Возвращение к Трону

      Он вернулся не как Волчий король, а как призрак. Некогда гордый флагман теперь был похож на обглоданный хищником скелет кита. Русс сошел на мраморные плиты Терры совсем тихо.       Леман был пуст внутри. Там, где когда-то была уверенность, потом — тоска, а потом — и та самая хрупкая нежность к Магнусу, зияла теперь черная дыра.       Его встретили двое. Робаут, чье лицо было таким уставшим, что отдавало серостью, и Лев, чей взгляд был острее любого клинка. Ни объятий, ни приветствий. Тысячелетия разделяли их пропастью, которую не мог перекрыть даже общий долг.       — Тронный зал, — сказал Жиллиман без предисловий. — Он ждал. Мы все ждали.       — Чтобы увидеть, выполнил ли я свою клятву? — хрипло произнес Русс. Его собственный голос был ему чужд.              — Чтобы закрыть эту страницу твоей жизни, — поправил Лев. — И открыть новую.       Они шли по бесконечным коридорам Дворца, превратившуюся в величайшую в истории гробницу. Русс чувствовал ЭТО. Давящее, всепроникающее, жужжащее на грани слуха и сознания. Боль, исходившую из самого сердца этого склепа.       Двери Тронного зала перед ними были невероятно большими. За ними не было политики, войн, амбиций. Только полуразложившееся тело на золотом троне и вечного огня душ, которым его подпитывали. Робаут и Лев остановились у порога, перед святилищем.       — Отец внутри, — коротко бросил Лев, и его взгляд на мгновение смягчился чем-то, что могло быть жалостью. — Все, что от него осталось, — уточнил Жиллиман.       Русс шагнул вперед. Двери закрылись за его спиной звонким стуком.       Звук. Вот что поразило его первым. Не тишина, а низкочастотный гудящий вой страдания, вывернутый наизнанку. Воздух был густым от энергии и тлена. И в центре всего этого — Оно. Тело. Сосуд.       Леман Русс, который не боялся ни демонов, ни смерти, ни бесконечности, сделал шаг и упал на колени. От невыносимой тяжести, обрушившейся на него. Это был вес всей галактики, всего провала, всей его вины. Он поднял голову, чтобы посмотреть в лицо своему Отцу, и увидел лишь мумию в золотых доспехах, пронзенную бесчисленными трубками и проводами.       И тогда он почувствовал. Не взглядом. Не слухом. Сердцем. Своим израненным, одичавшим, но все еще живым сердцем.       Среди оглушающего гула агонии, среди ледяного сияния Золотого Трона, среди безмолвного крика Бога-Императора… теплилась искра. Знакомая. Болезненно, до слез знакомая.       Теплая. Упрямая. Пронизанная бесконечной нежностью. И такой же бесконечной болью.       Это была часть Магнуса Красного. Не его гордыня. Только его псайкерская сила, часть его уцелевшего сознания, любовь. И его жалость. Отданные в топку вечности, чтобы поддерживать огонь, но не сгоревшие до конца. Слитые с волей Отца, но сохранившие свой уникальный оттенок — оттенок прощения и любви, на которую сам Император, возможно, был уже не способен ни дать, ни принять.       Русс открыл рот. Он хотел что-то сказать. Извиниться. Объяснить. Завыть от горя. Но из горла вырвался лишь сдавленный стон.       И тогда ОНО заговорило. Голос прозвучал не в ушах, а в самой глубине черепа, в каждой клетке тела. Это был не голос Императора. Это был голос, сплетенный из воспоминания о красных волосах и запахе древнего пергамента. Голос, который был одновременно эхом и сущностью.       Он произнес всего два слова. Без осуждения. Без гнева. С той самой бесконечной, оплаченной вечными муками, нежностью и болью.       — Ты вернулся?       Это было слишком. Ледяная крепость, которую Леман Русс строил вокруг своего сердца тысячу лет из вины, долга, ярости и тоски рассыпалась в одно мгновение. Как хрупкий лед весной.       Он не просто заплакал. Он разрыдался. Как ребенок. Великий Леман Русс, Примарх VI легиона, Волчий король Фенриса, Палач Примархов, содрогаясь, уткнулся лицом в золотую пыль пола перед Троном. Рыдания рвали из груди то, что осталось от души. Он плакал за потерянных братьев. За потерянный мир. За потерянного Отца. За того, кто ждал. За того, кого он оставил. За того, кто стал вечным маяком и все еще нашел в себе силы встретить его не проклятием, а…       Он плакал, а искра Магнуса, вплетенная в агонию Трона, мягко светилась вокруг него, как единственная звезда в кромешной тьме. Не касаясь, не утешая. Просто присутствуя. Потому что это было все, что она могла сделать.       Жиллиман и Лев услышали рыдания. Они переглянулись. И в глазах Повелителя Ультрамара, и в глазах Повелителя Калибана было одно и то же — печаль и боль.       А эхо красного примарха тихо ждало, пока его волк выплачет свое горе. Чтобы в последний раз побыть вместе. В тишине.