You feel like home

      Это была отвратительная гонка. Другими словами, Оливер бы точно не смог описать окончание уикенда в Катаре. Он ехал хорошо, Берман даже бы не побоялся сказать, что отлично. Казалось бы, вот ещё пара кругов — и он обгонит Шарля, пробьётся ещё выше в очковую зону, потому что у него были абсолютно все шансы сделать это. Даже учитывая, насколько плохо, чаще всего, ехал чёртов болид Хааса, ему всё равно удавалось с невероятным успехом заезжать в очки. Пять гран-при подряд в очковой зоне — таких успехов не делал ни один из пилотов Хааса в истории, а ему удалось. Эта гонка могла бы стать шестой в серии своеобразных стриков из очковых зон в гонках. Но механики всё запороли. Абсолютно неудачный пит-стоп: одно из колёс оказалось не закрученным, но его преждевременно выпустили, чтобы потом затащить обратно.       Это была не его вина. Он не мог нести ответственность за ошибку механиков.       Но разве это волновало ФИА? Очевидно, нет — разбирательства за небезопасный выезд и, как результат, 10 секунд штрафа. Просто поразительно.       Берман чувствует, как от такого внутри становится до жути больно, неприятно. Он, чёрт возьми, последний в таблице. А был десятый, какая-то доля секунды от Леклера. Теперь же он вынужденно возвращается на пит, чтобы отстоять чёртовы 10 секунд штрафа. Из-за чужой ошибки, к которой он не имеет никакого отношения.       Один круг после штрафа — и команда принимает решение снять его машину с гонки. Просто поразительно. И Оливер хотел бы злиться, он бы хотел выплеснуть все те неприятные эмоции, что скопились в нём из-за столь грубой ошибки. И когда он покидает болид, эти эмоции дают о себе знать: слёзы скапливаются в уголках глаз, и уже потом он узнаёт, что этот момент слабости попал в эфир. Не то чтобы он стыдился своих эмоций — практически любой другой гонщик отреагировал бы в точности так же на сход почти в самом конце заезда. Оставалось всего ничего кругов. Это было больно, это было обидно, но, в конце концов, стоит радоваться хотя бы тому, что все в безопасности и целы. Кажется, именно так он выражается и тогда, когда дело доходит до интервью. Он не совсем хочет находиться здесь сейчас, не хочет давать никаких комментариев на этот счёт, потому что у него самого их нет. Ему хочется просто отдохнуть. С приходом в Формулу-1 ответственности стало больше — он понимал, что так будет, но иногда она ложилась на его столь юные плечи слишком тяжёлым грузом.       Именно поэтому, как только у него появляется возможность сбежать из медиа-зоны в паддок, чтобы передохнуть, а потом и вовсе уехать в отель — он делает это. Берман не уверен, что хотел бы сейчас разговаривать с кем-либо. Хотя его наверняка будут искать друзья и близкие, чтобы сказать несколько слов, — он видит это по двум сообщениям от Габи и пропущенному звонку от Кими, когда берёт телефон в руки. Но у него не хватает сил заставить себя написать ответ хотя бы одному из них. В конце концов, он уверен, что его поймут.       Кажется, проходит примерно час пустого залипания в потолок, прежде чем он слышит стук в дверь, а затем и тихий голос Антонелли. Этого стоило ожидать: они всегда старались быть рядом, даже если кому-то одному из них тоже было плохо. Ведь это именно то, для чего нужны друзья — чтобы быть рядом в любой момент. Оливеру подниматься с кровати не хочется до ужаса сильно, поэтому он лишь говорит, что не запирал дверь, и Кими может зайти.       — Ты как? — практически с порога интересуется итальянец, проходя вглубь чужого номера, перед этим закрыв за собой дверь. Олли молчит какую-то долю минуты, прослеживает за тем, как Кими усаживается на край его кровати, и сам меняет положение на сидячее, смотря на выставленные перед собой ладони, будто бы это поможет сконцентрироваться.       — Никак, если быть до конца честным, — он, как правило, никогда не утаивал таких вещей от Кими, тот был тем человеком, с которым британец мог быть честным во всём. Ну или почти во всём. — Это всё так невозможно тупо, я ведь хорошо ехал, я бы мог быть в очках, если бы не этот дурацкий пит-стоп. Я был так близок к удачному завершению сезона, как для пилота Хаас…       Кими вздыхает. Смотря на грустного Олли, он чувствует, как собственные переживания из-за абсолютно необоснованных высказываний Марко отступают на задний план. Он слышал, как Тото высказался на этот счёт, и видел, как фанаты в соцсетях вступились за него; итальянец знал, что его вины нет, и все это знают. В противовес этому, напротив него сейчас сидел Берман, который, судя по всему, выбрал тактику отгородиться от внешнего мира и остаться один на один с проблемой. И ему хотелось помочь другу.       — Это не твоя вина, Олли. Ты большой молодец, и благодаря тебе, именно тебе, этот сезон в любом случае невероятно успешен для твоей команды, — рука Кими осторожно опускается на плечо британца. — Ты огромный молодец.       — Но от этого ещё более грустно, понимаешь? — со вздохом произносит парень. — Это и расстраивает: это не моя вина, но я сошёл. Я потерял свой успех в целой серии очковых зон. Под конец сезона.       Оливер поджимает губы, пытаясь хотя бы как-то контролировать свои эмоции. Но вся та обида, злость и непонимание всё ещё были глубоко внутри. Всё ещё беспокоили и не давали сделать свободный вдох. Они ощущались как ком в горле, как то, что постепенно уничтожает его. Делает слабым. Это точно не было то, чего он ожидал от Катара.       — Я понимаю, Олли. Я знаю, что это невероятно грустно и обидно, но… рядом с тобой всегда есть те, кто верит в тебя и твой успех. Твои родители, друзья, фанаты. Они знают, что ты молодец, и знают, что в том, что произошло сегодня, нет и грамма твоей вины. Абсолютно все знают, что ты безумно талантливый гонщик и непременно восходящая звезда Формулы.       — Да, но ведь от этого ещё страшнее, разве нет? Я боюсь разочаровать их, я боюсь разочаровать родителей, которые в меня вложились, я боюсь разочаровать друзей и фанатов, которые верят в меня и мой успех. Иногда вера и надежды давят, потому что я не хочу стать причиной разрушения этих надежд.       И Антонелли понимает, что британец имеет в виду, — он сам неоднократно чувствовал себя подобным образом. Но когда видит в таком состоянии Бермана — внутри что-то до ужаса неприятно ноет. Он не хочет, чтобы этот светлый и поистине добрый человек думал, что может стать разочарованием. Кто угодно, но не он.       — Ты не разочаруешь никого из них, Олли. Все видели твой пит-стоп, все знают, что это была не твоя ошибка, и все понимают, как несправедливо это было, — Кими смотрит на друга с читаемой теплотой в глазах и мягкой улыбкой. — Все знают, что в тебе есть огромный потенциал, и ты его обязательно раскроешь, cucciolo di orso.       Оливер ничего не отвечает, лишь двигается ближе к Кими, чтобы сменить положение и уложить голову младшему на колени. Это было достаточно привычным в их взаимоотношениях действием, в конце концов, они близкие друзья, и в этом нет ничего странного.       — Je suis juste contrarié, — Берман прикрывает глаза, задумываясь. — Это был абсолютно провальный уикэнд, а ведь практически конец сезона. Они говорят давайте завершим сезон на высокой ноте, а потом в Абу-Даби снова забудут прикрутить мне колесо? Будто его и нет, или что? Механики делают поразительную работу, и я правда искренне рад, что никто из них не пострадал из-за этой ошибки, но мне… мне просто невыносимо грустно, что пострадал мой результат. Что меня и вовсе сняли с гонки из-за этого.       Кими слушает внимательно, учитывая каждое слово старшего, пока тот говорит. Для итальянца по-своему ценно, что он был тем, с кем Берман готов поделиться своим состоянием, поговорить в любой момент. И он был только рад быть тем человеком, которому могут выговориться.       Тем более что это было взаимным.       — То, что ты переживаешь об этом, что тебя волнует это, — доказывает, что ты невероятный человек, Олли. Ты волнуешься не только о себе, но и о механиках. Ты до безумия добрый, я даже не побоюсь своих слов и скажу, что один из самых добрых в гриде. И поверь: настанет день, когда все увидят, на что ты способен. Все узнают, насколько ты быстрый и действительно сильный гонщик. И мы обязательно ещё очень много раз вместе возьмём подиумы. Я всегда буду рядом, во всех твоих взлётах и падениях, потому что… — Антонелли делает небольшую паузу. — Для этого ведь и нужны друзья? Быть рядом всегда. Вместе радоваться победам и поддерживать друг друга в такие моменты, как сейчас.       Говоря всё это, Кими продолжает медленно поглаживать друга по голове; от его глаз не ускользает то, что британец наконец-то хотя бы немного расслабляется — и это радует.       — Точно, — Олли разве что по лбу себя не стукает. — Я ведь даже не спросил, в порядке ли ты… А на тебя тоже сегодня такое огромное давление из-за Марко…       — Я в порядке, правда, — Антонелли мягко улыбается, смотря на друга. — Тото сразу пресёк его высказывания, да и Джордж поддержал сразу же. И по пути сюда я немного почитал твиты фанатов, а потом отложил телефон, чтобы не смотреть на весь тот бред, что там пишут недалёкие фанаты. Потому мне сейчас куда важнее твоё состояние. Устал?       Олли выдаёт лишь едва слышное «угу» и приподнимается с чужих колен, садясь рядом с итальянцем, и несколько мгновений смотрит на него, не отводя взгляд.       — Спасибо, что пришёл… Твоя поддержка и твоё присутствие рядом всегда значат так много.       — Ты же знаешь, что я всегда рад поддержать тебя, — Кими меняет положение, усаживаясь поудобнее, в позе лотоса. — Это ведь именно то, для чего нужны друзья, да?       Олли улыбается — наверное, впервые в этот вечер искренне, а не вынужденно. Не той улыбкой, что предназначена для десятков камер вокруг, а той, что могли увидеть только самые близкие ему люди. И Кими, конечно же, был в их числе. Разве могло быть иначе Ведь Антонелли — один из самых близких ему людей, а на гриде и вовсе самый близкий. И простого «друг» точно будет недостаточно, чтобы описать их взаимоотношения такими, какие они есть. Лучшие друзья? Возможно. Но всё же Берман уверен, что ни один из этих вариантов не сможет по-настоящему охарактеризовать то, как он относится к итальянцу и что испытывает в его отношении.       Ведь он не мог не обратить внимания на то необъяснимое тепло в груди, что возникает, стоит Кими появиться рядом. И, конечно же, трепет, о котором так много пишут в самых сопливых романах, — и Берман был уверен, что это просто преувеличение, пока сам не испытал подобное чувство впервые. Рядом с Антонелли. Поэтому для него поддержка младшего значила в разы больше, чем можно было предположить. Рядом с ним действительно становилось в десятки раз спокойнее; одного его присутствия было достаточно, чтобы немного отпустить переживания и расслабиться.       Но ему никогда не хватало смелости поговорить об этом с Антонелли, откровенно и начистоту. Ведь иногда такие чувства могут разрушить то, что уже было, а лишаться достаточно близкой дружбы ему не хотелось совсем.       Вот только, как это бывает по классике жанра, он сам не замечал абсолютно такого же отношения к себе со стороны итальянца.       — О чём задумался, cucciolo di orso? — Кими становится тем, кто прерывает повисшую между ними тишину, и Оливер даже немного испуганно переводит взгляд на друга, моргая несколько раз.       Возможно, сейчас — тот самый шанс, чтобы решиться на то, что так долго было спрятано внутри? Без оправданий и недоговорок — а напрямую.       — Я… — британец осекается, чтобы не сказать очередное «ничего важного». — Слушай, я могу сейчас кое-что сделать? Но если тебе это покажется неприемлемым, то мы можем просто забыть об этом, — Берман нервно закусывает губу. Казалось бы, он практически ежедневно поддаётся безумным рискам, но сейчас чувствует себя самым настоящим трусом. — Или как ты захочешь.       Кими сначала тормозит — не то чтобы он не доверял другу, скорее, его слегка напрягало непонимание, чего стоит ожидать в следующее мгновение. Но, в конце концов, они знакомы достаточно долго, и у него нет причин не доверять британцу.       — Oui. Oui, bien sûr, — неожиданно даже для самого себя отвечает он на итальянском, но даже так он уверен, что Берман его понял, ведь в силу их общения базовое понимание итальянского у Олли появиться успело.       Проходит какая-то доля минуты, прежде чем Оливер ещё раз прокручивает у себя в голове собственное желание и всё-таки решается сделать то, о чём думает. Парень осторожно опускает ладонь на щёку Кими, чтобы в следующее мгновение сократить имеющееся между ними расстояние и осторожно коснуться чужих губ своими — всего на мгновение, ни на чём не настаивая, просто давая Антонелли осмыслить то, что он сейчас сделал. Именно поэтому он немного отстраняется, чтобы посмотреть парню в глаза.       — То есть… это именно то, что ты хотел сделать? — мягко интересуется Кими, не сводя взгляд с Олли, который был рядом.       — Да.       Оливер не говорит слишком много, отвечает коротко и по факту, продолжая смотреть в чужие глаза. Реакция итальянца, очевидно, не была негативной, но Берман всё ещё не до конца понимал, как это было расценено им, потому не действовал дальше, а лишь ждал слов парня.       — Il mio orsacchiotto, — Кими мягко улыбается. — Это не кажется мне неприемлемым, наоборот… это было хорошо. И приятно. Я совру, если скажу, что не думал о таком и не хотел этого достаточно давно. Ты мне нравишься, Олли. Очень сильно.       Слышать эти слова от младшего подобно чему-то… невероятному. У Бермана не найдётся подходящих слов, чтобы описать свои эмоции в этот момент, потому он не говорит, а делает. Вновь касается чужих губ своими, но теперь не отстраняется сразу же — даёт им двоим насладиться столь долгожданным поцелуем, вместе с тем поглаживая итальянца по щеке. И это точно было именно тем, чего так не хватало Оливеру, ведь сейчас внутри, где-то в области сердца, возникает безумно приятное тепло, которое было бы способно согреть даже в самый морозный день.       Чувства — это приятно. Особенно когда они взаимные и искренние.       От Кими британец отстраняется с мягкой улыбкой на губах, коротко чмокая его в губы напоследок.       — Ты мне тоже нравишься. Невероятно сильно и давно. Я просто не решался сказать об этом раньше.       Антонелли тихонько смеётся, но с довольной улыбкой упирается лбом в чужое плечо. Они молчат, кажется, несколько минут. За это время итальянец несколько раз успевает прокрутить в голове этот вечер, чтобы окончательно осознать то, что сейчас он — самый счастливый в мире человек. Ведь для его счастья нужно совсем мало: Оливер Берман рядом и его тёплые, медвежьи объятия. Это то, что делало его счастливым. И это было взаимным, ведь для Олли самым главным было оставаться рядом с Кими всегда.       И они останутся. Сперва — в мелочах: сон рядом, переплетённые пальцы, тихие разговоры в темноте. А потом это постепенно, тихо и естественно, перерастёт в их собственное “навсегда” — то самое, которое приходит не громко, а мягко, как долгожданный ответ на чувства, что жили внутри обоих уже давно.