Losing My Religion

Уже в понедельник утром на Чимина навалилась привычная рутина. Заочная учеба, да, та самая, к которой он был приписан автоматически, просто потому что так надо. Его отец окончил тот же факультет, дядя преподавал на нём лекции, а бабушка считала это единственным достойным образованием для «наследника семьи». Чимин сидел за письменным деревянным столом своей комнаты. На нём аккуратные папки, стопка книг по экономике, ноутбук и чашка давно остывшего кофе.  Комната Чимина находилась на втором этаже, почти мини-апартаменты. Просторная, светлая, слишком аккуратная для мальчишки девятнадцати лет, но таков был вечный уклад их семьи: порядок, эстетика, тишина. У стены стояла широкая кровать с светлым деревянным изголовьем, покрытая дорогим пледом цвета графита. На тумбочке лампа в стеклянном корпусе, флакон духов, которые подарила мать, и книга, которую он давно не открывал. Окна занимали почти всю стену, от пола до потолка. Из них открывался вид на внутренний двор, аккуратно подстриженный сад, узкие дорожки из светлого камня и бассейн с подсветкой, даже зимой наполненный водой, отец не переносил пустые бассейны, они же «портят вид». Пейзаж был идеальным, выверенным, почти как картинка из журнала. И всё же Чимин часто ловил себя на том, что не чувствует связи с этим местом. Слишком красиво, слишком правильно. У окна стоял его письменный стол массивный, лакированный, из светлого дерева, всегда будто чуть холодный на ощупь. На нём аккуратно разложены книги, папки по экономике и деловому управлению. Порядок идеальный, но не его. Это мать с детства приучала к аккуратности, а горничная ежедневно приводила комнату в идеал. Слева был высокий резной шкаф с зеркальными дверцами, полный костюмов, рубашек, дорогих тканей. Он любил одежду, да. Любил моду, сочетание цветов, линий. Но в этих дорогих вещах было что-то чужое. Иногда ему хотелось просто надеть растянутый свитер и старые джинсы… но это «не воспитанно», как любила повторять мать. В углу стояло старое фортепиано, которое когда-то принадлежало его бабушке.  Чёрный лак местами потускнел, но клавиши звучали идеально. Он никогда на нём не играет. На стенах репродукции картин и несколько фотографий из семейных поездок. Ни одной его собственной. Ни одного следа того, что он любит, кроме одежды в шкафу. Комната была роскошной, просторной, тихой. Но иногда в ней было так одиноко, что даже мягкий шум сада и отражающийся от бассейна свет не спасали. Именно здесь он чаще всего ловил себя на мысли, что живёт в идеальной, но чужой жизни. На столе стоял старенький настольный CD-плеер, куда он вставил диск с лекцией по микроэкономике. Голос преподавателя звучал приглушённо, будто из другой комнаты, сухой и монотонный: «Теории спроса и предложения… рынок труда… равновесная цена…» Он машинально записывал фразы в тетрадь, почерк ровный, аккуратный, будто натренированный с самого детства. Но мысли его всё равно уводило в сторону. Рок. Бар. Гитарист. Тот взгляд. Тот голос, который звучал более живым, чем весь этот сухой экономический бред. Он откинулся на спинку стула, на секунду закрыв глаза. В голове сцена из бара. Тесно, шумно, свет мигал. А он стоял рядом с другом и смотрел на парня, который пел так, будто музыка это единственное, что у него осталось. Почему это впечатление так засело? Это раздражало. Именно раздражало, слишком навязчиво, слишком ярко. Он не хотел признавать, что это привлекало. Он не хотел признавать, что его взгляд задержался именно там. Он стряхнул мысли, вытянул руку, выключил плеер. На полях тетради он заметил набросок, тот самый силуэт гитариста. Он даже не успел осознать, как нарисовал это. С раздражением вырвал страницу.  Скомкал. Бросил в корзину. Выругался себе под нос. Глупость. Прекрати. В дверь тихо постучала мать, лёгко, как будто боялась нарушить идеальный порядок комнаты. Чимин быстро согнулся над тетрадью, делая вид, что пишет. — Ты учишься? — спросила она, заглядывая. — Да. — Молодец. Вечером придёт репетитор, не забудь. И твой отец хочет поговорить о дисциплине. Слово «дисциплина» у них в семье означало всё: послушание, стабильность, уважение, будущую карьеру, правильную жизнь. — Я помню, — тихо сказал он. Она закрыла дверь, а тишина опять вернулась в комнату. Густая и давящая, как будто ватная. Он посмотрел на учебники. Следом на сад за окном. Потом на свои руки, которые почему-то дрожали еле заметно, словно он пытался удержать что-то внутри себя, не выпустить наружу. И снова включил CD-плеер. Голос преподавателя вернулся, холодный и пустой. Совсем не тот, который Чимин хотел бы слышать сейчас. *** Вечером его комната была освещена мягким тёплым светом настольной лампы. Учебники лежали раскрытыми, тетради исписаны, а в воздухе стоял слабый запах чернил и бумаги. Репетитор только что ушёл, пожилой мужчина с глухим голосом. Час занятий прошёл как в тумане. Чимин кивал, отвечал, решал задачи, но всё это было так, словно в нём работал автопилот. Внутри всё время сидела странная, колючая раздражённость как будто мысли о чём-то важном застряли между рёбер. Он чуть не вздохнул с облегчением, когда репетитор закрыл папку и ушёл. Но настоящим испытанием был не он. Настоящее испытание началось сразу после. Дверь открылась без стука. Как обычно. Отец никогда не стучал. Он вошёл уверенно, как хозяин дома, коим и являлся. Пак Сончоль закрыл за собой дверь так тихо, что от этого становилось только хуже. — Ну? — произнёс он, оглядывая аккуратные стопки учебных материалов. — Как прошёл урок? — Нормально, — ответил Чимин, опуская взгляд. — Нормально это как? Ты понял материал? Ты уверен в следующей аттестации? Тон был не злым, а был просто требовательным и крайне холодным. Тоном человека, который привык, что всё должно работать без сбоев. — Да, я справлюсь. Отец подошёл ближе. Его шаги были тяжёлыми, уверенными, а взгляд цепким. — Я слышал от твоей матери, что ты снова был невнимателен утром. Лектор сказал, что твои конспекты поверхностные. Это что, лень? Чимин сжал пальцы на коленях. Не сейчас. Не показывать эмоций. Никогда. — Нет. Просто сложная тема. — Любая тема сложная, если не прилагать усилий, — отрезал отец. Повисла пауза. Отец оглянулся на окно, на сад и бассейн за стеклом, будто сравнивая спокойный, идеальный вид с собственным сыном. — Ты понимаешь, — продолжил он спокойно, — что через год ты должен будешь вступить в семейный бизнес. Учёба — это не развлечение. Это твоя ответственность. «Твоя судьба». Это не произносилось, но звучало между строк. — Я понимаю, — тихо сказал он. — Хорошо. Тогда я хочу видеть результат, а не отговорки. Отец развернулся, уже собираясь уходить, но задержался в дверях. — И ещё, — он взглянул через плечо. — В пятницу у нас ужин с партнёрами. Ты тоже должен быть. Чимин почувствовал, как внутри всё ужасно сжалось. Пятница. Бар. Музыка. Он... Он собирался туда с другом. Он рассчитывал на это как на единственный глоток воздуха. — Но у меня планы, — выдохнул он, прежде чем успел подумать. Отец медленно повернулся. — Планы? — Да. С Чонгуком. Тишина. Та самая, густая, вязкая, давящая. — Перенеси. Это не обсуждается. И он вышел. Дверь закрылась так же тихо, что звук едва различался. Но внутри всё грохнуло. Чимин сидел неподвижно несколько секунд. Потом медленно провёл ладонями по лицу. Пятница. Бар. Выступление. Он хотел снова услышать ту музыку. Хотел увидеть… кого? Музыканта? Парня? Или самого себя, которого он скрывает здесь, в этой комнате, среди идеально сложенных папок? Он опустил взгляд на раскрытый учебник. Строчки текста расплывались. Он знал, что отец считает своё решение окончательным. Но он также впервые за долгое время почувствовал, что ему хочется пойти наперекор. Отказать тому, кому никогда нельзя было ответить "Нет". *** Лучший друг появился вечером следующего дня без предупреждения, как всегда. Он умел входить в дом Чимина так, будто жил там всю жизнь. Двери дома никогда не заперты, а на территорию через забор попадают только проверенные люди по паролю. Чонгук был тем самым, проверенным. — Эй, живой тут кто-нибудь? — громко сказал он, расстёгивая пуховик. — А то в этом доме всегда тихо, как будто на кладбище. Чимин вышел в коридор спустя пару секунд.  — Привет. — Привет, — друг передразнил, подходя ближе. — Ты выглядишь, как будто три недели ел только мел. Что случилось? — Ничего, учёба и отец как обычно... — Ага, то есть всё сразу. Понял. — Он плюхнулся в кресло в зале. — Ладно, для начала вот, держи. Он протянул два стаканчика с кофе. Как и всегда. Запах обжаренных зёрен быстро наполнил комнату. — Ты явно нуждаешься в дозе, — сказал Чон. — И желательно не учебы. Чимин взял кофе, благодарно кивнул. Его друг всегда приносил энергию, непредсказуемость то, чего этим стенам явно не хватало. — Так что у тебя за вид? Словно из тебя воздух выпустили. Тот вздохнул. — Отец сказал, что в пятницу семейный ужин с каким-то там партнёрами. Я должен быть. Друг приподнял брови. — И? — И значит, я не могу пойти в бар. — С чего это? — друг вскинул голову, как будто услышал кто-то из ряда вон выходящее. — Это не обсуждается. Чон пару секунд молчал, изучая его взгляд внимательно, без шуток. В такие моменты он удивлял: за всей своей взбалмошностью он умел видеть глубже. — Слушай, — сказал он мягче, — ты же хочешь туда. Я вижу. Чимин робко отвёл взгляд. — Это неважно. — Важно. Тебе нельзя вот так… растворяться в их правилах. — Чонгук обвёл пальцами зал — Тебя это ломает. Я тебя сто лет знаю, а сейчас ты сам на себя не похож. Он на секунду замолчал, а потом добавил с хитрой улыбкой: — И не говори, что тебе не понравилась та группа. — Я… — Только попробуй соврать, — Чонгук перебивает. Чимин замер. Слова застряли в горле. Он не мог признаться. Он сам себе не мог признаться до конца. Друг, видя его реакцию, тихо хмыкнул: — Понятно. — Что понятно? — резко спросил Чимин. Даже с долей агрессии в голосе. — То, что ты хочешь ещё раз их услышать. И это нормально. Ты не робот, хотя твои родители, похоже, так думают. Он поставил свой кофе на стол, наклонился вперёд и сказал уверенно: — В пятницу мы идём в бар. Точка. Приду за тобой. Хочешь в окно прыганём. Хочешь скажи, что заболел. Но я тебя туда вытащу. — Ты не понимаешь. — начал Чимин. — Понимаю. И лучше тебя. Я не позволю тебе жить в клетке. Я же всё понял. Резкие слова ударили по нему, но в них было что-то освобождающее. Но что Чонгук мог понять, если Чимину до конца ничего не было ясно? Друг продолжил уже тише, мягче: — Ты заслужил хоть одно нормальное удовольствие. Хотя бы одно. Чимин долго молчал. Пальцами он водил по краю стаканчика с кофе, и в груди постепенно что-то становилось легче совсем немного, но достаточно, чтобы снова дышать. — Ладно, — выдохнул он наконец. — Ладно… Я попробую что-то придумать. Друг победно вскинул руки. — Вот! Это я уважаю! Он тут же поднялся, подошёл к окну и выглянул во двор, будто оценивал возможные пути побега. — Да у тебя тут кусты мягкие, — сказал он. — Выпрыгнешь без проблем. Чимин впервые за день рассмеялся тихо, коротко, но искренне. Он что это, серьезно? Друг повернулся, улыбнулся в ответ: — Вот. Уже лучше. Он взял свой кофе и снова плюхнулся в кресло. — И да, Чимин… — он хитро прищурился. — Я не знаю, почему, но блин я видел, как ты пялился на того пацана с гитарой. Чимин чуть не поперхнулся кофе. — Я не… — Да-да, расскажешь мне. Он откинулся назад, довольный собой. А Пак почувствовал лёгкое, странное тепло внутри. И впервые мысль о пятнице не давила. Она звала и соблазняла. *** Среда началась как обычно с учебников, тетрадей, чая, аккуратно расставленного на столе. Чимин сидел, наклонившись над задачами, стараясь вдавить себя в строгую линию привычного распорядка. Но мысли не слушались. Уже несколько дней мысли были похожи на ураган. Каждый раз, когда он поднимал глаза, он слышал в голове голос Чонгука. Он пытался прогнать эти слова, но они возвращались. Очень настойчиво возвращались. Как будто кто-то включил внутри него тихий механизм, который раньше был запечатан. Он отложил ручку. Медленно встал, тяжело вдохнув воздух. Прошёлся по комнате, как делает всегда, когда хочет разогнать тревогу. Но на этот раз не помогало. Что он имел в виду? Что я должен «понять»? О чём он вообще говорит? Но ответ был ближе, чем он хотел признавать. Он подошёл к окну. Холодное стекло было приятным, будтоохлаждало мысли. Но мысли не охлаждались. Слова друга не были насмешкой. Они были слишком серьёзными, точными. Он смотрел прямо в глубь души Чимина, будто знал о нём гораздо больше, чем он сам. Он вернулся к столу, открыл учебник. Попытался читать. Страница расплывалась. "Если это правда…Если во мне действительно есть что-то такое…это ведь… неправильно? Или… нет?" Он почти никогда не позволял себе думать в эту сторону. Но теперь эти мысли шли сами. Он медленно открыл нижний ящик стола. Глубокий. Закрывающийся мягко. То место, куда он складывал вещи, о которых никто в доме не должен знать. Его личный секрет. Достал тонкую, незаметную папку. В ней несколько страниц, вырезки, старые обрывки из модных журналов, случайные фотографии, которые он хранил.  На некоторых есть мужчины. Красивые. Молодые. Сильные. Иногда полуобнажённые, но чаще они просто стильные, притягательные. Он купил их когда-то давно в тот год, если быть точнее, в 2001, когда впервые поехал за границу без семьи. Тогда казалось, что это просто интерес к моде. Но теперь он понял, что это было не только это. Он провёл пальцем по глянцевой бумаге. Внутри закололо. Сердце сбилось с ритма. Тело начало предательски отзываться. Это я? Я такой? Всегда был? Стыд поднялся резким, горячим всплеском. Он быстро закрыл папку. Спрятал обратно, как будто кто-то мог войти и увидеть. Но чувство уже не исчезло. Оно сидело в груди, тяжёлое, горячее, слишком честное. Он сел на край кровати. Сжал руки. «Если мне нравятся мужчины…что теперь?» Ответа не было. Был только страх. Глубокий страх. Страх перед отцом. Перед семьёй. Перед будущим, которое уже определили за него. Перед тем, что он никогда не сможет вслух сказать то, что сейчас впервые осознал тихо, внутри. Страх и облегчение. Маленькое. Но настоящее. Он наконец позволил себе подумать о том, о чём нельзя. О том, что давно было внутри, но было заперто. Он поднял голову, уже сидел на кровати, облакотившись на изголовье. Мысли медленно переползали одна за другой, уже не такие острые. Он вспомнил школу. Скользкие, неловкие воспоминания, которые он годами переворачивал так, чтобы ничего не увидеть. Он видел, как мальчишки в раздевалке перекидывались шутками, толкались, валялись на матах после физры. И он всегда отворачивался. Чтобы никто не подумал. Чтоб он сам не подумал. Он помнил, как смотрел на девочек, ровно столько, сколько «должно». Но это было… как будто через стекло. Он видел, что они красивые, что одноклассники восхищаются, что нужно проявлять интерес. Он даже пытался какое-то время встречаться с девочкой из параллели, потому что «так правильно», «так нормально». Но он никогда не чувствовал того, что, как ему казалось, должны чувствовать другие. А когда взгляд случайно задерживался на мальчике…На ком-то более сильном, на ком-то с мягкой улыбкой, на ком-то, кто играл в баскетбол…или играл на гитаре...он тут же прерывал взгляд. Он помнил, как однажды, в восьмом классе, поймал себя на том, что рассматривает спину одноклассника в футболке после тренировки. Спина была широкой, слегка влажной от пота и... И как в ту же секунду его охватил ужас, будто его поймали за чем-то страшным. Хотя никто не видел. Никогда никто не видел. Он стал ещё «правильнее» после этого. Опрятные рубашки. Точное соответствие правилам. Хорошие манеры. Никаких разговоров о личном. Идеальный сын. Идеальный ученик. Он пытался построить себя из «должен», а не из «хочу». И до сегодняшнего дня считал, что это работает. Но теперь… Он медленно вдохнул, закрыв глаза. Да, было страшно. До безумия страшно.  Страшно до онемения пальцев, до тошноты где-то под рёбрами. Но было и облегчение. Маленькое, непривычное, но настоящее. Как будто он впервые дал себе право не отрицать. Хоть на минуту. Страх сразу же отозвался холодом цепким, распирая по всему телу. Отцовский голос в голове. Материнские ожидания. Вся жизнь, выстроенная вокруг одного сценария. Но теперь в этом страхе была трещина. Маленькая, но расширяющаяся. Когда тревога медленно утихла, комната вокруг казалась глубоко тёплой и тихой. Он лежал на кровати, обняв колени. Он позволил себе несколько минут быть честным с собой и это ощущение, странное и нежное одновременно, пробегало по спине, дрожа в руках и груди. Стыд подталкивал к тому, чтобы спрятаться под одеяло, а ожидание чего-то нового, подталкивало оставаться на границе, на пороге своих желаний. Он перевернулся на спину, глядя в темноту потолка, и поймал себя на одной мысли: Пятница. Я хочу его увидеть. Эта мысль была тихой, но упрямой. Чуть запретной. Чуть пугающей. Чуть сладкой... То, что случилось дальше, было неизбежным. Быстрым. Стыдным. Облегчающим до слёз. Аккуратная ладонь опустилась под домашние штаны. Пару минут. Яркое воображение. Чимин перевернулся на бок, уткнувшись лицом в подушку. Дышал медленно, пытаясь совладать с собой. Ему было стыдно и он почувствовал себя грязным. В эту же секунду, понял и другое. 

***

Юнги стоял в гараже с Тэхёном, гитара на плече, пальцы невольно перебирали струны, проверяя, всё ли правильно настроено. Друзья смеялись и обсуждали вечерние планы, но его мысли уже прыгали куда-то вперёд, к пятничному выступлению, к тому, что должно было звучать идеально. Иначе быть просто не может. Он сосредоточился на ритме, но внутри всё время подбрасывалось что-то чуждое, тревожное. Струна чуть не так звучит, что если забуду аккорд? Что, если кто-то заметит, что я дрожу? — Юнги, сосредоточься, — голос Тэхена прорезал туман мыслей. — Завтра публика не будет терпеть твоих «если», всё будет хорошо. Он кивнул, но внутренняя паника не утихала. В голове всплывали флешбеки: концерт классической музыки, когда он впервые играл перед оркестром и все глаза были на нём; случайные ошибки, которые казались катастрофой; его отец, который бросил его, оставив в доме тишину, которую он научился заполнять музыкой. Мысли совсем завели его не туда. Ты должен быть идеальным. Иначе они заметят, что ты не такой, как все. Он отпустил струну, вдохнул глубже, сосредоточился на дыхании. — Прости, — пробормотал он, почти самому себе. — Просто...Опять всё возвращается.  Друг сел на диван, сложив руки на коленях, и посмотрел на него с привычной лёгкой иронией: — Всегда так. Ты всегда боишься всего, потом выходишь на сцену и играешь лучше всех. Юнги улыбнулся криво, но мысленно уже перебирал аккорды новой песни. Каждый звук был как шаг по канату: если ошибёшься, всё рухнет. Но если получится, то мир станет чуть чище, чуть ярче. Жизнь станет чуть-чуть лучше. — Завтра нужно репетировать только финал, — сказал друг, доставая барабанные палочки. — Там, где переход. Ты знаешь, где все глаза будут. Юнги кивнул. И в тот момент, когда он прикоснулся к гитаре снова, мысленно прошёлся по целому круговороту воспоминаний: сцены школьные, первые попытки сочинять музыку, первые выступления в барах, когда никто не смотрел, кроме Тэхёна. Он шумно вдохнул и начал играть. Звук разлился по гаражу. Чистый, резкий. Из-за этого где-то в глубине, между каждым аккордом, рождалась та же трепетная искра, которая когда-то заставила его любить музыку больше всего на свете. Репетиция закончилась. Юнги тихо закрыл дверь гаража за собой, оставив за спиной шум ударов по барабанам и трепетные ноты гитары. Воздух улицы был холодный, свежий, будто смывал с него остатки тревоги. Дома он снял куртку, аккуратно положил гитару на стену, разложил вещи. На кухне достал таблетки, быстрым жестом проглотил их вместе с водой, почти не думая. Это привычный ритуал, который стабилизировал пульс, утихомиривал мысли. Комната была тёмная, тихая, только слабый свет уличного фонаря пробивался через шторы. Сердце постепенно успокаивалось, но мысли всё ещё не отпускали. Завтра пятница. Завтра снова люди. Завтра — сцена. Завтра…Он? Он прижал подушку к груди. Мысли смещались в сторону лица, которое мелькнуло в памяти, неожиданно, почти на грани фантазии. Лёгкое волнение, почти запретное.  Нет. Больше нельзя об этом думать. Эта мысль не случайна. Он помнил, однажды он позволил себе растянуть момент, утонуть в чужой красоте, в симпатии, в лёгком флирте после концерта. Это закончилось плохо. Очень плохо. Слишком больно, слишком резко. И последствия оставили глубокий след: страх доверять, страх признавать желание, страх снова попасть в ловушку эмоций. Он вспоминал вечера, когда после выступлений был лёгкий перепихон, флирт, близость, короткий смех. Казалось бы, ничего страшного. Но для него это стало уроком: к чему ведут слабости, если нет контроля. Держи своих демонов внутри. Но как же тяжело им противостоять. С тех пор он решил: никаких симпатий, никаких «если». Никаких слабостей. Любая красота рядом только на расстоянии, любоваться — да, чувствовать — нет. Только действительно быстрый секс, чтобы уталить жажду, и всё. Никакой близости. Он закрыл глаза, стиснув зубы. С каждой секундой тяжесть этой самодисциплины и самоконтроля давила, но была нужна. Нет. Ни шагу назад. Внутренний голос, тот, что шептал «хочу», скрылся, словно под тонким слоем льда. Он ощущал, как желание всё ещё есть, но держится в тени, молчаливо, как тень, которую нельзя выпустить на свет.