Больным нужна забота

Дерьмо.  Ойкава смотрит на градусник, который показывает тридцать семь и семь. Не так уж и критично, но ощущается отвратительно. И ко всему этому добавляется заложенный нос и слегка больное горло. А ещё сегодня семь уроков и контрольная по японскому.  Тоору падает на кровать, на секунду прикрывая глаза. Мама бы разрешила ему остаться – вернее даже будет сказать, что настояла бы, – но он не хочет ей говорить. У неё сложная неделя на работе, слишком много документов и дел, потому что ближе к зиме все начинают брать больничные и отпуска. Если ко всему этому прибавиться ещё больной сын, то Ойкава-сан точно пополам разорвется. Так что Ойкавой было принято решение ничего ей не говорить, а самостоятельно закинуться каким-нибудь противовирусным, пшикнуть что-нибудь в нос, и пойти в школу. А там уже сам разберется, не так уж ему и плохо.  Ойкава поколдовал над своим лицом, чтобы не было видно красного носа и мешков под глазами, как всегда аккуратно причесался, опрятно оделся и, закинувшись первыми попавшимися лекарствами и прихватив с собой пшикалку в нос, выскользнул за дверь, бросив маме короткое прощание. Женщина была слишком занята сборами, чтобы осматривать сына с головы до ног и увидеть, что он в шаге от того, чтобы свалиться в обморок, так что Ойкава спокойно закрыл за собой дверь и вдохнул холодный воздух. Морозная свежесть слегка прочистила нос, и дышать стало легче, но Тоору знал, что это ненадолго. Поэтому наслаждался равномерным дыханием, пока мог.  Ещё одно препятствие, которое ему нужно преодолеть - Иваизуми. Тот сразу же заметит, что Ойкава заболел, от него никогда нельзя было ничего скрыть. Помимо чувств Тоору к своему лучшему другу, конечно, но это сейчас не особо важно.  Важнее то, что хотя бы по пути в школу он сможет скрыть своё состояние, потому что у Иваизуми осмотр у стоматолога с утра, и придёт он только ко второму уроку. За это время Ойкава придумает что-нибудь, что позволит не выдать себя. От Ханамаки и Мацукавы не так сложно спрятать болезнь. Даже, если они узнают, то не начнут расспрашивать, зная, что это бесполезно, потому что на Ойкаву может влиять только Иваизуми. Пожелают только выздоравливать и возможно оставят молочный хлеб на парте, как уже бывало. За это Ойкава был им благодарен. Он не хотел, чтобы его уговаривали уходить домой и донимали расспросами. Эти двое чувствовали это и предпочитали так и поступать. В отличие от Иваизуми.  Хаджиме не успокоится, пока не выскажет Ойкаве, что он идиот, раз опять приперся в школу больной, не отправит его домой и не проследит, чтобы тот принял все лекарства.  У Тоору неоднозначные ощущения от этой заботы. Вроде и очень приятно, что объект многолетней симпатии так сильно переживает за тебя, а вроде и хочется, чтобы никто не лез к нему со своими советами. В этом состоянии он всегда ощущает себя слишком слабым и уязвимым, а это непозволительно для капитана, который должен быть примером для остальных. Пусть все и считали Иваизуми большим капитаном, чем Ойкаву. Именно поэтому у Тоору не было другого варианта, кроме как держать лицо.  Ойкава уже подходил к школе, напоследок глубоко вдыхая воздух. Всё обойдётся, как и всегда.        

***

Нихера не обойдётся. На первом же уроке у Ойкавы было ощущение, что он либо задохнется от напрочь забитого носа, либо просто в обморок свалится. Примеры по математике он решал чисто механически, всё-таки болезнь не сильно сказывалась на его работоспособности, но сил на это тратилось больше. Мацукава уже подозрительно косился в его сторону, но Ойкава стойко это игнорировал. Хуже было то, что урок закончится через пятнадцать минут, и придёт его страшный кошмар в лице Иваизуми. Нужно было что-то придумывать и быстро.  Звонок прозвенел, и Ойкава, наспех собрав сумку, тут же быстрым шагом вышел из кабинета. Он не видел лиц Мацукавы и Ханамаки, но почувствовал их прищуренные, провожающие его взгляды. Если они так быстро догадались, то, во-первых, в этот раз Ойкава заболел сильно и похоже надолго, а во-вторых, Иваизуми это поймёт меньше, чем за минуту.   Ойкава тцыкает, заходит в кабинет, где будет следующий урок, оставляет сумку на привычном месте, хватает пшикалку и так же стремительно уходит. Не хватало ему ещё, чтобы опять налетели фанатки, одноклассники, которые не поняли очередную тему, или учителя, которым вечно от него что-то надо. Сегодня ему точно не до этого.  Тоору поднимается на лестничный пролёт, ведущий на крышу, присаживается за стенкой и пытается сделать так, чтобы нос хотя бы немного дышал. Он старается тихо высморкаться и пшикает капли в нос. Похоже он взял очень сильные, потому что в носу тут же начинает щипать, зато он чувствует прогресс. Ещё немного переводя дыхание, он оценивает ощущения. Вслед за пробившемся носом готовность упасть в обморок также снизилась, температура вроде тоже нормальная. Жить можно.  Он решает просидеть тут почти до конца перемены, чтобы у Иваизуми не осталось времени на расспросы. Лишь бы не начал его искать…  Ойкава смотрит на экран телефона и понимает, что пора идти. Он вздыхает и раздумывает над тем, что и как будет говорить Иваизуми. Любое слово может его выдать, и не дай бог он будет говорить в нос. Ему точно тогда не отвертеться.  Как и ожидалось, Иваизуми уже в классе, разговаривает с Мацукавой и Ханамаки. Не дай бог эти черти ему рассказали, не ждать им пощады на следующей тренировке. Как только Ойкава зашёл в класс, эти трое сразу же обернулись на него. Ой как ему это не нравится.  — Привет-привет! Ива-чан наконец-то пришёл! А что вы тут без меня обсуждаете? — Ойкава как всегда бесцеремонно плюхнулся на место рядом с Иваизуми, вальяжно раскидываясь на стуле.  — Не представляешь, тебя. — хмыкнул Ханамаки.  — Меня? Ох, какая честь! — Тоору театрально приложил руку к сердцу. Но что-то ему не очень понравился ответ друга. Потому что, если они и правда его обсуждали, то тема разговора была очевидна, а этого Ойкава и пытался избежать.   — Да-а, куда это ты смылся сразу же после звонка? — Мацукава, черт бы тебя побрал с твоей прямолинейностью. Ойкава старался ответить как можно более непринужденно первое, что в голову пришло:  — Классный руководитель вызывал. Говорит, у меня оценки испортились по математике. — Да ты шутишь, чел. Они буквально лучше всех. — Ханамаки в недоумении поднял бровь.  — Так и я ему об этом! Вечно им нужно, чтобы я им звёзды с неба доставал. — наиграно вздохнул Ойкава, показушно рассматривая свои ногти.  — Да ты и так это делаешь. — заметил Мацукава.  — Вот-вот, Мацун! А им всё мало, старикашки несчастные. — двое друзей засмеялись, а вот Иваизуми не проронил ни слова, только пристально смотрел на Ойкаву. И этот взгляд был куда хуже взглядов Ханамаки и Мацукавы вместе взятых.  Ханамаки похоже это заметил и обратился к Иваизуми.  — Кстати, Ива, как поход к стоматологу? Ты наконец-то останешься без зубов?  Иваизуми будто вышел из каких-то своих мыслей и прищурился в сторону Такахиро.  — Ну ты гад, не дождешься. — Ханамаки поднял руки в примирительном жесте, пока Мацукава старался скрыть смех за кашлем. Ойкава же слегка покрылся приятными мурашками, впервые за сегодня услышав голос Иваизуми. Как бы он этим голосом потом не разговаривал с ним на повышенных тонах, но об этом Тоору думать не хотел, всё же надеясь на чудо.  — Да ладно тебе, Ива, ну так что? — Мацукава тоже вступил в расспросы. И непонятно было, делали ли они это, чтобы отсрочить смерть Ойкавы, или реально интересовались, но Тоору был благодарен.  Вдруг Ойкава чихнул и чудом не затопил весь класс в соплях. Ханамаки протянул ему салфетку, но было стрёмно высмаркиваться перед Иваизуми, да и в целом в классе, поэтому он просто протёр нос и поблагодарил Такахиро.  Иваизуми нахмурился, но вспомнил, что ему задали вопрос.  — Да что «что»? Всё как у всех, это же просто ежегодный осмотр для профилактики. — Иваизуми хоть и обращался к Мацукаве, но то и дело переводил взгляд на Ойкаву. Ни к чему хорошему это не приведет.  — Вот блин, а я думал его наконец-то сожрет кариес. — Может, надо меньше сладкого есть, Макки? И тогда жаловаться не на что будет.  — Мацун, козёл!  — Зато правда.  — Береги голову на тренировке, а то не дай бог что прилетит в неё.  — Ой-ей, угрозы. Ты слишком жесток, дорогой. А я думал, ты меня любишь.  — Любил, пока ты не оскорбил мои чувства!  — Ну прости, жизнь моя, я не хотел!  — Уже поздно!  Ойкава настолько привык к внезапным спектаклям от этих двух, что просто перестал обращать внимания, только наблюдая и смеясь. А Иваизуми всё так же не сводил с него взгляд. Это уже настораживает.  Вдруг он поворачивается корпусом к Ойкаве. Тот сглатывает и готовится к худшему. Ханамаки и Мацукава даже прекратили свою идиотски-флиртушную перепалку.  — Эй, Дурокава, ты…  Звенит звонок, который спасает Ойкаве жизнь хотя бы на ещё один урок. Он без зазрения совести игнорирует не успевший прозвучать вопрос Иваизуми и идёт к своему месту. Тоору спиной чувствует этот недовольный взгляд, но лучше так, чем отвечать на то, что там собирался спросить Иваизуми. На следующем уроке контрольная по японскому, так что он всю перемену может отмазываться тем, что повторяет материал. Хотя едва ли Иваизуми в это поверит, потому что японский давался Ойкаве лучше всего, и он никогда не тратил на него лишние часы. Но с другой стороны, Хаджиме наверняка и сам будет готовиться, у него как раз с японским небольшие сложности. Так что пусть нос Ойкавы опять забился, стоило ему пять минут просидеть с наклоненной за тетрадкой головой, он был относительно спокоен. Осталось ещё четыре урока. 

***

Он был прав насчёт того, что Иваизуми будет готовиться к контрольной. Они втроем с Мацукавой и Ханамаки что-то усилено повторяли, а Ойкава под шумок смылся на тот же лестничный пролёт. Капли нельзя было так часто использовать, так что он просто постарался высморкаться как можно лучше, чтобы подольше оставаться с чистыми носом.  Контрольную он спокойно написал. Возможно, она и будет чуть хуже его предыдущих работ, но для него «чуть хуже» – это не сто баллов, а девяносто семь. У него ещё будет время расстраиваться по этому поводу, но он сделал, что мог. Голова отказывалась думать, хоть он и знал этот предмет, как самого себя. Вот поэтому он терпеть не мог болеть. От этого не должны были страдать ни его оценки, ни репутация. Он должен быть сильным. Должен быть идеальным. Как капитан школьной волейбольной команды, как староста класса и как лучший ученик в школе. Некогда ему сидеть и сопли мотать.    Следующие два урока была литература. На ней можно было слегка дать мозгу расслабиться, с этим предметом тоже не было проблем, а учитель обычно спрашивал двоечников.  — …кава-кун. Ойкава-кун!  Ойкава дёрнулся, услышав голос учителя, зовущий его. Все в классе смотрели на него, а учитель недоумевающе вскинул бровь.  Ну да, обычно спрашивает двоечников, но сегодня ничего не идёт так, как хочет Ойкава.  — Ойкава-кун, можешь прочитать стихотворение на шестьдесят пятой странице? Я уже минуту тебя зову.  — А, конечно! Прошу прощения! — Ойкава берёт учебник в руки и встаёт с места. Неловко просто до ужаса, ещё и все уставились. Он любил внимание, но не тогда, когда он еле поднялся с места и был в шаге от обморока.  — Ты хорошо себя чувствуешь? Впервые вижу, чтобы ты витал в облаках. Да и бледный какой-то. Может, в медпункт сходишь? — Тоору и забыл, что учитель литературы такой болтун. Профессиональная привычка, видимо.  — Нет, учитель, всё в порядке, просто задумался. Больше не повторится. — виновато улыбнулся Ойкава и зачитал названное стихотворение. Пусть с забитым носом это и было сложно, но учитель как всегда похвалил его и поставил в пример. Вот только сейчас его больше волновала пара темно-синих глаз, которая пристально за ним следила.  «Да когда ж ты успокоишься, Ива-чан?!» — это был скорее риторический вопрос, потому что годы практики показывают, что никогда.  Тоору незаметно вздохнул. Ещё три урока и этот кошмар закончится. 

***

К шестому уроку это стало просто невыносимо. Как минимум потому, что шестым была физкультура. Ойкава ожидал, что, наоборот, движение приведет его в норму, но голова трещала нещадно уже после третьего круга по спортзалу, когда обычный предел Ойкавы – двадцать пять. Дела очень плохи. Ещё и горло начинает першить, а там и до кашля недалеко, тогда уж ему точно не отвертеться. Видимо, ему всё же придётся уйти домой. Лучше незаметно улизнуть сейчас, а потом придумывать отмазку, чем сейчас от бессилия упасть и поцеловаться с полом на глазах у всего класса.  Пока Иваизуми был занят тем, что пытался заставить Ханамаки и Мацукаву перестать дурачиться и нормально делать разминку, Ойкава подбежал к учителю и попросил его отпустить. Тот без вопросов разрешил идти, потому что Тоору никогда не уходил просто так, вернее сказать, не уходил вообще. Поблагодарив учителя, Ойкава пошёл к классному руководителю за разрешением, благодаря репутации получив его в считанные секунды и заодно взяв обещание, что мама об этом не узнает. Нужно было валить, пока Иваизуми собак поисковых не спустил. Он, конечно, будет зол, что Ойкава свалил, ничего не сказав, но лучше так, чем он будет зол на то, что Тоору болеет. Из двух зол выбирают меньшее, так что Ойкава выбрал умереть хотя бы на денек позже, когда он уже вылечится. Он сам в состоянии справиться. 

***

Оказалось, что не в состоянии, потому что, опять же, сегодня ничего не идёт так, как хотелось бы Ойкаве.  Температура теперь тридцать восемь и шесть. Хуже и быть не может, а ведь в школе всё ощущалось более-менее нормально. Ойкава обессилено падает на кровать, даже не раздеваясь. Он с трудом поднимается опять, чтобы высморкаться и снова закинуться первыми попавшимися таблетками, авось поможет. Смотрит на себя в зеркало и сморщивается от своего болезненного вида. Теперь он понимает, почему тогда учитель литературы так настойчиво расспрашивал его о самочувствии. Вид был ужаснейший. Как только Ойкава подумал о том, что он весь день так проходил, и все его видели, его передёрнуло. Нет. Никто не должен был таким его видеть. Это портит весь его образ. Этого не должно было быть.  Ойкава на ватных ногах возвращается в комнату и укутывается в одеяло так, что остаётся только нос торчать. Его знобит. Дома никого, но может оно и к лучшему. Незачем маме лишний раз переживать. Он сильный, он справится. Всегда так было. Ему не нужна забота, не нужны советы, не нужна жалость, не нужны слова о том, что он идиот, раз не следит за своим здоровьем, не нужно бурчание под нос, пока его кормят невкусным бульоном, не нужны ласковые руки, которые меняют компресс на лбу, не нужны пронзительные глаза, в которых можно уловить волнение, ему не нужен Иваизуми. Не нужен…  Ойкава переворачивается лицом к окну и последнее, о чём он думает, это хмурые, но заботливые темно-синие глаза. 

***

Удивительно, что Ойкава смог заснуть с напрочь забитым носом, но пробуждение было не из приятных. Голова гудела, горло болело ещё сильнее, а нос так и не пробился. Тоору дышал ртом, и хоть это и раздражало и так больное горло, но лучше так, чем вообще задохнуться. Он с трудом понимал, где находится, и сколько сейчас времени не знал. Может прошёл час, может два, может уже наступило завтра, а он так и лежит здесь, слабый и жалкий.  Сквозь гул, стоящий в ушах, он не услышал щелчок двери и взволнованный голос.  — Ойкава?  В ответ тишина.  Иваизуми не на шутку волновался. Он с самого утра понял, что с Ойкавой что-то не так. Понаблюдав за ним, Хаджиме не составило труда сложить два и два – Тоору заболел. И в очередной раз припёрся в школу. И опять решил это скрыть, как будто они оба не знают, что Иваизуми всегда видит, в каком состоянии Ойкава. Как же его это бесит. Но сейчас он был не столько зол (хотя и это тоже), сколько взволнован. Особенно после того, как он весь день старался хотя бы держать Ойкаву в поле зрения, а потом на физкультуре он просто взял и пропал. Иваизуми почти сорвался с урока, но последним была химия, а ему нужно было выступить с докладом. Он никогда в своей жизни так не тараторил, потому что выступал последним, а учитель обещал отпустить их раньше, если они успеют. Вместо предполагаемых пяти минут доклада он уложился в две и стремглав умчался к дому Ойкавы. Мама друга как-то дала ему запасной ключ, потому что также знала о привычке Тоору никому не говорить, когда ему плохо. Она настойчиво просила Иваизуми приглядывать за сыном, а тот и так собирался это делать. Так что ключ был как никогда кстати.  Он прошёл по знакомому коридору, поднялся по лестнице и притворил дверь в комнату Ойкавы.  — Слышь, Тупокава, ты хоть знаешь… Тоору!  Иваизуми ужаснулся, когда увидел Ойкаву, судорожно дышащего через рот, с красными щеками и хлюпающим носом. Его пробивала крупная дрожь, а лоб покрылся испариной.  — Тоору, чёрт… Тоору, ты слышишь меня?! — Иваизуми присел на край кровати, прикладывая тыльную сторону ладони ко лбу парня и тут же отдергивая. Горячий, как печка. — Да ты… Дурак, идиот…  Хаджиме подскочил, забегая в кухню за нужными лекарствами, которые к счастью были, и в ванную, чтобы подготовить холодный компресс.  Принеся всё нужное в комнату, Иваизуми первым делом приложил ко лбу парня компресс, аккуратно отодвинув чёлку в сторону.  — Ива-чан?.. — голос был непривычно тихим и слабым, таким не свойственным для вечно шумного Ойкавы.  — Я это, я, кто ещё будет возиться с идиотом, который никак не может научиться заботиться о своём здоровье? — сказано это было без всякой злобы. Это он прибережет для здорового Ойкавы, а на больного он не мог по-настоящему злиться, особенно, когда ему было так плохо. Тоору же был другого мнения и потому слегка надул щёки и отвернулся. — Нет, Тоору, я не… Прости, просто… Ты опять ничего мне не сказал. Сколько раз мы это уже проходили?  Ойкава повернулся обратно и виновато отвёл взгляд.  — Прости… Я думал, что… — фразу прервал приступ кашля. Иваизуми тут же выдавил таблетку из блистера и сунул Ойкаве. Тот без сопротивления её взял и запил водой. Потом Иваизуми протянул ему ложку с сиропом, который Тоору терпеть не мог.  — Пей давай.  Ойкава знал, что теперь уже отпираться бесполезно, и проглотил вязкую жидкость, сморщиваясь от гадкого вкуса. Иваизуми помог ему из полусидящего положения вернуться в лежащее и не дал снова накрыться одеялом с головой.  — Ты и так горишь, куда тебе ещё? — нахмурился Иваизуми, настойчиво укрывая Ойкаве только ноги.  — Вредина… — хрипло сказал Тоору, снова закашлявшись.  — Ты, раз даже сейчас пытаешься справиться в одиночку. — Иваизуми выглядел почти расстроеным, но у Ойкавы слишком болела голова, чтобы разбираться в выражениях лица друга. — Ты похоже забыл, что мы с самого рождения знакомы. Я знаю тебя как облупленного. Правда думал, что сможешь вечно от меня бегать?  — Надеялся…  — Надеялся он. Молчи лучше и попробуй заснуть.  Ойкава больше не припирался и послушно закрыл глаза. Дыхание более менее выровнялось, жар потихоньку спадал. Иваизуми поменял компресс и услышал мычание.  — Тише, Тоору, спи. — Иваизуми говорил совсем тихо, чтобы у Ойкавы снова не заболела голова.  — Я… Люблю, когда ты называешь меня… По имени… — Хаджиме замер, уставившись на парня. Он понимал, что это просто бред больного, но в груди что-то стрельнуло.  — Да? Почему? — Иваизуми стал поглаживать Тоору по щеке, а тот прижался к ней.  — Потому что… Из твоих уст это звучит… Правильно… — Хаджиме уставился на Ойкаву с широко раскрытыми глазами, но почувствовал теплое размеренное дыхание возле своей ладони, которая всё ещё лежала на щеке парня. Уснул.  И как ему, черт возьми, понимать это вообще? Этот Ойкава… Иваизуми чувствовал, как горят его уши, и хотел было уйти, но загляделся на спящего Тоору. Он выглядел получше, но нос был ещё красноват. Иваизуми наклонился и поцеловал его сначала в нос, потом в лоб и прижался к нему своим лбом.  — Поправляйся, Тоору. Я пиздецки волнуюсь, дурак. — прошептал Хаджиме, напоследок погладив щеку Ойкавы, и вышел из комнаты. Звук шагов постепенно стихал, послышалось шуршание, когда Иваизуми обувал ботинки, и дверь тихо закрылась на ключ.  Ойкава тут же накрылся одеялом с головой и тихо запищал в подушку.  «Ива-чан, сам ты дурак!!! Хоть бы проверил, сплю я или нет! Дурак, дурак, дурак!» — Ойкава чувствовал, как горят его щеки, и понимал, что это далеко не от болезни. Впервые он подумал о том, что болеть бывает не так уж плохо.