Losing My Religion

Чимин шел по узким улицам частного сектора, где каждый дом казался похожим на маленький дворец, с высокими воротами и тщательно ухоженными садами. Серое утро пятницы опустилось на город, будто туманное покрывало, приглушая звуки машин и редкие голоса прохожих. В груди его стоял странный комок. Он не видел Юнги с той среды. Не видел, но хотел, и каждый раз, когда его мысли возвращались к тому вечеру, Чимин чувствовал странное волнение, будто сердце пыталось вырваться из груди. И теперь, пятница, а он неожиданно обнаружил, что стремится домой. Не к чужим друзьям, не к новым местам, а именно в свою комнату, в родной дом, к привычным вещам, к той безопасности, которую давала его кровать, даже если она была холодной и строгой, как сам Чимин. Мысль о возвращении вызывала одновременно и облегчение, и смущение. Ему казалось, что он каким-то образом пробился в сторону взрослой жизни, но при этом чувствовал себя бродягой: странником, который живет у чужих людей, чужих правил. Редкие взгляды соседей казались осуждающими, хотя на самом деле они ни о чем не догадывались. Чимин ловил себя на ощущении, что будто каждый шаг по тротуару подводит его к признанию собственного бессилия и зависимости от чужих добрых намерений. Он зажал в карманах оставшиеся деньги, считая их снова и снова, понимая, что на большее пока и не хватает. Ощущение нехватки денег, как маленький, но постоянно жгучий камень в желудке, подталкивало его к решению: пора возвращаться домой. Каждый шаг давался с усилием. В голове прокручивались мысли о том, как объясниться родителям, как оправдать  несколько дней побега. Он представлял себе строгий взгляд отца, недовольство матери, но одновременно видел уют своего дома: знакомые обои, рояль в зале, запах мрамора и дерева, который всегда казался ему таким родным. И вот, собрав остатки решимости, Чимин ускорил шаги, ощущая в груди странную смесь страха и облегчения. Он готовился войти, готовился встретиться с неизбежным, но в этот момент каждая мысль о возвращении домой казалась одновременно наказанием и спасением. И где-то в глубине сознания он ловил себя на странном осознании: странное желание уюта и привычного одновременно удивляло и пугало его, ведь всего неделю назад он был готов к побегу, а теперь спешил домой, словно к родной гавани после долгого плавания. Чимин подошел к воротам своего дома. Высокие железные створки блестели от утренней росы, а аккуратно подстриженные кусты тянулись вдоль дорожки, словно внимательные стражи. Он остановился на мгновение, задержав дыхание. Дом казался таким же, но в его глазах теперь каждый угол, каждая деталь выглядела чужой и одновременно родной. Легкий мороз пробежал по коже, и он внезапно ощутил, как его сердце бьется слишком быстро, будто само знало, что впереди встреча с родителями будет испытанием. Он осторожно протиснулся через створки, слыша под ногами скрип вымощенной плитки. Запах мрамора из холла ударил в нос, он холодный, одновременно строгий и родной. В памяти всплыл вечер, когда он впервые видел пианиста, тот взгляд, что не давал ему покоя; и на мгновение тревога смешалась с странной дрожью, которой он никогда не испытывал дома. В прихожей пахло полированным деревом и легким ароматом чистого белья. На столике рядом с дверью лежали ключи родителей, аккуратно расставленные, и коробка с свежей корреспонденцией. Всё выглядело так, как будто жизнь дома продолжалась без него, и это ощущение чуждости усиливало внутренний дискомфорт. Чимин тихо поднялся на второй этаж, к своей комнате. Каждый шаг отдавался эхом в пустом коридоре, и в груди застревал странный комок. Он вспомнил свои побеги, беспомощность перед родительским гневом, то ощущение, когда он буквально считал дни до новой возможности вырваться. И теперь, возвращаясь, он ощущал весь спект вины. Дверь в комнату оказалась привычно холодной, обои светлые, почти безжизненные, но родные. Он медленно открыл её и вдохнул запах знакомых вещей, мебели, бумаги на письменном столе, слегка пыльного рояля в углу. Всё было на месте, всё будто ждало его возвращения. Но вместе с этим он ощутил тяжесть собственной уязвимости. Невольный страх быть замеченным, быть осужденным, всё это сжалось внутри, как будто он снова оказался на грани, где каждая эмоция вырастала в тысячу раз. Чимин опустился на край кровати, держа руки на коленях. Его взгляд упал на кошелек с оставшимися деньгами, там крошечная сумма, которую он сумел унести с собой. Она казалась символом его уязвимости и свободы одновременно. Свободы, которую он так ждал, но за которую уже чувствовал цену, чувство вины и понимание того, что дома его ждут вопросы, объяснения, замечания. Он провел пальцами по холодной поверхности письменного стола, ощущая каждый изгиб, каждый угол. Всё было таким детализированным, знакомым, но теперь эти вещи словно подсвечивали его собственную нестабильность. Его мысли снова вернулись к Юнги, к вечеру в клубе, к странному влечению. Он понимал, что это чувство невозможно отринуть, и вместе с тем боялся его. На мгновение Чимин закрыл глаза и позволил себе дрожь, медленно, почти не слышно, как будто комната могла ощутить его тревогу. Но даже в этом кошмаре внутреннего волнения он ощущал облегчение: наконец он дома, хотя это и дом, где теперь царили строгие правила и строгие взгляды. И где впереди ему предстоит искать баланс между своим желанием свободы и неизбежными обязанностями. Чимин осторожно спустился по лестнице, сердце стучало так, что казалось, вся квартира услышит. Когда он появился в коридоре, мать сначала замерла на мгновение, затем лицо её озарилось облегчением: — Чимин… — выдохнула она, словно сбросила тяжёлый груз с плеч. — Ты дома. На секунду ему показалось, что всё напряжение растворилось, что она просто рада видеть его целым и невредимым. Он чуть кивнул, пытаясь улыбнуться, но это было трудно: внутри всё ещё бурлили тревога и стыд. Но облегчение длилось недолго. Мать мгновенно напряглась, глаза сузились, а голос приобрёл привычный строгий тон: — Что это было, Чимин?! — вскрикнула она. — Где ты был все эти дни? Я переживала, думала, что с тобой что-то случилось! Как ты мог так себя вести, просто исчезнуть?! Чимин опустил взгляд, чувствуя, как внутреннее напряжение превращается в густое, тяжёлое комковатое чувство. Он не мог ничего сказать, лишь пытался сдержать дрожь в руках. — Я не спала ночами, думала обо всём, представляла худшее… А ты сбежал как будто нам всё равно! Хотелось воскликнуть, а разве не всё равно? Но Чимин сдержал себя. Комната наполнилась её резким дыханием, стуком ног по полу, лёгким звоном посуды, стоящей на полках. Чимин чувствовал, как внутри него нарастает страх. Он пытался найти слова, но голос застрял в горле. Сонхи глубоко вздохнула, глаза её блестели от смеси усталости и раздражения: — Ты знаешь, что отец в ярости, Чимин? — её голос слегка дрогнул. — Твой побег усугубил всё! Он уже и так был зол из-за твоего поведения дома, а теперь… теперь он не знает, что с тобой делать. Она снова подошла ближе, опустила руку на его плечо, но сила её прикосновения была больше укором, чем утешением. — Ты даже не представляешь, сколько нервов мы потратили, переживая за тебя. Ты думал о том, как это отражается на нас? — продолжала она, взгляд её пронизывал насквозь, — Мы любим тебя, Чимин, но своими поступками ты ставишь нас в такие ситуации… Твой побег сделал всё только хуже, вместо того чтобы решить проблемы. Чимин опустил голову, ощущая, как внутри растёт чувство вины и тяжесть на груди. Он понимал, что слова матери были справедливыми, но в его сердце всё ещё оставалась странная смесь страха и неудержимого желания быть свободным. — Я… я просто… — начал было он, но слова застряли. Мать лишь тяжело вздохнула, отступая на шаг, будто давая ему возможность собраться, но её глаза не отпускали его, продолжая следить за каждым движением сына.  — Ладно, хватит разговоров. Идём завтракать, а разговор с отцом оставим на потом. Она мягко подтолкнула его к столу, где уже был накрыт утренний завтрак, а солнечные лучи осторожно пробивались сквозь шторы, добавляя комнате спокойствия, которого так не хватало вчера. Чимин быстро объяснил, что на самом деле всё прошло спокойно: что он жил у Чонгука, что ничего страшного не произошло и что друг о нём заботился. Конечно, приврал. Но матери точно не обязательно знать всё. Да и он не хотел делиться с ней ничем, хоть и сейчас ощущал мнимый комфорт.

***

— Чимин, — начал отец, голос резкий, словно холодный порыв ветра, — Ты вообще понимаешь, что наделал? Сбежал из дома ночью, без предупреждения! Игнорировал всех и вся! Ты знаешь, как это выглядело со стороны? Ты просто поставил меня и твою мать в полный позор! Чимин почувствовал, как внутренняя тревога пытается поглотить его, как знакомая привычка подчиняться тянет назад, но что-то внутри требовало иного. Он сделал шаг вперёд, голос слегка дрожал, но был твёрд: — Я понимаю, что вы злились и переживали, — сказал он тихо, стараясь сохранять ровный тон. — Но вы никогда не спрашивали, чего хочу я. Я тоже имею право выбирать, что делать и куда идти. Я не всегда должен жить только по вашим правилам. Отец нахмурился, глаза сузились, будто пытались пробить защитный слой в словах сына: — Ты что, думаешь, что можешь так просто поступать и тебе всё сойдёт с рук? Ты ребёнок! Просто сопляк! Тебе не хватает опыта, ты не понимаешь, чем такие поступки могут обернуться! Чимин вдохнул глубоко, сердце колотилось, но он продолжал: — Может быть, я и ребёнок в ваших глазах, но для меня это не оправдание. Мне тяжело следовать всем вашим правилам. Я не могу просто жить так, как вы решаете за меня. Отец встал, лицо покраснело от гнева, его голос стал ещё громче: — И кто же будет отвечать за тебя, если что-то случится?! Разве ты понимаешь, какую ответственность берёшь на себя? — Я беру ответственность за свои поступки, — сказал Чимин, чувствуя необычное прилив силы и уверенности. — И я не могу оставаться в ситуации, где всё решают за меня. Мне нужно учиться жить и принимать решения самостоятельно. В комнате повисла тишина. Отец судорожно дышал, его глаза блестели смесью гнева, шока и, возможно, растерянности. Чимин ощутил, как внутри него загорается что-то новое, ощущение силы, впервые в жизни не скрытой под страхом. — Ты по-прежнему считаешь, что можешь игнорировать мои правила? — прохрипел отец, поднимая руку. Чимин кивнул, держа взгляд: — Я считаю, что могу и буду выбирать для себя. И я понимаю последствия своих действий. Но это моё право. Отец замолчал, словно ударившись о невидимую стену, и его губы дрогнули.  Затем он резко схватил телефон Чимина, достав его из кармана пиджака, который забрал неделю назад, и, не говоря ни слова, бросил его об мраморный кафель на полу в зале. Экран треснул, но Чимин почувствовал странное облегчение, вместе с треском телефона словно развеялась часть старого страха. — Вот — сказал отец наконец, сжимая кулаки, — пользуйся благами взрослой жизни. Но помни: без моих денег ты никто. Чимин поднял телефон, посмотрел на него и на уходящего отца, ощущая новую грань свободы.

***

С тех пор, как произошёл их последний громкий разговор, отец Чимина не пытался вновь вступать с ним в диалог. Его присутствие в доме оставалось, как прежде, но слова больше не сыпались в зал с угрозами и указаниями, пространство для Чимина вдруг стало шире, как будто стены наконец отпустили тяжесть постоянного контроля. Он мог ходить по дому, думать, выбирать и дышать свободно, и эта свобода ощущалась почти болезненно остро: столько лет её лишён, а теперь: вот она, реальная, осязаемая, и никто не препятствует шагам. И именно в эти дни снова стал приходить Чонгук. Он связался с Чимином через стационарный домашний телефон, заранее договорившись о визите, и теперь они лежали рядом на кровати. Чонгук говорил непринуждённо, почти мечтательно, о своём времени с Тэхеном, о том, как весело и свободно они проводят часы вместе, как забавно и дерзко Тэхен шутит, как легко и непринуждённо он сам чувствует себя рядом с ним. Какой замечательный у них ежедневный секс. Чимин слушал, позволяя себе растворяться в каждой детали, в каждом описании. Он видел глазами воображения их разговоры, смех, движение, слышал гитарные риффы и барабанные ритмы, которые как бы вплетались в разговор Чонгука. Его собственное сердце то сжималось, то раскрывало грудь от эмоций, которые трудно было назвать одним словом. А потом им и вовсе было разрешено встретиться на территории дома Чимина. — Эх, Чимин расскажешь мне, как у тебя было с Юнги? В ту ночь, после клуба, имею ввиду ночёвку. Ну ты понял.  Чимин чуть напрягся, но потом кивнул, чуть улыбаясь сквозь неловкость. — Всё… было нормально. Он позаботился обо мне. Не было ничего страшного. Просто… странно, в первый раз оказаться у кого-то дома. Тем более у Юнги.  Чонгук внимательно смотрел на него, словно пытался прочесть каждый нюанс эмоций: — Он понравился тебе? — добавил он осторожно, слегка флиртующим тоном, но с искренним интересом. Чимин опустил глаза, смущённо теребя рукава спортивного костюма: — Не знаю… Наверное, да. Он особенный. Чонгук улыбнулся, словно удовлетворённый тем, что узнал маленький фрагмент: — Я рад, что мы доверили тебя ему, ха-ха. Чимин кивнул, не отводя взгляда, и в его голове снова всплыл образ Юнги — строгий и нежный одновременно, пианист в оркестре и дерзкий парень из бара. — А ты… — продолжил Чонгук мягко, — как себя чувствовал, когда остался один с ним? — вот уж этот проницательный Чонгук, ничего от него не скрыть. Чимин вздохнул, пропуская воспоминания через себя: — Странно… — признался он тихо. — И тревожно и удобно. Я впервые так спокойно себя чувствовал рядом с кем-то, кого едва знаю. Не знаю, Чонгук, это сложно, я не смогу описать. — Ладно-ладно, не достаю. Просто интересно, знаешь. Я погрузился в этот...гейский опыт и мне хочется делиться, знаешь, побольше поговорить. Чимина очень смутило слово гейский. Он в целом пугался признавать это, тем более говорить вслух. К сожалению, он ничем не можем помочь своему лучшему другу. «Гейского» опыта, у него пока что, кроме мастурбации на чужие фото и знакомый образ, не было. Пак заметно стушевался, смутился. Перевёл тему, пока что он не был готов рассказывать о своём опыте и переживаниях. О том, как часто он представляет Юнги. Страшно часто. Мысли о нем съели всю остальную жизнь: учеба, семья, друг, всё стало не важно. Он погряз в этих мыслях словно кот, застрявший на льду.

***

Чимин слушал мать с некоторой растерянностью и тихим восторгом одновременно. В течение его недельного отсутствия у матери выработалась новая привычка: каждую теперь субботу ровно в шесть вечера она будет приглашать к себе домой тот самый оркестр, где Юнги играл на пианино. Она так решила.  — Завтра будет снова то же, что в прошлую пятницу — сказала она, улыбаясь с оттенком гордости. — Музыканты приедут, тот самый оркестр. Ох, как же они играют! Для Чимина эти слова прозвучали почти как пророчество. В его голове снова возник образ Юнги за роялем, строгий и сдержанный на сцене, совершенно другой, чем тот, кого он видел в баре. Он ощутил одновременно трепет и волнение, предвкушение встречи с тем самым человеком, которого мысли о котором не давали ему покоя уже несколько недель. Каждая деталь предстоящей встречи казалась ему яркой: костюм Юнги, аккуратные руки над клавишами, спокойная концентрация на музыке, мягкий взгляд, который, возможно, однажды встретится с его глазами. Чимин медленно поднялся по лестнице, едва удерживая в себе волнение и нервозность. В душе он будто снова ощущал себя подростком, который впервые собирается на важное мероприятие, хотя теперь ему уже было гораздо больше лет.  Комната, родная и знакомая, встретила его теплыми стенами и уютной тишиной. Он ощущал, что здесь никто не сможет нарушить его пространство. Он открыл шкаф и начал выбирать наряд. Обычно его одежда была удобной, строгой, слегка вычурной. Но сегодня он хотел иначе, Чимин хотел произвести впечатление на Юнги, показать, что может быть ярким, заметным, уверенным. Перебирая рубашки и брюки, он остановился на том, что сочетало строгость и легкую дерзость: идеально выглаженная розовая хлопковая рубашка, слегка свободные светлые брюки, аккуратно подобранные туфли начищенные до блеска. Взял ожерелье, несколько колец. Всё было так, как он сам мечтал носить, но почти никогда не решался. Ilya Beshevli - Show Waltz Собираясь, он обвел взглядом комнату: аккуратно сложенные книги на полках, старый рояль в углу, картина на стене. Эта комната, его пространство, позволял ему быть собой. Чимин надел выбранный наряд, поправил воротник, застегнул пуговицы, и впервые за долгое время почувствовал прилив уверенности. Он хотел быть замеченным, и не просто замеченным, хотел, чтобы Юнги видел его именно таким, каким он хотел ему показаться.  Комната для гостей ещё не была полностью готова: на столах стояли нерасставленные свечи, а домашние помощники тихо переговаривались, обсуждая, что ещё нужно принести. Он опустился на один из стульев, аккуратно отодвинутых к стене, и почувствовал, как дрожь внутри становится отчётливее. Не сильная, тонкая, едва заметная, но настойчивая. Неприятно знакомая. Чимин закрыл глаза, пытаясь вернуться к тем обрывкам сна, которые ещё брезжили где-то в глубине памяти. Там было что-то… тёмное. Не страшное, скорее пустое. Будто он стоял посреди большого, серого пространства, и кто-то уходил от него, медленно, не оборачиваясь. Он звал, кажется. Или хотел позвать. Но голос застревал, а силуэт всё отдалялся, растворяясь. Он попытался напрячь память, но чем сильнее старался, тем более туманным становилось всё. Осталась только эмоция: странное чувство брошенности, холода на месте, где должно быть тепло. — Чимин, у вас всё в порядке? — мелькнул тихий голос где-то сбоку. Он поднял голову — там одна из помощниц, проходившая мимо с коробкой свечей, бросила на него обеспокоенный взгляд. — Да, всё хорошо, — улыбнулся он почти автоматически. — Просто думаю. Она кивнула и ушла дальше, а Чимин снова остался один. В зале звучал мягкий шорох приготовления, но внутри него было непривычно шумно. Он провёл ладонью по колену, вспоминая свой образ на вечер, тот, что ещё вчера сложил на стул, а теперь уже он красовался на теле Чимина. Розовая рубашка, нежная, почти воздушная. Светлые джинсы, идеально сидящие, подчёркивающие фигуру. Лаковые туфли в меру строгие, в меру игривые. И несколько аксессуаров: тонкая цепочка, кольцо, браслет, который он выбирал дольше всего. Он действительно старался. Слишком сильно? Чимин сжал пальцы. «Мне просто хочется выглядеть красиво. Как обычно. Это нормально». Но в груди что-то возражало. Он готовился не просто к выступлению, он готовился увидеть Юнги. И это делало всё слишком живым, слишком чувствительным. Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. Вечер ещё впереди. Юнги появится позже. И всё будет хорошо, наверное. Но ощущение, что кто-то в его сне уходил, возвращалось снова и снова, становясь неприятной тенью за спиной. Ожидание тянулось мучительно долго, куда дольше, чем эти какие-то два часа, отделявшие Чимина от прихода оркестра. Время будто растягивалось, словно упругое, тугое полотно, и каждая минута царапала изнутри беспокойством. Он ходил по дому кругами, то машинально трогая края подоконника, то снова возвращаясь к стульям. Стоило ему закрыть глаза, а перед ним снова вставал тот вечер, среда. И та нелепость, которой он оборвал разговор. Тот маленький, позорный побег, внезапный, необдуманный, почти детский. Опять сбегает. Он просто не выдержал. Не выдержал его спокойствия, его внимательного взгляда, этих коротких пауз, в которых Чимин слышал слишком много. Теперь воспоминание об этом обжигало. Стыдно, неловко, глупо и вместе с тем всё ещё тянет. Так сильно, что в груди будто пружина, скрученная до последнего витка. Он вспоминал, как Юнги смотрел на него, ровно, прямолинейно, как будто видел чуть глубже, чем стоило бы. И от этого хотелось либо спрятаться куда-нибудь в темный угол, либо наоборот. Вернуться в тот самый вечер, встать рядом, вдохнуть его уже знакомый запах и холодного воздуха и просто сказать: “Скажи всё, что думаешь" Теперь он снова увидит эти черные глаза, глубокие, спокойные, немного усталые. Снова услышит его. Снова узнает, что он скажет или что промолчит. И от этого ожидание становилось почти невыносимым. Чимин не знал, что его ждёт, но знал одно: ему слишком хочется снова быть рядом. Хоть на секунду. Хоть в короткой реплике между настройкой интрументов. Хоть в одном взгляде. Он вздохнул, посмотрел на входную дверь и сердце кольнуло нетерпением. Юнги придёт. Скоро. Очень скоро. Почему я тогда убежал? Из-за его взгляда? Потому что он слишком внимательный? Или потому что мне слишком страшно в нём утонуть? Он провёл рукой по волосам, отступил от окна, потом снова вернулся. Ему хотелось бы быть спокойнее. Холоднее. Хоть наполовину таким, как Юнги. Но ожидание разъедало, как тонкий лед под ногами. Звук подъезжающего автомобиля пришёл не сразу, сначала лёгкая вибрация в полу, потом далёкое урчание мотора, и лишь затем мягкий скрип тормозов на гравии у ворот. Чимин вдохнул поглубже. Вот и всё. Он выглянул: на этот раз лимузин был короче прежнего, заметно меньше музыкантов. Вместо толпы нарядных, громких дам и их супругов из гостей были лишь две подруги матери, спокойные, степенные, в строгих пальто. Их мужья выбрались следом, не спеша, обсуждая что-то приглушёнными голосами. Дверца чёрного лимузина снова распахнулась, и знакомая группа оркестрантов начала появляться по одному. Скрипки в футлярах, саксофонисты в тёмных пальто, осторожные шаги по каменным плитам. И вот — он. Юнги шагнул из машины последним из своей секции, придерживая футляр с виолончелью для своей коллеги. На нём было простое чёрное пальто, под которым угадывался чёрный строгий костюм, а волосы чуть растрёпаны, будто он только что снял капюшон. Он поднял взгляд, тот спокойный, прямой. Потом он заметил Чимина у входа. Едва уловимое, крошечное движение уголков губ. Не улыбка, а простое приветствие без слов. У Чимина внутри всё мгновенно сжалось и расширилось одновременно. Словно сердце сделало лишний, неловкий удар. Чимин выдержал взгляд Юнги всего пару секунд и даже этого оказалось слишком много. Что-то горячее, неловкое, почти обжигающее поднялось в груди, и он первым опустил глаза. Сделал неровный вдох. И будто кто-то толкнул его в спину, развернулся и быстро пошёл обратно в дом. Ещё одно бегство. Он почти проскользнул по мраморному полу, вошёл в гостиную и опустился на диван, словно проваливаясь сквозь мягкие подушки. Рука сама потянулась к подносу с напитками рядом, пальцы дрожали, когда он взял фужер. Шампанское было ещё ледяным, пузырьки кололи горло, но это хоть немного возвращало дыхание на место. Он сидел, прижав локоть к подлокотнику, стараясь успокоиться. Но стоило закрыть глаза, как перед ним снова всплывал тот взгляд, ровный, внимательный, будто честный до невозможности. Почему же так сложно на него смотреть? Тем временем в прихожей слышались голоса: подруг матери приветствуют хозяева дома, мужья обсуждают погоду. Потом мягкое эхо, когда домработник проводит оркестр в концертный зал. Глухие звуки футляров, лёгкий шум тканевых чехлов, деревянные ножки стульев, ставящиеся под полукруг. Юнги проходил между рядами стульев, спокойный, собранный, будто весь шум вокруг скользил мимо. Он открыл крышку рояля, движение лёгкое, уверенное, почти интимное. Чёрный лак крышки блеснул в свете люстр, отражая его профиль. Юнги слегка наклонился вперёд, проводя бесшумно пальцами по клавишам, как если бы приветствовал инструмент прикосновением. Было что-то почти трогательное в том, как аккуратно он это делал, без показной торжественности, но с уважением, которое чувствовалось в каждом жесте. Спина прямая, плечи расслаблены, пальцы зависли над белыми клавишами, словно над гладкой водой. И на секунду показалось, что тишина в комнате стала гуще, глубже, будто сам дом сделал вдох. Чимин замер на диване, сжимая бокал. И думал только одно: Как же красиво он играет ещё до того, как прикоснётся к музыке. В гостиную вошёл дирижёр уверенной походкой, с тем особым спокойствием человека, который привык держать в руках целый мир звуков. Он остановился перед оркестром, поправил манжеты, бросил короткий взгляд на музыкантов, и те сразу выпрямились, собираясь в единое дыхание. Мама Чимина уже поднималась из кресла в идеальном, выверенном жесте хозяйки дома. — Дорогие, прошу, — её голос, мягкий и тёплый, легко перекрыл негромкий шум. — Пожалуйста, рассаживайтесь. Музыканты готовы начать. Подруги матери с улыбками прошли к диванам: их мужья к креслам рядом. Кто-то тихо рассмеялся, кто-то сказал «какая красота», и сразу к ним протянулись бокалы, наполненные дорогим шампанским и вином, светившимся рубиновыми отблесками. Гости брали напитки, пробовали осторожные глотки, обсуждали аромат, касались ножками бокалов крошечных столиков. Наблюдать за этой светской суетой было вполне успокаивающе. И Чимин, сам того не желая, немного отвлёкся. Отводя взгляд от рояля, он вдруг заметил, что его руки перестали дрожать. Сцена вокруг, мягкое освещение, шелест вечерних платьев, тихие фразы, звонкие смеющиеся вздохи, создавали ощущение привычной, почти домашней церемонии. И среди всего этого он будто растворился, стал частью окружения, а не узлом нервов, затянутым вокруг одной фигуры у рояля. Он поправил подушку под собой, сделал небольшой глоток шампанского. Вкус был ярким, холодным: пузырьки приятно ударили по небу. Это помогло ещё немного прийти в себя.             Beethoven: Violin Sonata No. 9                       in A Major, Op 47 Скрипач поднял смычок, и первые ноты прозвучали легко, солнечно, как будто комнату наполнял прозрачный воздух. Это была скрипка, лёгкая, певучая, с плавными переливами, которые сразу притягивали внимание, но не перебивали тишину. Через несколько тактов к мелодии присоединился рояль. Юнги аккуратно опустил пальцы на клавиши, добавляя мягкие гармонии, поддерживая скрипку, создавая диалог. Рояль не заглушал её, а словно обрамлял, усиливая теплоту и глубину звучания. Чимин сидел, замерев, наблюдая за каждым движением рук Юнги, за каждым касанием клавиш, за тем, как музыка будто растёт из самого воздуха между ними. Чимин чувствовал, как мурашки бегут по спине, и сердце бьётся слишком быстро, а мысли разбегаются, превращаясь в вихрь: красота, тревога, восторг, ожидание... всё перемешалось. Он ловил каждый изгиб мелодии, каждое падение ноты, и казалось, что каждая из них, это маленькое послание Юнги прямо ему. На пятой минуте исполнения что-то изменилось. Юнги поднял глаза. Играя, он смотрел прямо на Чимина. Не взглядывая краем, не случайно, а смотрел, не отрываясь. В этот момент мир вокруг словно сжалился до одного дыхания: только они, скрипка, рояль и пространство между ними, наполненное музыкой и напряжением. Чимин не мог отвести взгляд. Сердце застучало громче, разум почти замер. Казалось, что каждая нота теперь касается его кожи, трогает прямо душу, и ничего больше вокруг не существовало. Рука с бокалом слегка дрожала, но Чимин не мог сделать ни шага, ни взгляда в сторону. Всё его внимание полностью захватила эта музыка, этот взгляд, этот момент, который казался вечностью. И в этом звуковом торнадо он понял, что никогда раньше не чувствовал ничего подобного , не от музыки, не от кого-либо. Взгляд прервался. Юнги снова сосредоточился на клавишах, но удар по нервам Чимина уже произошёл, будто молния, оставившая после себя пульсирующее тепло. Сердце, горячее и немного дрожащее, словно готовое выскочить наружу, и разум, который пытался оправдать всё, музыку, бокал, смущение, уже не справлялся. Шампанское усиливало ощущения: пузырьки на языке, лёгкая горечь и сладость, лёгкость в теле и одновременно тяжесть от напряжения, которое он не мог отпустить. Каждый звук рояля, каждый перелив скрипки сейчас казались одновременно интимными и ошеломляюще красивыми, будто сам воздух вокруг дрожал вместе с ним. Чимин прикрыл глаза, не в силах больше удерживать взгляд на Юнги. Он просто сидел на диване, позволяя музыке, алкоголю и вихрю чувств проникать в каждую клетку. Мурашки по спине, горячие щёки, дрожащие руки, это всё слилось в этом опьяняющем ощущении. Чимин провёл полчаса в глубокой, почти медитативной задумчивости. Он сидел на диване, бокал ещё и ещё раз наполнялся шампанским и позволял музыке окутывать себя полностью. Скрипка, рояль, звуки духовых, сливалось в единую волну, которая мягко катилось через пространство комнаты, через стены, через него самого. В это время он словно исчезал из реальности: гости тихо обсуждали вежливые темы, дирижёр кивками и жестами направлял оркестр, но Чимин больше не замечал ничего, кроме музыки.  Каждая мелодия, будь то Моцарт, Бетховен или Шуберт, становилась не просто звуком, а живым существом, которое гладило его душу, шептало, трогало, заставляло сердце то замирать, то разгораться. Он чувствовал, как лёгкая головокружительная эйфория от шампанского переплетается с физическим откликом на музыку: мурашки по спине, лёгкая дрожь в пальцах, тепло в груди, которое разливается и не кончается. Всё было одновременно и возбуждающе, и безопасно и невероятно красиво. И в течение этих минут хоть взгляд и пытался невольно искать Юнги, хоть мысли иногда, точнее очень часто, возвращались к нему, но зрительного контакта больше не было. Юнги сосредоточился на рояле, и Чимин не осмеливался часто смотреть, но музыка словно говорила за него, рассказывала всё, что он не решался выразить словами. Он наслаждался каждым аккордом, каждым переливом скрипки, каждым шорохом смычка по струне. Музыка наполняла комнату, воздух и даже пространство между людьми. Она была насыщена и роскошна, как дорогой парфюм, и Чимин погружался в неё полностью, почти теряя чувство времени. В один момент, словно внезапный холодный порыв ветра, к Чимину подкралось страшное осознание: прошло уже больше получаса. Он почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Музыка всё ещё звучала, роскошная, насыщенная, пленяющая, но мысль о том, что всё это скоро закончится, будто ударила по груди. Оркестр почти всегда уходил слишком быстро, оставляя после себя пустоту, тишину и ощущение, что весь этот мир, наполненный музыкой и взглядом Юнги, растворится в мгновение. Он попытался задержать дыхание, сжимая бокал в руках. Ещё несколько тактов и эти звуки исчезнут. Ещё несколько мгновений и он не услышит рояль Юнги, не почувствует трепетной вибрации смычка скрипки. И этот короткий, но такой полный мир, где он был одновременно зрителем и участником, будет только воспоминанием. Внезапно комната наполнилась другим ощущением: настороженности, лёгкой паники, странного отчаяния. Опьянение от музыки и шампанского всё ещё было с ним, но теперь оно смешалось с осознанием неизбежного конца. Он посмотрел на Юнги. Тот всё ещё сидел за роялем, сосредоточенный, руки мягко скользили по клавишам, но Чимин знал: вот-вот последний аккорд, и этот мир исчезнет. Музыка стихла. Оркестр с дирижер плавно поклонились слушателям, начиная расходиться по своим делам, что-то обговаривая друг с другом. И тут он услышал знакомый, спокойный голос Юнги где-то слева от себя. — Пак Сонхи, простите, где у вас уборная? — он обращался к матери Чимина. Отец уже общался с другими мужчинами около кресел. Тон такой же ровный, спокойный, как всегда, но в нём была лёгкая нерешительность, которую Чимин ловил мгновенно. Вот зато у него мелькнула смелая мысль. Алкоголь давал лёгкость, наглость и тепло одновременно. Он поднялся, почти на автомате, и стал следовать за Юнги. Тот медленно плёлся к двери коридора, слегка скользя взглядом по гостям, но полностью сосредоточенный на задаче. Чимин держался на небольшом расстоянии, тихо, почти незаметно. Он ловил каждое движение Юнги: как пальцы слегка сгибаются, когда он держит дверцу рояля, как плечи расслаблены, спина прямая, походка мягкая и уверенная. Чимин ощущал, как смелость растёт с каждым шагом: теперь он почти наверняка мог догнать его, почти мог сделать что-то, что давно таилось внутри, но что не решался проявить. Чимин остановился у двери. Дыхание замедлилось, но сердце билось слишком громко, словно само знало, что сейчас решается что-то важное. Он позволил себе ещё мгновение, просто наблюдать, слышать шаги Юнги, ощущать вибрацию его присутствия за дверью. Наконец, он сделал шаг вперёд и осторожно вошёл за ним в уборную. Свет был мягким, почти тёплым, отражаясь в зеркальной поверхности над раковиной. В помещении пахло свежестью, но среди этого аромата чувствовалось ещё что-то знакомое и одновременно тревожное. Юнги стоял возле зеркала. Он слегка наклонился, поправляя что-то на лице или волосах, возможно, ладонью скользнул по челке, возможно, поправлял воротник.  Чимин не мог разглядеть точно, но видел напряжение в движениях, где пальцы слегка дрожали, плечи были собраны, а взгляд в зеркале был задумчивым. Мысли Юнги были где-то далеко, возможно, в звуках концерта, в заботах о гостях, в мелочах, которые никто больше не замечал. И вдруг он почувствовал движение в пространстве позади себя.  Сначала это было едва уловимое ощущение, лёгкое присутствие, тень. Юнги напрягся, но не обернулся сразу, словно внутренний голос предупреждал:  «Что-то меняется вокруг». И потом, медленно, почти будто в замедленной киноплёнке, он поднял глаза и обернулся. Перед дверью стоял Чимин. Точно так же тихо, слегка шатаясь на ногах, с дрожью, которая не могла скрыть одновременно внутреннего волнения и смелости. Его глаза были широко раскрыты, взгляд полон смеси тревоги, желания и того лёгкого опьянения, которое делало его одновременно решительным и уязвимым. Юнги застыл на мгновение. Мир вокруг словно исчез. Лёгкий запах чужого парфюма, мягкий свет, наряд и взгляд Чимина. Чимин сделал ещё один маленький шаг вперёд, и расстояние между ними сократилось на едва заметный сантиметр, но казалось непреодолимым. Его дыхание стало чуть громче. Юнги смотрел на него, сначала удивлённо, потом с лёгким напряжением, потом с той тихой, глубокой заинтересованностью, которую он редко позволял себе показывать. Его взгляд задержался на Чимине, словно пытаясь прочесть мысли, понять намерения, почувствовать эмоции. И в этой паузе, когда ничего не двигалось, кроме учащённого дыхания обоих, казалось, что весь мир сузился до двух фигур, стоящих в роскошной купальне, одного взгляда и одного мгновения, в котором могло произойти что угодно. Чимин почти не мог отвести глаз, ощущая каждый вздох Юнги, каждое дрожание его пальцев, каждый нюанс выражения лица.  Всё внутри него кричало, что пора действовать, что этот миг не повторится. Он сделал шаг вперёд, осторожный, почти неуверенный. Чимин не знает, какой черт на него нашел, когда рука сама поднялась, словно ведомая инстинктом, и его пальцы коснулись шеи Юнги. Прикосновение было лёгким, едва ощутимым, но оно разбудило напряжение в воздухе, словно электрический разряд. Юнги не отдернулся. Он слегка наклонил в своей манере голову, зрачки его расширились, и в них Чимин увидел отражение своего собственного волнения.  Сердце забилось ещё быстрее. Чимин приблизился ближе, почти на расстояние дыхания. Его пальцы скользнули по руке Юнги, плечо стало теплее, ближе, и он почувствовал, что время замерло.  Каждая секунда тянулась бесконечно, музыка воспоминаний концерта всё ещё звучала внутри, смешиваясь со звуками их собственных сердец. И наконец Юнги наклонился первым, измученный ожиданием. Лёгкий, осторожный, почти робкий поцелуй — сначала касание губ, мягкое и трепетное, как шёпот, как обещание. Бабочки в животе взорвались сильнее, дыхание смешалось, и мир вокруг исчез совсем. Чимин замер, но не отстранился. Отвечал, он же дал добро на это. Их лбы почти коснулись, дыхание смешалось, пальцы переплелись внизу, среди ткани костюма и рубашки, а поцелуй стал чуть увереннее, чуть глубже, сохраняя при этом всю нежность момента. Чимин почувствовал каждое мгновение. Мир снаружи больше не существовал , только они, лёгкий свет, отражения в зеркале и та музыка, что продолжала звучать в его голове, словно их личная симфония. Когда губы коснулись Чиминовых, что-то внутри Юнги защёлкнуло и развернулось, как будто десятки лет ожидания и сдерживаемой близости нашли выход одновременно. Его ноги неожиданно подкосились. Руки непроизвольно подрагивали. Вдохи стали резкими, прерывистыми, а лёгкие будто обжигало, каждый вдох давался с усилием, но Юнги не останавливался. Он не мог. Что-то внутри требовало продолжения, этого почти опасного, чарующего контакта. Внутреннее напряжение смешалось с волнением: мурашки пробежали по шее, по плечам, спина затвердела от волнения. Каждое касание Чимина отзывалось в нём как удар электричества, как вибрация, которая заполняла тело целиком. Его разум пытался анализировать, что происходит, но тело не слушалось. Всё стало слишком реальным, слишком близким, слишком мощным. И в этой суматохе чувств и физиологических откликов Юнги оставался там, не отстраняясь, позволяя поцелую быть, позволяя мгновению прожить его полностью, несмотря на тяжесть дыхания и дрожь в руках. Он ощущал, что сердце бьётся с какой-то новой силой, кровь бурлит, а каждая клетка тянется к Чимину, к его теплу, к этому почти запретному контакту. И в этом сумбуре эмоций и телесных ощущений он понял: остановиться сейчас невозможно, потому что всё внутри требует быть здесь, в этом моменте, с этим человеком, здесь и сейчас.                Ilya Beshevli - Compassion  Поцелуй стал глубже. Дыхание Чимина и Юнги смешалось, ритм сердец ускорился, тело Юнги почти тянулось к нему, руки дрожали, пальцы невольно переплетались. Талантливые руки соединились вокруг талии Чимина. Бабочки в его животе  разлетелись вихрем, каждая клетка вибрировала от напряжения, опьянения, желания. Юнги стал ещё ближе, словно желая раствориться в этом мгновении, а Чимин чувствовал, как тело тянется к нему, сердце сжимается, дыхание прерывистое, дрожь по спине и плечам становится почти невыносимой. Его ладони дрожали, пальцы цеплялись за одежду Юнги, будто боясь потерять этот миг. И вдруг внезапно, почти болезненно Чимин резко отстранился. Его глаза широко раскрылись, дыхание участилось, руки дрожали, не находя места. Сердце билось как сумасшедшее, но разум снова включился. Он понял: так нельзя. Слишком много эмоций, слишком быстро, слишком близко. Он почувствовал прилив смущения, стыда и внутренней тревоги, смешанных с тем самым желанием, которое только что разгорало всё внутри. Но теперь стало ясно, что он не может позволить себе полностью поддаться порыву. Юнги замер, слегка удивлённый, но взгляд оставался мягким, терпеливым, почти понимающим.  Чимин почувствовал, как внутри него смешались облегчение и лёгкая боль от отступления. Очередного. Всё, что только что бурлило, осталось в воздухе, между ними, как невысказанное обещание. — Извини… — тихо прошептал Чимин, голос его чуть дрожал. Он не знал, как объяснить себя, как оправдать этот внезапный порыв и столь же внезапную остановку. Но внутри него уже возникло понимание: этот момент, хотя и прерванный, оставил след, который уже никогда не исчезнет. Чимин вылетел из санузла, словно на крыльях, но крылья эти были столь тяжёлыми от эмоций. Каждым шагом он бежал, не замечая пола под ногами, света, только стремление скрыться от себя самого, от того, что только что произошло. В горле подступили слёзы, острые, жгучие, будто пытались прорваться наружу, но он сдерживал их зубами стиснутыми, губы дрожали. Каждый вздох был прерывистым, почти болезненным, будто лёгкие пытались успеть за бешено колотящимся сердцем. Он взлетел по лестнице на второй этаж, сердце стучало так громко, что казалось, его слышно во всём доме. Руки цеплялись за перила, ноги почти не слушались, и всё внутри: жар, дрожь, страх, опьянение эмоциями, казалось что это вот-вот разорвёт его. Войдя в свою комнату, он с силой захлопнул дверь. Тёплый пол и знакомая обстановка не успокаивали, теперь всё пространство казалось тесным, давящим, замкнутым, отражая его внутренний шторм. Он опустился на пол, спиной к двери, голову уткнул в колени. Пальцы дрожали, сердце билось в груди как молот, дыхание стало крупным, прерывистым. Он прижал руку к рту, стараясь глушить рыдания, которые вырывались из него, как вода через преграду. Слёзы, наконец, прорвались, катясь по щекам горячими струями, оставляя после себя жгучий след, будто сжигая внутреннее напряжение. — Не могу… — шептал он себе сквозь дрожь, — не могу… Каждая клетка его тела дрожала от боли и восторга, от смятения и страха. Слёзы лились всё сильнее, руки сжимали волосы, пытаясь удержать себя, но тело трясло, и стон вырывался, еле сдерживаемый. В комнате было тихо, но в голове ревело: звук поцелуя, взгляд Юнги, дыхание, всё это сжалось в одну невыносимую точку. Он дрожал, глотал воздух, пытаясь успокоиться, но это было невозможно. Это был катарсис: болезненный, душераздирающий. Он плакал не только от того, что произошло, но и от того, что нельзя было отпустить этот момент, от того, как сильно он всё ещё хотел Юнги, но понимал, что сейчас нужно остановиться. Слёзы медленно сменялись дрожью, дрожь, тяжёлым дыханием, дыхание горячей болью в груди. Чимин прижал голову к коленям, пытаясь хоть чуть-чуть обрести себя, ощущая, как сердце постепенно замедляет бешеный ритм, но память о поцелуе, о близости, о встрече с Юнги оставалась внутри, как шрам, тёплый и болезненный одновременно. Юнги вышел из санузла чужого дома, тихо, почти робко попрощался с гостями, едва слышно, кивнув, и направился на улицу, вызывать такси, уезжая раньше, чем остальные. В салоне такси он молчал. Внутри словно разорвалась плотная плотина эмоций. Сердце стучало бешено, дыхание стало тяжёлым, руки непроизвольно сжимали сиденье, пальцы белели от напряжения. В памяти всплывал каждый звук, каждое движение, каждый взгляд Чимина, и всё это катилось лавиной, оставляя за собой боль, волнение и недосказанность. Когда он наконец вернулся домой, дверь закрылась за ним, и пространство, которое обычно казалось ему тихим и безопасным, вдруг стало тесным, душным, наполненным собственными эмоциями. Юнги с агрессивной решимостью скинул с себя пальто, пиджак, рубашку, вещи разлетелись по полу, как фрагменты его собственной сдержанности, которую он только что потерял. Он остался в комнате один, лицо в руках, спина к стене. Каждое дыхание казалось тяжёлым, словно воздух сам пытался вытолкнуть эмоции наружу. В глазах стояли слёзы, но он не позволял им течь, вместо этого внутренняя энергия сжигала его изнутри, заставляя колени подгибаться, пальцы впиваться в ладони. Он одинок. И это одиночество стало осязаемым, как холодная стена, к которой он прижимается. Был только он и этот внутрений шторм, который невозможно было спрятать, невозможно было унять, невозможно было поделиться. Юнги ощущал тяжесть каждого мгновения: как будто весь мир, вся музыка, каждый взгляд Чимина сосредоточились внутри него, а теперь давили, сжимали, требовали выхода. Он опустился на диван, скрестив руки на коленях, но ощущение пустоты не покидало его. Каждая клетка тела всё ещё горела воспоминанием о поцелуе, лёгком, трепетном, таком долгожданном и одновременно запретном.  Ему хотелось продлить этот миг, растянуть его, удержать, будто только так можно было бы хоть на секунду остановить время. Но Чимин ушёл. Убежал в свою комнату, скрывшись за дверью, оставив Юнги одного среди тихих стен чужого дома, а теперь и среди собственных, родных.  И эта внезапная, резкая пустота ударила сильнее любого физического издевательства. Сердце сжалось, дыхание стало прерывистым. Голова стала адски тяжелой и болезненной. Он почувствовал одиночество, которое знало все его тайные уголки: глубокое, колющее, почти физически ощутимое. Оно обвивало грудь, как холодный металлический обруч, и в нём смешались боль от утраченного мгновения и отчаяние от невозможности вернуть Чимина. Юнги провёл рукой по лицу, пытаясь стереть с него следы эмоций, но внутри всё ещё всё вибрировало: тепло губ Чимина, дрожь пальцев, запах шампанского, лёгкая дрожь его тела в тот миг. Он вновь ощутил себя брошенным, но не только физически, но и эмоционально: тот человек, к которому тянулось всё его сердце последнее время, отступил и Юнги остался один, будто внезапно оказавшись в пустой комнате, где звуки и свет больше не имеют значения. Он вспомнил каждый взгляд Чимина перед уходом, каждую секунду, когда губы каснулись его, и это воспоминание было одновременно сладким и мучительным. Он хотел кричать, чтобы Чимин остался, хотел броситься вслед, но разум подсказывал: нельзя. И эта невозможность, этот запрет делали боль ещё острее. Юнги направился на кухню, пальцы сжимали таблетки, которые раньше казались ему рутиной, а теперь последней ниточкой спасения. Он рассыпал их на стол, стук каждой капсулы звучал ритмично и неумолимо, отражая переворот в его голове. Каждое движение было быстрым, почти судорожным, как будто он пытался убежать от собственных мыслей, от памяти о губах Чимина, от боли, которая сжимала грудную клетку. Он схватил стакан воды и быстро запил таблетки, жадно, без раздумий, почти втягивая их в себя как воздух. Сердце продолжало бешено колотиться, руки дрожали, дыхание стало резким и прерывистым, но паника не отступала. Она была внутри него, обволакивая каждую мысль, каждое ощущение, каждую клетку. В этом отчаянии, Юнги впервые ощутил полное отражение того, что случилось: близость, которую он пережил с Чимином, желание, которое стало болезненно острым, и внезапную пустоту, оставленную уходом другого человека. Он опёрся о стол, чувствуя, как сердце рвётся наружу, а мир сжимается до размеров одной комнаты.  Каждая секунда длилась вечность. Таблетки, вода, дрожь, холод, жгучая пустота внутри, это всё смешалось в единую бурю, которая угрожала захлестнуть его полностью. И в этой буре Юнги осознал, что сдаться, дать волю панике, было одновременно страшно и маняще: мир, в котором он только что жил, исчез, а на его месте осталась только боль, желание и невозможность вернуть тот момент, когда губы Чимина были рядом. Он вспоминал те утренние часы на кухне. Вспоминал как Чимин тихо курил вечером среды, едва касаясь его взглядом, как они вместе улыбались друг другу, как он мог без слов чувствовать его настроение.  В памяти эти моменты были как воздух, лёгкий, полный дыхания и тепла, без которого Юнги не мог дышать. Воспоминание накатывало с такой силой, что казалось, внутри него открылась пустая пропасть, которую мог заполнить только Чимин. Ему нужно было снова услышать шёпот, услышать смех, почувствовать, как пальцы Чимина случайно касаются его руки, как тогда, в среду вечером, когда Юнги подкуривал его сигарету. Он понял: не таблетки, не алкоголь, не музыка, ничего не может заменить этого. Только Чимин. Только он. Дышать им как воздухом, смеяться, говорить, сидеть молча рядом, курить, смотреть на утреннее солнце сквозь окно и ощущать его присутствие как единственное, что держит мир на своих местах. Каждая клетка Юнги требовала этого. Сердце сжималось, грудь жгло пустотой, и одновременно росло отчаянное желание двигаться, искать, не ждать. Он почти почувствовал запах Чимина, лёгкость его шагов, мягкость голоса и это ощущение было настолько острым, что почти причиняло боль.