялся.       — Потому что Агапе говорит о высоком, — к счастью, он ответил сам, — о вере, долге, любви. Простые люди ходят по земле, а не летают как птицы. Внизу такие вещи топчут. А ты простой. Очень, Ян.       Последние слова выделяли его из общего числа и зарывали глубже одновременно. Очень — ведь знал как нельзя лучше, что топтали не высокое, а всё, что попадало под ноги, без разбора. У Яна на лице написано, что он сам попал под жернова и бродил в поисках оставшихся кусочков, на месте которых теперь красовалась чужая кожа.       — Почему Агапе рассказывал обо мне?       Каин улыбнулся с внезапной нежностью на контрасте с уверенной речью.       — Я спрашивал.       Колокол ударил в голове Яна, хотя вокруг звенела тишина.       — Зачем?       — Хочу помочь, — коротко пояснил Каин.       Сердце застучало быстрее, то ли предупреждая, то ли подстёгивая ещё раз согласиться на что-то, о чём Ян пожалеет, как пожалел после приглашения Агапе. Может, Каин сам попросил его сочинить эту историю? И сам втыкал булавки в его улыбку, и разводил его руки во время проповедей, дёргая за ниточки. И к подбородку Яна Каин не прикасался, а только наклонил вагу — голова запрокинулась. И сейчас он дёрнет рычажок, рот откроется, и Ян скажет:       — Ладно.       И Каин может даже не объясняться, только улыбаться божественно-всезнающе, и этого будет достаточно. Ян согласится на всё. Потому что в его глазах ничего солнечного, тёплого и человеческого; ничего, что относило обратно вглубь замораживающего ужаса. От Каина не пахло кровью, вокруг светлых волос не кружили мясные мухи в виде какого-нибудь дефектного нимба, он не смеялся, не поддерживал, не переживал. Совершенно пустой и незнакомый, без прошлого, без памяти. Нереальный, но ощутимый физически. В этого Бога Ян мог поверить.       — Ладно, — повторил Каин с каплей иронии. — Не хочешь спросить, как?       — Нет.       Не то чтобы Ян был так уверен в эффективности методов Каина, какими бы они ни были, но отчаяние переливалось через край и подтапливало прочие чувства. Существование ради того, чтобы не умереть с ещё большим сожалением становилось с каждым днём всё более невыносимым, настолько, что каждый раз, смотря на забинтованные предплечья, просыпался запал закончить начатое когда-то. Но Павел точно ему не простит. Дмитрий? Может быть. По крайней мере у него хватит смелости и стойкости не опустить руки.       — Но у меня будет условие.       — Как же, — Ян мрачно хмыкнул от разочарования в самом себе. Слишком легко он раз за разом попадался в чужие ловушки.       — Оно простое.       Конечно, простое. Каин так говорил обо всём, что не оставалось сомнений — для него нет ничего затруднительного.       — Согреши по-особенному, — он провёл носком туфли от щиколотки Яна к середине голени. — Не приходи, пока не сделаешь этого. А потом я заберу тебя со службы.       — Заберёшь?       — Есть слово, которое нравится тебе больше?       Ян молча опустил глаза с красивого лица на расстёгнутую верхнюю пуговицу белоснежной рубашки, а затем на вторую, застёгнутую.       — Значит, заберу.       //       Сначала Ян ничего не понимал. Руки казались парализованными или действительно были такими, сердце — тоже, но все мышцы сокращались одновременно, замирали, пылали, коченели, снова разгорались, и всё повторялось. Он пытался думать о чём-то, кроме боли, но она уничтожала любые другие вещи, приходящие в голову. Существовала только тяжесть и беспробудный страшный сон, в котором всё взрывалось и рушилось, врачи кололи что-то в оставшиеся живые места, а Ян видел лишь пятна света под веками.       Когда вернулось слабое различие между частями тела, что-то вцепилось в щёку. Он пытался потрогать, но руки не слушались, так ещё и медработники заставляли лежать смирно и не дёргаться лишний раз. Вряд ли они заботились о пациенте, скорее переживали о сохранности трубок в его теле, которые должны были привести в чувства, но при взгляде на них только мутило. Ян хотел что-то возразить, когда очередной белый халат мешал пространство, но терпел поражение. Сначала просто не мог открыть рот, потом боялся опять почувствовать вязь пыли на языке, привкус ржавчины и соли. Нос пробивал кислый запах болезни, смешивающийся с потом и гнилью, тянущийся от раненных рядом, перебиваемый хлоркой и антисептиком. Тело трусил озноб.       Перед глазами мелькали вспышки — то ли от снарядов, то ли от обрывочных воспоминаний. Даже эти клочки были мучительны, и Ян очень старался забыть их, приложиться головой о каркас своей койки посильнее, но почему-то оставался лежать на месте. В какой-то момент посреди бреда появился Дмитрий. Ян приоткрыл губы, силился сказать что-нибудь, но вышел только неразборчивый хрип. Генерал даже не обернулся. Да, Ян вряд ли выглядел сейчас так же привлекательно, как обычно, и с его лицом было что-то не то, но неужели настолько ужасно?       Когда сверлить белый потолок надоедало, взгляд опускался на покоящиеся по бокам от туловища руки. Они были перемотаны бинтами от самых кончиков пальцев почти до плеч. Под перевязками проступали жидкие пятна гноя и крови — значит, ещё человеческие, ещё свои. Но каждый раз, когда Ян пытался потрогать ими металлический каркас койки или жёсткую простынь, начинал сомневаться. Ощущений было ровно столько же, как если бы он вовсе ничего не касался. Но позже, во время очередной перевязки, увидел рельефный отпечаток бинтов и карту из беспорядочных стежков, скреплявших его кисти воедино, и всё встало на свои места. Чудом он не лишился пальцев в принципе. Но кто выдаст оружие человеку, который мог лишь слабо двигать плечами и то с величайшими усилиями? Врачи успокаивали, говорили, что вскоре всё станет, как прежде, только «вскоре» — это слишком поздно. Нужно было сейчас, пока остальные солдаты жертвовали жизнями на передовой, пока решались судьбы, пока от них ещё что-то зависело, пока Дмитрий ещё не совсем растаял и немного держался. Только что получил новое звание и гору ответственности в придачу, а уже терял контроль. Ян видел это в его глазах, когда удавалось заглянуть на долю секунды, и это злило больше всего.       Павел бы засмеял его за лень и хандру и точно поставил бы на ноги, пока врачи безрезультатно метались из угла в угол. На соседних койках его не было, значит, всё нормально. Но приходил всё ещё только Дмитрий. Странно, но пусть. Сейчас не было времени на сентиментальность, так что Павел должен быть занят делами поважнее. Один, но он справится. Дмитрий хвалил его чаще, чем Яна, в котором был только пресловутый «потенциал» и ничего больше. Видимо, поэтому генерал периодически навещал его. Редко, конечно, да и вообще не нужно, даже обидно. Как будто Ян готовился залечь в могиле от любой царапины. Подумаешь, руки.       Он храбрился, но, даже когда позднее швы с кистей были сняты, банально шевелить ими давалось тяжело. Всё больше мыслей о собственной бесполезности закрадывались в голову, оставляя за собой склизкий след. Бессмысленно искать предел разочарованию, когда мир сгорал и твой собственный дом, — если казармы можно было так назвать, — больше не грел. Наоборот, он выплёвывал своих детей, как пушечные ядра. Раньше Ян не осознавал в полной степени, что действительно станет одним из них, даже если готовился к этому полжизни.       Ян ждал, что, когда Дмитрий снова придёт, отдаст приказ, поставит на место, словно выпавшую из подставки зубочистку, и они ровным острым строем ринутся в бой. Но Дмитрий продолжал вести себя так тихо, что, помимо физического недомогания, Яна рвало от тревоги. Генерала сложно было назвать разговорчивым человеком, с начала огня он молчал ещё больше, как будто любым словом боялся выдать военную тайну. Как и Ян, он только хрипел, когда кашель сдавливал горло, хотя его рот не был разорван по какой-то случайности, которую мужчина не мог вспомнить. Под черепом клокотало ощущение, что что-то ещё Ян не мог вспомнить, определённо важное, но почему-то предвкушение этого воспоминания разъедало легкие, и становилось тяжело дышать. Неизвестность манила и пугала одновременно, но он точно понимал, если узнает — умрёт уже наверняка. Игра в сапёра без единой пустой клетки.       Наконец Ян смог еле слышно спросить:       — Где он?       До этого генерал бездумно смотрел в одну точку, сидя на краю койки, но в момент всё его тело напряглось, дёрнулось, глаза заметались по сковывающим руки Яна бинтам. Тот лежал, точно мумия, иссохшая и жуткая. Дмитрий хотел было открыть рот, с дрожью выдохнул, но отвернулся и уронил лицо в ладонь. Прошло бесчисленное количество времени, прежде чем он принял своё обычное положение: руки прочно сцеплены в замок, ноги напряжены, лицом — к стене.       — Ян…       Его хватило на пару секунд. Широкие плечи опали и затряслись. Это всё, что Ян услышал от него за всё время, что провёл в госпитале. Только своё имя и тихий плач. Дмитрий был стойким, сильным, непобедимым, и они — вместе с ним. Но эта скала рассыпалась, как дешёвое печенье, а потом Ян мучился от колючих крошек в постели. Он не понимал, почему обычный вопрос вызывал такую мучительную реакцию.       Потом, конечно, понял.       Он не метался в ужасе по палате, не требовал ответов, не молился, чтобы всё случившееся оказалось галлюцинацией или неудачной шуткой, а у Павла все были такими. Ян вообще не знал, как реагировать и что следовало делать. Павел был не первым и не последним погибшим в этой войне, но, как бы цинично это ни звучало, другие Яна не интересовали. Он не скорбел по ним и сочувствовал больше для вида, потому что все они знали, на что шли, и не собирались сочувствовать ему. Все они были расходным материалом, все, кроме Павла. Он единственный привносил каплю радости даже в самые мрачные времена. Солнце — слишком громкое слово, да и не совсем верное. Солнце светило всем, а Павел — только ему. Ну, и Дмитрию, конечно, но очень хотелось, чтобы не так, как Яну. Если не солнце, то зажигалка. Она долго согревала, но стоило неправильно дёрнуть колёсико, как сломалась. Ян совсем не справлялся с руками.       Он сидел на краю постели и осторожно перекладывал украденное бритвенное лезвие в пальцах под страдальческие стенания раненных. Времени уследить за каждым пациентом не было и тем более за тем, что кто-то разломал хлипкий станок, изрезав весь рот и пальцы, и носил металлическую пластинку под бинтами, как красную кнопку. С каждым днём госпиталь наводнялся всё большим количеством солдат, но Павла среди них не было. Ян убеждал себя, что не смирился, что не понял, что верил — его ещё можно где-то найти, собрать, склеить, точно кусочки онемевших пальцев, но знал, что это неправда. Павел погиб, конец. Все они в тот злополучный день погибли, даже те, кто не был с ним знаком, потому что не осталось ни огня, ни тепла, ни света.       Ян смотрел на выскальзывающее из рук лезвие, надрывающее бинты и царапающее кожу, смотрел на свои запястья, на гравировку на металле, но ничего не делал. Мертвеца нельзя ни убить, ни воскресить. Ян переложил пластину в другую ладонь. Тогда какая разница? Сверкнули буквы, ослепил попавший на кончик острия луч. Кисти не чувствительны, ближе к локтю ощущался сквозняк, но не так явственно, как плечом. Ян посмотрел на запястье. С каких пор он вообще боялся боли? Больше у него ничего не осталось. Лезвие крепко встало между подушечек, и вся кисть заныла от усилия. Маленькое и скользкое, оно мало на что было способно. Очередной белый халат скрылся за дверью. Ян зубами размотал бинт и с готовностью выдохнул.       Он исподлобья глянул на затянутое свинцом небо. Сквозь густые тучи он точно не выследит Павла, так высоко его не занесло бы. И хорошо, тогда не увидит последнюю Янову трусость. Лезвие неглубоко вошло в белую кожу. Ян смотрел красную линию, не отвлекаясь и не сомневаясь. Лишь бы этого хватило.       — Эй, ты что творишь?       Точно, ещё есть Дмитрий. Трусость и эгоизм. А не эгоистично ли со стороны Дмитрия надеяться, что Ян будет с ним? Сможет полностью сконцентрироваться на работе, так будет лучше. Тогда война закончится быстрее. Если смерти неизбежны, Ян понесёт эту жертву добровольно. Так всё прекратится. Только нужно чуть глубже. Маленькое и скользкое, оно справится.       — Больной, что ли?!       Кто-то отнял руку с лезвием от запястья, но оно успело прорезать вдоль, вильнуло в сторону. Удар прилетел прямо в челюсть, как будто Ян попытался сделать что-то плохое. Он не сопротивлялся, но заточенную пластину держал каменной хваткой, будто не мог разогнуть пальцы.       В кабинете Дмитрия кто-то ещё, но Ян не пытался узнать, вообще видеть не хотел. Вокруг лились разговоры, потом обрушивались на тонущую в мигрени голову, люди обходили его, как прокажённого, смотрели на бинты, на синяки под глазами, на заклеенную рану под синяком. Дмитрий выглядел немногим лучше, но держался явно более стойко. По крайней мере, сейчас. Говорил о здравом смысле, об отстранении. О том, что переживает. Звучало почти как раньше, всё ещё строго и слишком формально. Так же он говорил, когда Павла ещё не было с ними, словно целый кусок жизни стёрся. Это резало сильнее.       Ян перестал смотреть на носки своих ботинок, когда заметил в углу седую старуху. Её слабое тело тряслось, даже трость не добавляла ей устойчивости, оттого, видимо, и пронзала Яна слепыми глазами. Чтобы удержаться. Он смотрел на неё в ответ, ожидая, что та заговорит, выдаст своё существование в этом кабинете не только для него, но она молчала, высасывая кислород из лёгких.       — Хочешь, чтобы я потерял вас двоих?       Яну хотелось только залечь под горой грунта с песком и утянуть Дмитрия за собой, особенно когда сквозь его генеральскую маску пробивалась усталость не от взваленной ноши службы, а от самой жизни. Он яростнее всех за неё боролся и сильнее всего ненавидел. Армия закаляла, вырывала хилые ростки с корнем, но любить там было нельзя. Это Ян понял.       //       Почему-то Яну казалось, что если он не появится слишком долго, то Каин забудет об их уговоре или просто исчезнет. Белоснежный и неземной, он вполне мог. Особенно, когда дело касалось человека скучного. Простого. Очень, Ян.       В этот раз Каин не стоял скромно в стороне от вещающего с трибуны пастора. Ян искал его глазами, как только переступил порог церкви, но будь он здесь, заметить было бы несложно. Полупустой храм заполнил голос Агапе. Ян даже пытался вслушаться, чтобы отвлечь себя от совершенно жалкого ожидания чуда в красивых туфлях, что обязательно должно снизойти, но речь пастора как на зло оказалась монотоннее всех предыдущих, хотя каждый раз без исключения Ян концентрировался изо всех сил.       Боковое зрение ухватило силуэт с лежащей на трости иссохшей рукой, усаживающийся рядом и будто нарочно пододвигающийся ближе. Ян сглотнул.       — Бессмысленное занятие, — раздался хриплый старушечий голос справа.       Ян заставил себя смотреть на обведённую бликами чёрную фигурку пастора, прячущуюся за кафедрой. Боялся даже опустить взгляд до уровня спинки скамьи впереди, лишь бы не поднять его вновь и не обнаружить сморщенное лицо уже напротив, прямо перед собой.       — Наши двери всегда открыты для нуждающихся, и мы рады помочь любому: молодому и старому, здоровому и больному, благочестивому человеку и оступившемуся, ведь каждый достоин шанса на искупление, — вещал Агапе, и вдохновенная паства смотрела на него с почти намокающими глазами.       — Все потом там окажемся, — подхватила старуха какую-то мысль, словно Ян заранее должен знать, о чём они собирались говорить.       Он закусил щёку, удерживая самого себя от трусливого побега, но понял это только по вкусу крови во рту. Лопнула язвочка на месте еле заживающей раны. Удивительно, как рубец на щеке не кровоточил и вообще смог срастись, когда Ян вечно задевал его зубами изнутри.       — Живой мертвец по земле ходит. Больной-больной.       — Обретите в своих сердцах любовь к Богу, возлюбите себя как творение его и уверуйте в великий замысел.       — Никто мертвеца не полюбит. Даже красивого.       — Тебе нравится выполнять приказы?       Ян дёрнул голову влево и резко выдохнул через нос. Брови Каина сместились то ли иронично, то ли жалостливо. Ни то, ни другое Яну не нравилось, но нравилось, что надежда оправдалась. Наконец-то Каин нашёлся сам.       — Что? — переспросил Ян, желая немного отстраниться, чтобы не дотрагиваться кончиком своего носа до носа чужого, но боялся сделать лишнее движение.       Каин решил проблему просто: придвинулся губами к самому уху. Равномерное дыхание колыхнуло кончики отросших волос. По телу прошёл разряд — напоминание о недавней постыдной ночи, когда Ян прижимался к лицу Каина, утопленного в складках постели, и ещё носил посветлевший засос на шее, как клеймо.       — Ты же служил. Делал, что скажут. Тебе это нравилось? — прошептал парень, словно прошлое было чем-то позорным, и лучше никому о нём не распространяться. Либо чувствовал, как Яну было не по себе от его близости, и давил на свежий синяк.       Он снова принял ровное положение, заглядывая в глаза с какой-то чрезмерной серьёзностью. Ян уже засомневался, что соглашаться на его непонятные условия было разумным решением, хотя, признаться честно, он ни разу не считал его разумным.       — Это армия, — Ян поправил пуговицу на пальто. — Там нет выбора.       — Ты мог уйти, — не унимался Каин. — Тебе нравилось не иметь выбора?       — Мне было некуда идти.       — Всегда есть куда.       Ян поджал губы и отвёл взгляд, но сразу же вернул его обратно на лицо напротив, поймав себя скорее на раздражении, чем на смущении. Если бы только Каин сказал, чего добивался этим странным допросом, переварить его было бы легче.       — Так проще, — выдохнул Ян, сдаваясь. — Не нужно думать.       — Это успокаивает?       Ян никогда не размышлял о приказах в таком ключе. Когда они с Павлом отправлялись на ту злополучную операцию, он не переживал, потому что война — одна большая игра, которой никогда не существовало до момента, пока она вдруг не вытянула Яна и его товарищей на поле и не заставила кидать кости. Он всё ещё не думал над приказами, но думал о том, что теперь смерть будет ходить за ним по пятам, даже когда всё закончится, даже если по какой-то магической случайности он останется жив, даже если бы остался жив Павел. Ян всё равно видел бы её так же явственно, как сейчас видел Каина перед собой. Хотя Каин — самое неоднозначное, что с ним случалось.       — Вряд ли.       — Но ты сделал то, о чём я просил, — больше утверждение, нежели вопрос.       Видимо, та ночь отпечаталась у Яна на лице новым безобразным рисунком. Каин прислонился своим коленом к его, и это ощущалось как заниматься сексом прямо рядом с пастором, пока тот читал свою унылую проповедь про веру и войну на глазах у всех. Каин, похоже, понял, что не дождётся внятного ответа.       — Что ты чувствовал?       «Что ты чувствовал, пока представлял, как берёшь меня?» — прозвучало в голове у Яна, и кончики его ушей вспыхнули от стыда. Что ты чувствовал, когда унижал того парня своими прикосновениями? Что ты чувствовал, когда унижал Павла? Что ты чувствовал, когда думал о Каине как о последнем шансе? Что ты чувствовал, когда думал, что у тебя нет шанса? Что ты чувствовал, когда чувствовать больше нечем? Что ты, блять, чувствовал, Ян?       Он обречённо потёр лицо ладонью и не успел опомниться, как Каин потащил его к выходу из церкви. Стоило вновь оказаться за её пределами, и дышать полной грудью стало легче, а в ушах не звенела смесь голосов со всех сторон, но по дороге к собственному дому Ян всё равно ничего не осознавал. Он точно не спал и не впадал ни в какое изменённое сознание, но всё происходящее было нереальным.       И нереально было стоять перед Каином посреди своей же спальни, холодной и такой же серой. Может, церковь всё же оставила на сердце Яна какой-то значимый отпечаток, раз он соглашался жить в чём-то подобном. Каин не задерживался у порога надолго, не рассматривал обстановку, хотя и рассматривать особо было нечего: безликое место, в котором от Яна лишь разбросанные мотки бинтов и ножницы. И пусть комната и каждая вещь в ней принадлежали ему, само пространство всецело отдавалось Каину, и тот владел им так, будто это ничего не стоило.       Он обогнул кровать, глянул на старый телевизор на тумбе, покрутил пульт в руках и включил. Все эти мучительные минуты Ян стоял у двери, как незваный гость, и смотрел на светящуюся в закатном солнце пыль перед окном. Он сам, вероятно, весь был покрыт этой пылью.       — Нам нужно обговорить правила, — Каин наконец оторвался от телевизора, остановившись на новостном канале и убавил звук так, чтобы галдёж на фоне не мешал, но был различим в тишине. — Точнее, я их озвучу, а ты согласишься. Или нет.       Ян ошарашенно поднял брови то ли от того, что ему давали право выбора, то ли от того, что Каина было совершенно невозможно смутить. Он знал всё, что собирался сделать, и наверняка спланировал и действия Яна тоже. Это ощущалось странно, нелепо, необдуманно, банально глупо, но уже было нечего терять. И снова некуда было идти. По крайней мере, если эти правила окажутся какими-то чрезмерными, Ян просто откажется. Если это действительно будет просто.       — Хорошо, — растерянность в голосе смешалась с вызовом.       Каин осмотрел его с ног до головы, будто прикидывал, насколько верно Ян оценивал обстановку, и кивнул.       — Ты молчишь от начала и до конца, — флегматичный тон зазвучал жёстче. — Ни всхлипа, ни стона, ни звука. Если нарушишь это правило, всё закончится. Я говорю, что делать, — ты слушаешься. Я не попрошу и не сделаю ничего, что ты не сможешь выполнить или вынести. Если тебе что-то нужно, скажи сейчас.       Повисло молчание. Ян истерично хохотнул, но лицо Каина не изменилось. По его выражению было понятно, что мужчина не находил в своих словах ничего смешного. Он всё ещё стоял напротив телевизора с пультом в руке, как будто все страдания Ян терпел только ради того, чтобы Каин посмотрел новости. Это было почти унизительно. Внутри заскреблась злость.       — Мне ничего не нужно, мать твою, что за вопросы? Не сделаешь того, что я не смогу вынести? Что это вообще значит?       — То и значит, — спокойно ответил Каин, снимая куртку.       Он снова был в той безупречной рубашке, в какой присутствовал на служениях, так что создавалось впечатление, что Каин собрался проводить эксклюзивную мессу лично для Яна. Он, вероятно, всё-таки свихнулся. Это было больше похоже на издевательство, а не на способ помочь, в чём Каин заверял несколько дней назад. При этом он продолжал ходить с отрешённой и каплю сочувствующей эмоцией на лице, и Ян не понимал, стоило ему довериться и довести дело до конца или гнать горе-актёра в шею.       — Ты голоден? — спросил Каин.       Ян приложил все усилия, чтобы не наорать на него, но голос всё равно сорвался:       — Нет! Причём тут это?       — Тебе должно быть комфортно, — непоколебимо продолжал Каин. — Почему тебя это злит?       — Потому что я ничего не понимаю!       — Расстегни мою рубашку.       — Что?       — Расстегни мою рубашку, — повторил Каин чуть ли не по слогам.       У Яна совсем отвисла челюсть. Нет, он не был против, даже немного за, несмотря на всё своё неловкое положение, но неизвестность жутко раздражала, селила склизкий страх в солнечном сплетении. Хотелось сбежать прочь из собственного дома, покурить и сделать вид, что последняя неделя оказалась плодом его больного сознания. Абсолютно всё после смерти Павла было плодом чего-то несуществующего, а Ян просто не мог с этим смириться. Каин продолжал сверлить его нечитаемым взглядом, убрав руки в карманы брюк и терпеливо ждал, пока мужчина перейдёт от отрицания к торгам.       — Я объясню тебе, — тихо добавил он. — Сделай, что прошу.       Ян сжал челюсти. Он не мог вспомнить, когда в последний раз так сильно злился и вообще чувствовал хоть что-то до такой степени, что сердце заходилось под рёбрами, а в голове металась тысяча догадок, которые всё равно не умели никакого смысла. Но если Ян отступит сейчас, это будет хуже, чем всё, что Каин решил сделать с ним, потому что никакая человеческая фантазия не сможет тягаться с тем, что он уже успел пережить.       Ян мысленно выругался и бросился к Каину, чуть ли не врезаясь в него всем телом, но вовремя остановился. Пальцы вцепились в пуговицу у горла, пытаясь справиться с тугой петлёй, но после потери чувствительности рубашки были для Яна орудием пыток. Особенно такие белые, что перед глазами плясали пятна, как после взгляда на лампочку. Он безуспешно дёргал крошечную пуговицу, бесился ещё больше, смотрел на Каина исподлобья, но понимал, что тот ему не поможет. Наверное, это была какая-то особенная проверка на пригодность, ведь вряд ли ангелы будут помогать кому попало, тем более калеке, который даже с простыми вещами не мог сладить.       Ян выругался и выдрал пуговицу из петли, потянув вместе с ней оторванную нитку. Он опустил руки и вздохнул, уперев в Каина пустой взгляд.       Но тот ничего не сказал и не сделал, даже не моргнул как-то по-особенному, чтобы Ян понял, был ли у него шанс реабилитироваться или хотя бы загладить вину за испорченную рубашку. Но стоя вот так, опустив руки и бросаясь взглядами побитой псины, он точно не улучшал своё положение. Ян посмотрел в окно: на город уже оседали сумерки. Сколько ещё продляться его мучения? Время тянулось невыносимо долго. Но если он спровадит Каина, то как ещё ему скоротать очередную ночь, если даже сон не спасал? В конце концов, может, они поговорят. Кто-то с Яном поговорит нормально, не как с пропащей душой или ребёнком, или солдатом, или пулемётом — даже не человеком, не изучая знакомыми тёплыми глазами, не вытаскивая въевшуюся в самый скелет тоску. Ян весь состоял из неё. За стеклом блеснули желтоватые пятна. Он дёрнулся.       — На меня смотри, — приказал Каин.       Было ли тому причиной какое-то шестое чувство, из-за которого он видел всё происходящее вокруг, или это тоже была лишь часть его плана, Ян не знал. Он снова тяжело вздохнул и покорно вернулся к своей муке. Просто нужно сконцентрироваться на чёртовых пуговицах. В конце концов, с тонким лезвием он мог управиться уже очень давно, так что такая мелочь не смела втоптать его в грязь. Боковым зрением он ловил горящие сквозь темноту фонарики, но держался и смотрел на пальцы, иногда — на дёргающийся кадык Каина, иногда — на открывшуюся ключицу. Следующая пуговица поддалась почти легко. С третьей снова возникли сложности, предательская истерика забурлила, но Ян подавил её и освободил ещё одну петлю. Телевизор на фоне действовал почти усыпляюще. Иногда слух цеплялся за отдельные слова, ведущая озвучивала какую-то статистику, но разум неминуемо уплывал за горизонт, стекал по безупречному торсу отсутствующим взглядом, пока Ян не расправился с последней пуговицей и с удивлением не обнаружил, что она его не раздражала.       — Молодец, — похвалил Каин, спуская рубашку по плечам.       Пока Ян придумывал ответ, повернулся к нему спиной. На светлой коже, усыпанной множеством мелких родинок, распростёрлись фиолетово-зелёные полосы. Вот и объяснение, какое спасение ожидало Яна. Каин глянул на мужчину через плечо, пытаясь предречь какую-нибудь бурную реакцию, пусть и логичную, но Ян лишь нахмурился, внимательно сканируя застывшие кровоподтёки от плети или чего-то в этом духе. Его глаза не выражали ни удивления, ни презрения, ни отвращения. Каждый день наблюдая своё изуродованное тело и вспоминая обрывки событий войны по ночам, было тяжело чему-то удивиться.       — С тобой я не буду очень жестоким, — Каин не спешил поворачиваться, давая возможность Яну получше рассмотреть, с чем придётся иметь дело. — Постараюсь.       — Думаешь, я боюсь синяков? — он горько усмехнулся.       — В этом деле надо быть честным.       Ян мог бы сказать, что честность давно ничего не значит для него, но осёкся. Каин специально предложил встретиться на его территории, чтобы не было секретов, скрытых углов, недоговорённостей, распиханных по шкафам скелетов. И пусть он до последнего держал в неведении, всё равно первый сбросил кожу. И теперь то же следовало сделать Яну. Нет, конечно, у него всё ещё был выбор, хотя само его признание казалось инородным, но он уже принял решение.       — Это сложнее, чем просто порка, — Каин повесил рубашку рядом с курткой, на спинку придвинутого к подоконнику стула. — Ты поймёшь потом. Но, чтобы всё сработало, нужны правила.       — Ясно.       Ян не отводил взгляда от багровых змей, пересекающих лопатки и позвоночник, пока Каин задёргивал шторы. Они выглядели хаотичными и скапливались в основном ближе к правому плечу, как будто это была работа самого Каина, а не кого-то сверху. В этом было слишком много личного.       — Ты согласен? — Каин снова спрятал ладони в карманах.       Ян кивнул.       — Тогда раздевайся.       Почему-то Ян больше не переживал. Обычно даже в самый непримечательный день он ожидал какой-то неминуемой беды, но сейчас предвкушение было настолько сильным, что перекрывало любые другие чувства и заглушало само себя. Предвкушение очередной порции боли, словно пережитой не хватило. Но сейчас всё будет иначе: Ян пойдёт на это осознанно, предсказуемо и ровно в таком количестве, какое выдержит. Как Каин будет определять его лимиты, Ян не представлял, но сам знал свои границы, а они были довольно далеки от привычного человеческого представления. В какой-то степени Ян даже хотел, чтобы Каин переборщил, будто именно в этой черте и заключалась настоящая суть.       Он стянул водолазку через голову и бросил себе под ноги; хотел уточнить, насколько далеко простиралось Каиново «раздевайся», но вовремя вспомнил, что должен держать рот на замке. Хотя было неясно, как это должно помочь понять то самое, что настанет после, Ян решил не задаваться этим вопросом. На проклятые пуговицы ушли все моральные силы. Теперь он действовал на автомате, расправляясь с ботинками и джинсами, которые полетели в одну кучу. Лишь избавившись от белья, Ян затормозил, потому что на руках остались бинты. В ответ на немую мольбу во взгляде Каин ожидающе скрестил руки на груди. Пришлось разматывать. Ушло время, прежде чем Ян совладал с узелками на перевязках и уже готовился к тому, что длинный шрам на предплечье не останется без внимания, как и сероватое пятно у кадыка, но Каин только мельком глянул на него и направился к выключателю у двери.       — Ложись на живот, — от раздавшегося за спиной голоса по позвоночнику пробежал холодок.       Совершенно голый, Ян завалился на кровать и подмял под голову подушку. Даже в одиночестве он редко раздевался, только если не принимал душ, но вся ситуация была такой странной, что это — последнее, что вообще смущало. Каин не торопился раздавать новые приказы или появляться в поле зрения, так что за неимением занятия Ян уставился в телевизор — единственный источник света в окутанной мраком комнате. Приглушённые голоса действовали как особый вид гипноза, почти такой же, как речь Агапе в храме, но не доводящий до дурноты и не бьющий набатом в голове.       Затылком Ян чувствовал, что Каин наблюдал за ним. Оценивал, достаточно ли мурашек пробегало по его телу, был ли он напуган или возбуждён, уверен — не уверен, выдержит — не выдержит. Любит-не-любит. Выглядело как начало эротической игры, и между ног действительно становилось туго, но больше от трещащих нервов, чем от застилающей похоти. Происходящее скорее походило на эксперимент, на который Ян подписался, не прочитав написанное мелким шрифтом, а теперь подставлял открытую спину. Сдавался в руки неведомо чему.       Матрас прогнулся, ткань брюк скользнула по ягодицам, когда Каин оседлал Яна и наклонился к самому уху:       — Ни всхлипа, ни стона, — повторил он твёрдо, но не властно. — Ни звука. Скажи «стоп», и я остановлюсь. Или кричи. Кивни, если понял.       Ян вяло кивнул, внезапно разморённый темнотой и чужим весом сверху. В последний раз, когда его припечатывали лицом в пол, слова «стоп» не было, не было вообще ничего, кроме ярости, смешивающегося со страхом и остатками надежды. И нежные руки музыканта точно не проводили вдоль позвоночника от холки к копчику, натыкаясь на каждый рубец на своём пути. Тот парень, имя которого Ян так и не запомнил, так трогать не умел. Он лепетал что-то похожее на лесть, но она не срабатывала, не делала выше или нужнее. Той ночью Яна окружали только стыд, грязь и горечь. Сейчас тоже было стыдно и грязно от того, как он пытался уловить возбуждение Каина, когда тот двигался, чтобы не быть одиноким в этом, погрузиться в чуть более привычное чувство. Но теперь всё происходило не в номере какого-то мотеля, а у Яна дома, перед объектом его необъяснимого увлечения, прямо на ладони. Стыд и грязь. Комфорт. Сумасшествие. Когда тонкие пальцы легли на плечи и сжали их, Ян почувствовал себя… уютно. Абсолютно уверенный в том, что затем последует избиение. Этот контраст не умещался в голове. Из горла полез стон, когда Каин сжал забитую мышцу, но Ян проглотил его, прикрыв глаза. Грудь всё сильнее толкала позвоночник вверх.       Наверное, если бы у него была возможность высказаться, всё стало бы ещё более абсурдным. Наверное, Каин это предусмотрел. Наверное, он делал это не раз. Возможно, он таскал за собой мешок покровавее, раз реагировал на Яна так, словно сам прописывал каждое его действие в сценарии. Или всё это был гениальный план кражи чего-нибудь ценного из дома Яна, но из ценного тут был только старый телек, так что Каин решил его пожалеть и устроить романтический вечер с экстремальным окончанием. В голову лезли совсем бессмысленные теории.       Иногда Каин надавливал на спину сильнее, и Ян сам прогибался в пояснице, дыхание захватывало на пару секунд, а между бровей пролегала складка от растекающегося по телу жара. В комнате было довольно прохладно, но кровь приливала под Каиновы ладони, двигалась за его пальцами под белыми пятнами на коже и стремилась всё ниже. Этот жар был не таким вымученным и животным, какой отложился в памяти, за какой было стыдно, а такой, как Ян и представлял — нежадный.       Каин спустился к ногам, облепленным кусками чей-то кожи, и теперь обминал бёдра, то двигаясь ближе к ягодицам, то возвращаясь к коленям. Ян поёрзал на постели, пытаясь сильно не выдать себя, но его собственное тело прижимало плоть к матрасу, и трение о простынь не упрощало ситуацию. Хотелось посмотреть на лицо Каина в этот момент, чтобы понять, был ли он доволен собой, вызывая подобную реакцию простым массажем, но Ян не мог повернуть голову. Вдруг послышался лязг металлической пряжки.       — Руки над головой, — тихо скомандовал Каин.       Ян тяжело сглотнул. Умиротворение пошло трещинами. Член заныл, бросая красноту на впалые щёки. Хоть руки его были не такими способными, и длинным ногам Ян доверял куда больше, перспектива оказаться наполовину обездвиженным никак не шла рядом с привычными установками. Он облизал пересохшие губы, не решаясь сдвинуться.       — Ты можешь всё остановить, — напомнил Каин, всё ещё нависая над мужчиной.       Было бы странно прервать всё вот так, подумал Ян. А позволить незнакомцу выпороть себя — не странно? Может, Агапе глубоко заблуждался по поводу Каина, и Яну не стоило быть настолько слепым. Если он позволит связать себя, то уже точно ничего не сможет сделать. Но разве не ради этого всё затевалось? Если Ян не мог никак повлиять на прошлое и уже слабо контролировал настоящее, хуже не станет. Молотки стучали по черепу изнутри. Всё раздражало. Собственная неуверенность и трусость — в первую очередь. Да-нет, нет-нет, нет-да. Блять. Ян вытянул руки из-под подушки и скрестил их над головой. Каин плотно стянул их ремнём, задев шрам с внутренней стороны — единственное место ближе к ладоням, где можно было что-то почувствовать.       Каин откинул в сторону подушку и провёл по смольным волосам, убирая их с глаз. Ян непроизвольно дёрнул локтями, словно хотел помочь, но прочно закреплённый ремень не дал пошевелиться. На секунду от ощущения скованности вспыхнула паника, которую Ян сразу же попытался унять, потому что, в конце концов, он знал, на что шёл, но на деле отпустить ситуацию и расслабиться оказалось намного сложнее, чем он себе представлял. Каин огладил напряжённые плечи и опустился на взмокшую спину, чтобы провести носом невесомую линию от уха к сведённым лопаткам.       — Тише, — прошептал он в кожу.       Тело Яна словно наэлектризовалось, так что он повёл плечами, чтобы привыкнуть к этому чувству, как к тесной одежде. Было тяжело не шевелить руками в попытке вырваться, но от лишней суматохи становилось лишь хуже, ремень ощущался сильнее, туже стягивал запястья с каждой секундой. Ладони Каина порхали над мускулами спины, пока дыхание Яна не выровнялось, хотя всё ещё было глубоким и тяжёлым. Тогда он нагнулся, пустив кончиками волос волну приятной щекотки, и прикусил нежную кожу ближе к подвздошной кости. Ян снова вздрогнул, но скорее от неожиданности. Тревога ещё колотилась на задворках сознания, призывая действовать, нападать, бежать, но тупое физическое желание выигрывало неравную схватку. Ладони Каина скользнули по задней стороне бёдер — тело само подалось навстречу. Ян с трудом выдохнул в матрас, утыкаясь в него лицом, чтобы Каин не видел, как его щёки загорались краской.       Вдруг давление чужих коленей по обе стороны исчезло, и Ян проводил Каина замыленным взглядом. Тот достал что-то из внутреннего кармана куртки и устроился позади. Теперь, когда он видел Яна полностью, захотелось прикрыться. Раздеваться при свете было проще. Формально и без налёта интимности. Сейчас ноги затекли и казались свинцовыми, и даже при большом желании Ян не сдвинется с места, тем более тогда придётся признаться, что он хотел Каина всё безотчётнее. Тот снова пропал из поля зрения: снова оценивал, снова нагнетал. Ян не мог ощущать его положение телом, отчего кровь гудела в висках.       Наконец — новое прикосновение, прохладное и твёрдое, точно не рука. Каин провёл предметом от плеча к пояснице, дальше до самой щиколотки. В следующее мгновение на спину опустились гладкие витки. Верёвка. Пальцы на ногах непроизвольно поджались. Каин пока ничего не делал, только опускал сложенный канат на спину и ягодицы так, будто хотел ударить, но по пути терял вложенную в руку силу. Ян ожидал, что тот сразу же отхлестает его так, что в голове не останется ничего, кроме молитв и лихорадочных просьб добить его, но Каин не торопился.       Постепенно верёвка приобретала вес, но Ян не мог назвать это ударами. Скорее просто странным ритуалом, за которым обязательно должен последовать какой-то подвох. Телевизор всё ещё мелькал перед глазами, и иногда эфир становился даже интереснее всего происходящего здесь и сейчас: Ян отвлекался на какую-то экономическую сводку, Каин увеличивал силу удара, разрушая приевшееся ощущение, и возвращал его разум к себе. Почему-то сильнее он бил в первую очередь по ягодицам, а только потом — по спине, так что через несколько минут после обнаружения этой закономерности, Ян мысленно готовился к каждому второму удару.       Лёгкая боль выводила из дурмана, мозг работал в полную силу, увлечённый каким-то математическим интересом и попыткой разгадать методику, но одновременно с этим горячие импульсы подкатывали к паху, перебивая, путая, поглощая. Ян зарылся пальцами в собственные волосы, оттянул у корней.       Спустя время перетянутые ремнём руки затекли и перестали ощущаться. Очередной удар уже оказался сильно ощутимее предыдущих. Молочная кожа покраснела, самые свежие рубцы на спине и бёдрах, по которым тоже иногда попадал своеобразный хлыст, ныли, обостряя чувства от новых жёстких прикосновений. Ян ощущал, как спина и ягодицы горели, словно обожжённые, но только тяжело сглатывал слюну и жмурился.       Удары становились жёстче, осыпались быстрее. Самообладание оказалось на той грани, после которой звуки действительно приходилось сдерживать. Ноги и плечи вздрагивали при каждом ударе, Ян плотнее вжался лицом в пропахшую сигаретами и потом постель. Он не видел, но точно знал, что на коже уже проявились кровоподтёки. Только тело успело привыкнуть к новой силе, как она вновь изменилась: удары были более хлёсткими и почти невыносимыми не от непосредственной силы воздействия, а от того, насколько кожа была раздражена. Ян не подумал, как потом будет вспоминать об этой ночи, потому что вряд ли сможет нормально сидеть, только если Каин внезапно не передумает. Но пока он не менял тактику, звонко обдавая мужчину канатом. Удар — все мышцы сокращались, поджимались и надувались от напряжения. Быть тихим уже не получалось, Ян мычал, задыхался, глотал воздух с такой жадностью, что захлёбывался, и снова ступал на этот замкнутый круг. Вены пульсировали под тонкой кожей шеи, пока он извивался в попытке спрятаться, отползти или наоборот — подцепить петлю головой.       Лёгкая боль давно прошла. Эта уже не возбуждала, не была лишь пикантной деталью, не подстёгивала соблазнительно гнуть поясницу, она разрубала всё пространство вокруг. На фоне разгорающейся агонии Ян не чувствовал, как вырывал себе волосы, потому что не мог разжать пальцы. Из открытого в немом крике рта стекала слюна с примесью ржавчины. Мысли крутились вокруг пронизывающей мышцы боли, пробирающей до самых костей, заставляющей тело буквально подпрыгивать на кровати. Глаза намокли, хотя Ян считал, что давно разучился плакать, но не мог пойти против собственной физики. Взгляд заволокло мутной пеленой, за которой различалось только светлое голубоватое пятно в темноте.       Пересохшее горло саднило, по виску скатывались капли пота, и Ян хватался за ощущение каждой этой неспешной капли, пока не срывался хрипом в подушку на очередном ударе. Он боялся, что Каин расценит даже этот звук за нарушение правил — глушил его, как мог, хотя сам уже мало что слышал. Конец пытки был страшнее, чем её продолжение. Сейчас у Яна наконец была точка, одна конкретная, о которой он думал, которую проклинал и уповал на неё. А когда она исчезнет, придётся снова иметь дело с бесконечной мошкарой перед глазами, во рту, в голове, прямо в мозге; с гнилостным запахом, с гадкими насекомыми, с землёй и пеплом. Лёгкая боль давно прошла, но эта — освобождала.       Ян не заметил, когда Каин перестал наращивать силу и хлестал его однообразно и ритмично, лишь немного ускорился. Один, два — удар; один, два — удар. Ян отсчитывал мгновения между каждым заносом верёвки, держась за эту нить как за единственное, что сохраняло рассудок в порядке и размазывало его одновременно. Один, два — удар. Тело пылало настолько, что этот жар начал казаться нормальным состоянием. Челюсть гудела от постоянного напряжения, лицо было мокрым, слипшиеся волосы лезли в рот, собирали капли слёз на кончиках. Один, два. Каин сказал, что Ян может его остановить, но как он должен был это сделать, если даже не различал собственные конечности, терял зрение и слух, и лишь одно чувство обострялось до предела. Один, два. В ушах застрял белый шум, собранный из разрозненных кусочков телепередачи, собственного скачущего дыхания и разрезающей воздух верёвки. Один, два. Один, два. Удар, удар, удар.       Казалось, что натянутая на взбухшие мускулы кожа лопалась, разрывалась, как сухой кокон, раскалывалась, как скорлупа, из-под осколков которой выползало что-то горячее, неразумное, солёное и слабое, но главное — живое. Естественное, как само рождение. Настоящий Ян выбирался из-под корки и мгновенно умирал, истерзанный, встречал своим бездыханным телом нового.       Вдруг он перестал ощущать боль. Только что она единолично занимала тело и дух, но испарилась. Исчезла вместе с ощущением собственных границ или даже их осознанием. Из груди больше не срывались страдальческие стоны, пересохшее горло не драл сухой воздух; не было ни груди, ни горла, ничего, что способно издать звук. Ничего, что могло чувствовать боль. Ян сомневался, что он сам в принципе когда-то существовал, как будто наконец смог проснуться после бесконечного кошмара. Чужого кошмара. Ведь если Яна не было, то и снов его — тоже. Никакой вины. Никакой ответственности. Абсолютный, очищающий ноль. То самое, что Ян должен был понять, награда, к которой стремился. Ощущение невесомости кружило голову или то, что Ян всегда считал головой. Он не понимал, когда это состояние его настигло и когда должно закончиться, но надеялся, что оно продлится подольше. Желательно, целую жизнь. Если для этого придётся терпеть побои каждый день — он согласен. Если для этого придётся вывернуть себя наизнанку — он согласен. Согласен на всё, что сделает Каин, и больше не будет колебаться. Ни всхлипа, ни стона, ни звука. Ни рук, ни глаз. Ни страхов, ни желаний. Один, два. Один, два.       Возможно, Каин смог прорастить на спине Яна крылья благодаря своим ангельским способностям, пусть они и раскрывались через адские муки. Потому что иначе он не мог объяснить обхватившие его лёгкость и неконтролируемый кайф, сравнимые только с полётом. Вся жизнь Яна падала в пропасть, заполненную вязкой чёрной смолой, но теперь мир перевернулся вверх дном, осталось только парение в совершенной чистоте, только свет и что-то похожее на счастье. Не хотелось думать ни о чём, и разум молчал. Всё, что когда-то имело значение, стёрлось вместе с болью, продравшейся через предел личности. Человечности.       Какая-то ещё задержавшаяся в реальности часть сознания улавливала, что Каин остановился, потому что кожа остывала, хотя могло ли это случиться так быстро? Ян совсем не понимал, в каком временном промежутке находился и сколько их прошло. Он знал только то, что не хотел возвращаться из этой сладкой неги, тем более потом следы от побоев никуда не денутся и проявят себя во всей красе. Но как бы Ян ни пытался влипнуть в кровать покрепче, транс постепенно просачивался сквозь пальцы. Даже когда чувства вернулись, и мир ощущался так же, как и до как-бы-это-ни-называлось, глаза открывались с трудом.       Ян уже представлял, как его тело станет чужим и мерзким от пота, слёз и, возможно, крови. В конце концов он не знал, что с ним происходило. Но реальность обернулась не такой отвратительной: немного прохладной, потому что он всё ещё лежал голый, и даже свежей, без застоявшегося спёртого воздуха. Только щека неприятно прижималась к мокрому пятну на простыне. Первым порывом было вскочить на ноги, но Ян быстро понял, что пригвождён к кровати собственным весом, хотя уже был свободен. Он еле смог оторвать голову от матраса, но ткань не отклеилась от лица, так что сразу уронил её обратно. Внутренности гремели под мышцами. Чужие пальцы аккуратно расчесали убранные назад волосы и на мгновение запутались в них.       — Ты как?       Редко кто-то оставался у Яна после кульминации, так что слышать голос Каина посреди ночной тишины было удивительно. Приятно. Ян собирался ответить, но в рот словно засыпали горсть песка, и Каин любезно протянул стакан прохладной воды. Даже приподняться на локтях, чтобы попить, оказалось невыполнимой задачей без посторонней помощи. Со свистящим выдохом Ян еле-еле обернулся через плечо: ягодицы окрасились фиолетово-бордовым, словно кожу содрали и оставили высыхать голое мясо. Ощущалось, по крайней мере, именно так.       — Спина такая же, — подсказал Каин и забрал стакан из трясущихся пальцев. — Руки не болят?       Ян пошевелил кистями. По сравнению со всем остальным розоватые следы от ремня — комариный укус. Он свалился обратно на кровать, Каин сел рядом. Ещё не одетый, светил клеймом на лопатках, словно не собирался уйти как можно быстрее, а чужая беспомощность не вызывала в нём отвращения. Каин сам больше не выглядел идеально, в его жемчужных волосах поселилась маленькая буря, пряди прикрывали уставший взгляд. Это успокаивало. Роднило. Ян снова чувствовал себя связанным.       — Всё нормально, — наконец сипло прошептал он, но сразу сморщился от пекущего ощущения, стоило немного сдвинуться на постели. — Или мне надо было кивнуть?       — Говори, — Каин улыбнулся одним уголком губ. — Мы закончили. Ну, что ты чувствовал?       Ян только собрал мысли в кучу, но этот вопрос снова разметал их в разные стороны. Он никогда не славился красноречием, а как описать то, что произошло с ним и вовсе не знал. Будто этого не должно было случиться, но Ян обнаружил какую-то вселенскую ошибку и на время стал выше, чем всё вокруг, поднялся на один уровень с космосом, приблизился к Каину и сразу свалился с этой высоты обратно на свою пропащую планетку.       — Не знаю, — признался он, но после паузы добавил: — Свободу. Насколько по-идиотски это звучит?       — Нисколько. Так и должно быть.       — Когда можно будет повторить?       Ян не особо успел обдумать этот вопрос, вырвавшийся с такой надеждой, что на небрежно-довольном лице Каина снова блеснула снисходительная улыбка. Хотя нутро ощущало нечто тяжёлое, что таилось под, она заворожила.       — Когда сможешь лечь на спину.       Желание сделать это сейчас же вспыхнуло, словно спичка, но потухло, стоило Яну провести тыльной стороной ладони по ягодице: её обожгло не острой болью, но тягучей и нарастающей. Рука оставила закипающий след на коже, по которому Каин вдогонку провёл пальцем, нежно, но Ян натурально видел, как кровавые пятна отражались в его зрачках садистским огнём. Каин восхищался каждым миллиметром своей работы. Не телом, не тем, какой Ян красивый и классный (хотя, безусловно, такой он, выжатый и еле подбирающий слова, абсолютно бесподобный), а самой идеей. И этого человека впустила церковь. Или он позволил ей отвориться.       — Лежи спокойно, — очередной мягкий приказ, которому хотелось безоговорочно подчиниться.       — В следующий раз просто убей меня.       — Я был на грани.       Ян только лениво моргнул в ответ на странное признание, морщась от дикого жжения и не совсем понимая, шутка это или исповедь. Хотя по тому, как Каин смотрел на него, как смотрел всегда — без тени иронии на спокойном превосходстве — склонялся ко второму варианту. Тот пожал плечами, будто игра на грани фола была нормальным спутником в их теперь общем помешательстве. Вразумительной реакции на это Ян не нашёл. Тело казалось пережёванным и, скорее всего, будет казаться таким ещё пару дней, но мысль об этом окутывала какой-то остаточной эйфорией. Или, может, наоборот — новым самозабвенным блаженством, только набирающим силу.       Ян прикрыл глаза, вдыхая пропитавший постель собственный запах, словно он стал другим; словно в нём заключалась частица ангела с отпечатком увядших крыльев на спине. И даже если Каин сейчас оденется и улетит прочь, Ян приползёт к нему хоть на край света, к самому небу по вертикали. Скорлупа разбита — теперь он сотрёт себя в порошок.