Losing My Religion

Мартовский рассвет стелился по подоконнику полупрозрачным серебристым дымом. Юнги проснулся раньше обычного, как это с ним порой случалось, будто тело имело собственное понимание времени. Он мгновение лежал неподвижно, слушая, как дом дремлет, как где-то в стенах поселился мягкий холод, смешанный с влажным запахом оттаявшего воздуха.  Потом повернул голову и увидел Чимина. Тот спал в его вещах, уткнувшись носом в угол подушки, словно ждал, что она ответит ему согревшимся теплом. Губы едва заметно шевелились, то ли снился разговор, то ли дыхание прерывало сон.  И снова это тихое сопение, с которым Чимин иногда выдыхал воздух сквозь едва приоткрытые губы. Обычно оно пробирало Юнги до дрожи раздражения — слишком тонкое, слишком повторяющееся. Но сегодня оно казалось обычным и не таким уж раздражающим. Юнги осторожно разжал пальцы, которые ночью сами собой нашли край Чиминовой футболки. Медленно сел, послушал, как тянутся мышцы, будто нехотя признавая факт пробуждения.  Новый месяц начинался не парадом ярких планов, а тихим шагом в весну. Он скользнул взглядом по Чимину ещё раз. Тот тихо всхрапнул. Удивительно, но Юнги улыбнулся. Настоящей, мягкой улыбкой, какую он редко позволял себе в одиночку. — Спи, — тихо сказал он, зная, что тот не услышит. Юнги тихо вышел из комнаты в коридор. Где-то там всё ещё валялся свитер Чимина, но его это не волновало. Куртка висела в шкафу прихожей, слегка смятая, но теплая. Юнги взял ключи, прислушался, дом всё так же дышал ровно и спокойно. Он немного помедлил, одеваясь. Затем вышел из квартиры. Улица встречала его влажным утренним холодом. Воздух был такой, будто им не дышали всю ночь, и сейчас он нетерпеливо ждал первого же вдоха. Тонкий слой тумана висел над асфальтом, словно город не хотел просыпаться. Магазин был недалеко, всего три минуты ходьбы. Юнги не стал надевать наушники, хотя обычно они были щитом от мира. Сегодня он решил выдержать тишину. Но тишина оказалась обманчивой. У автоматических дверей магазина, когда они разъехались в стороны со слишком громким звоном, сердце ударило о ребра чуть сильнее. Он вошёл и ощутил, как что-то густое, тягучее скользнуло под кожу.  Как будто воздух стал вязким, как сироп, и каждое движение давалось усилием. Юнги шагнул к полкам, как вдруг мир вокруг тихо дрогнул, словно внутри магазина прошла едва ощутимая сейсмическая волна. Звуки усилились, шаги по плитке стали громче, чем нужно; чужие голоса распухли до тяжёлых гулких эхо; свет ламп стал слишком белым, режущим. Грудная клетка предательски заболела, сперва тонкой нитью, потом рваным, давящим обручем. Дыхание сорвалось. Воздух будто застрял в горле, оставляя его беспомощно разевать рот, как выброшенную на берег рыбу. Полки начали расплываться не исчезая, но теряя чёткость, словно кто-то перетёр чьи-то границы мягкой стёркой. Он вцепился пальцами в металлическую поверхность стеллажа. Её холод был настоящим, единственное, что не дрожало. Но внутри было слишком тесно, сердце металось слишком быстро, а ребра будто сжались стальными пальцами. Кто-то прошёл мимо, бросив беглый взгляд. Они ничего не заметили, ну конечно. Юнги умел выглядеть нормально, даже когда внутри все стены рушились. Звуки стали глухими, словно он погрузился под воду. Только пульс ощущался отчётливо, быстрый, отчаянный, ритмичный, как стук костяшек по двери. Он попытался сделать глубокий вдох, но лёгкие упёрлись в невидимую стену. Боль в груди стала расползаться, как разлившееся чернила. Опустил голову, стиснул пальцы в кулак. Не чувствуя ног, не чувствуя пространства. Мир дышал слишком громко. А он слишком тяжело. И всё, что ему оставалось — это ждать, пока волна отступит. Пока дыхание вернётся. Минуты тянулись, будто их растягивали вручную; медленно, болезненно, с сопротивлением. Но постепенно дыхание начало выравниваться. Не сразу, а сперва воздух входил с шероховатостью, будто проходил через узкое горлышко. Потом стал мягче. Грудная клетка всё ещё ныла, но обруч ослабил хватку. Мир собирался обратно, конечно не до конца, но так, что можно было снова стоять. Юнги сделал пару коротких вдохов, на автомате проверив, не смотрит ли на него кто-то. Никто не смотрел. Люди редко видели чужие шрамы, пока те не начинали сверкать неоновой вывеской. Мысль о списке продуктов, который он составил в голове, выветрилась. Наотрез исчезла, оставив в памяти только пустоту. И всё же идти домой с пустыми руками не хотелось: Чимин наверняка проснётся и будет голодным. Он медленно двинулся дальше по магазину, будто пробирался по ледяной воде. Ходить по ровному чистому полу казалось труднее, чем подниматься в гору. Каждый шаг отдавался в коленях. «Берём что-то простое» — велел он себе. Готовить он и в лучшие времена не любил, а сегодня мысль о плите вызывала физическую усталость. Поэтому Юнги направился в сторону стеллажа с молочными продуктами. Подошёл, остановился, и долго смотрел на ряды йогуртов, словно пытался вспомнить, что из этого он вообще ел. Он выбрал первый, что попался под руку. Потом ещё один, фруктовый, яркий, почти детский. На автомате сунул оба в корзинку. Корзинка тихо качнулась, будто вздохнула. Возле печенья он задержался лишь на секунду: взял небольшую пачку, ту, которую Тэхен когда-то хвалил. И ещё одну, свою любимую. Потому что странным образом после панической атаки его тянуло к сладкому, будто организм требовал вознаграждения за попытку не рухнуть. Он прошёл мимо овощей и сразу отвернулся, слишком много выбора, слишком много запахов. Ему хотелось как можно быстрее завершить поход. Взгляд зацепился за небольшую упаковку салата, готового, упакованного, который нужно только открыть. Он взял и её. Дверь квартиры едва щёлкнула, тихо, будто сама решила не тревожить утренний покой. Юнги вошёл внутрь, чувствуя, как ноги всё ещё слегка подрагивают после пережитой панической волны. Воздух дома был другим, мягким, знакомым. Он вдохнул его глубоко, будто возвращаясь с длинного, тяжёлого пути. Пакеты с покупками он поставил на кухонный стол и на секунду опёрся ладонями о столешницу, позволяя себе короткую передышку. Плечи дрожали слабее, чем раньше, но дрожь всё ещё держалась, как эхо ушедшего страхa. В пакете перекатывались простые мелочи: йогурт, упаковка мягкого печенья, бутылка воды. Всё то, что можно съесть без усилий, без рецептов, без сковородок и кастрюль. Юнги не любил готовить и сегодня не исключение. Ему хотелось чего-то простого, спокойного, не требующего сил. Он стянул куртку медленным жестом, так, будто боялся, что любое резкое движение снова собьёт дыхание. Повесил её на крючок, скользнул пальцами по воротнику, проверяя, не дрожит ли ещё рука. Потом провёл ладонью по лицу, чувствуя, как постепенно возвращается собственное присутствие в теле. Несколько шагов по коридору. Дверь его комнаты была полуоткрыта. Свет из окна падал полосой на пол, будто кто-то специально провёл мелом границу. Юнги толкнул дверь шире. И увидел Чимина. Тот лежал на кровати: волосы растрёпаны, как после долгих, ленивых снов; одеяло сбилось к ногам, его дыхание спокойное.  Чимин просто смотрел на него, не сонно, не вопросительно, а как-то слишком внимательно, будто одним взглядом мог дотронуться до каждой прожилки его утреннего страха. Слов не было. Ни приветствия, ни вопроса, ни удивления. Только взгляд. Тёплый. Притягательный. Понимающий. Взгляд, которым не зовут, им манят. Юнги остановился на пороге. На секунду почти забыл, зачем он вообще вошёл. Юнги стоял в дверях ещё пару секунд, словно собираясь с теми силами, что оставались после кошмарного утреннего наката тревоги. Но от того, как Чимин смотрел, мягко, без единого слова, но так, будто видел всё, в груди стало чуть легче. Юнги тихо выдохнул и шагнул вперёд. — Доброе утро, — сказал он спокойно, почти шёпотом, но голос всё равно дрогнул, как струна после первого прикосновения. Чимин едва заметно улыбнулся уголком губ, так, будто это «доброе утро» было для него лучшим началом дня. Он остался лежать, но взглядом проводил Юнги, пока тот подходил к кровати и медленно опускался рядом, чувствуя, как матрас мягко прогибается под двумя телами. Рука сама собой нашла Чиминово плечо. Погладила осторожно, не для того, чтобы разбудить, а чтобы убедиться, что он здесь. Тепло под ладонью оказалось реальным, спокойным. — Ты рано встал, — наконец сказал Чимин, его голос был ещё сонным, мягким, как шерстяной шарф.  — Ты тоже, — усмехнулся Юнги. На часах 8:36. — Вообще… я проснулся, потому что кровать стала холодной. — Извини. Думал, ты не заметишь моего ухода. — Я всегда замечаю, — улыбнулся Чимин, медленно переворачиваясь на бок, чтобы видеть его лицо лучше. — Ты куда ходил? В магазин? Юнги сдвинул взгляд на свои пальцы, всё ещё лежащие на Чиминовом плече. — Угу. Там йогурты всякие, печенье. Не знаю, что ты любишь. — А я-то надеялся, что ты принесёшь мне завтрак в постель, — вздохнул Чимин театрально, прикрыв глаза. Юнги ткнул его пальцем в плечо. — Завтрак в постель будет тогда, когда начнётся чудо и я внезапно стану человеком, который любит стоять у плиты. — Это никогда? — уточнил Чимин, расплываясь в широкой улыбке. — Почти, — кивнул Юнги. — Но йогурт я могу тебе подать торжественно.  — С поклоном? — Чимин приподнял брови. — Даже с барабанным боем, Тэхена позову, если нужно. Чимин рассмеялся тихо, почти беззвучно, но так, что смехом заполнилась вся комната. Юнги смотрел на него и чувствовал, как остатки утреннего страха растворяются в тепле, в этой простой, глупой, домашней перепалке. — Ладно, — сказал Чимин, вытягивая руку и слегка касаясь Юнги за локоть. — Пойдем завтракать. Юнги сидел чуть сутулившись, уплетал печенье, подергивая ногою под столом, а Чимин напротив лениво ел йогурт. Не его роскошные завтраки от личных поваров, но тоже отлично. Атмосфера была почти домашней, такой, от которой у обоих внутри становилось немного спокойнее. Будто вчерашний вечер, со всей его резкостью, волной чувств и странной близостью, растворился в этом мартовском дне. Юнги поднял взгляд от своего стаканчика. — Слушай — начал он тихо, без стеснения, но с той осторожностью, с какой трогают хрупкие вещи. — А почему тебе никто не звонит? Родители не волнуются, где ты? Чимин моргнул, потом опустил ложку и покрутил её в пальцах. — Нет, не волнуются, — сказал он спокойно.  — Просто ты ночуешь где-то — он постучал пальцами по столу, — Я бы переживал на их месте. Чимин улыбнулся уголком губ, будто эти слова было приятно слышать, но он сам не рассчитывал на них. — Ты и переживал, — мягко сказал он. — Достаточно за моих родителей вместе. Это прозвучало слишком искренне. Юнги поднял глаза и встретил взгляд Чимина, тёплый, спокойный, будто они уже сто лет завтракали рядом, будто между ними не было никакого внезапного сближения, неловких пауз и неуверенности. Будто всё это — нормальное утро. Их обычное. — Ладно, — Юнги кашлянул, отводя глаза. — Но всё равно я тебя потом подброшу домой. Чтобы они не волновались. И вообще. Чимин на секунду застыл, а потом слегка наклонил голову. — «И вообще»? — переспросил он, улыбаясь так, будто видел Юнги насквозь. Юнги пожал плечами: — Ну просто правильно будет. Чимин кивнул, уже без улыбки. — Хорошо. Подбросишь. Когда Юнги предложил подвезти его домой, ничего в голосе Чимина не дрогнуло. Зато внутри да. Едва заметно, тонко, как треснувшая тонкая струна. Странно, что обычное, разумное «подброшу» могло звучать так… обрывисто. Будто поезд должен был остановиться на станции раньше, чем Чимин хотел. Он опустил взгляд в свой йогурт, но ложка зависла в воздухе. Вернуться домой означало: это утро закончилось. Означало перестать видеть Юнги напротив, такого домашнего, растрёпанного, тёплого. Означало: будто поставить паузу на что-то, что только-только начало звучать. Он почти сглотнул разочарование, осторожно, чтобы не выдать себя движением. Но взгляд случайно зацепился за яркую бело-красную страницу календаря, висевшего на холодильнике. Чистые квадраты дней, и одно число отмеченное красным кружком. Суббота. Это сегодня. Он моргнул и будто внутри переключился свет. Сегодня суббота. А по субботам у них дома вечер классической музыки. Оркестр. Люди в строгих костюмах, тихие разговоры на пороге, стулья, переставленные по кругу. И Юнги за их роялем, рядом с дирижёром, перед тем, как погаснет свет и начнётся струится музыка. Юнги должен быть у них в шесть. В любом случае. Не из-за Чимина, а из-за программы вечера. Он всё равно придёт. И не просто зайдёт — останется до самого конца. И вдруг то, что секунду назад казалось «концом встречи», стало лишь коротким перерывом между двумя частями одной и той же мелодии. Чимин тихо выдохнул, незаметно, почти неслышно. В груди стало спокойно, как после найденного ритма в музыке.

***

Когда машина Юнги остановилась у ворот, Чимин ещё секунду посидел внутри, собираясь с мыслями. Его пальцы машинально скользнули по ремню безопасности, и лишь после короткого вдоха он отстегнул его и вышел. Утренний воздух был немного холоднее, чем ожидалось. Дом высокий, с ровными линиями фасада и строгой симметрией окон, выглядел так, будто он уже давно проснулся и ждёт отчёта. Чимин поднялся по ступенькам, открыл дверь. Внутри всё то же, что и всегда: безупречные мраморные полы, отполированные до зеркального блеска, слишком чистый воздух; запах кофе и поджаренного хлеба, который обычно оставался в доме по утрам, когда родители ещё дома. Он почти забыл, как здесь бывает. Закрыл дверь и сразу услышал шаги из коридора. — Чимин? — Голос отца был низким, строгим, слишком бодрым для субботнего утра. Он появился из-за угла в идеально выглаженной рубашке, будто собрался на встречу, а не просто задержался дома. И остановился, увидев сына: растрёпанного, в помятой куртке, с лёгким румянцем на щеках от ветра или от того, что он слишком быстро вышел из машины. — Где ты был? — спросил отец, не повышая голоса, но в этой тишине каждое слово звучало чересчур громко. Чимин открыл рот, но ответ застрял между зубами. — Я… у друга. — У друга, — повторил отец, не веря. — Ты никогда не остаёшься у друзей на ночь. И уж точно не приходишь домой в десять утра. Он подошёл ближе и нахмурился. Очень тихо, почти незаметно, но Чимин уловил. — И пахнешь странно. — Это просто… запах квартиры, — выдохнул он, пытаясь пройти мимо. Но отец шагнул ровно настолько, чтобы перекрыть ему дорогу. — Ты пил? — Нет. — Тогда что ты скрываешь? Чимин сделал паузу — долгую, слишком долгую, чтобы её не заметить. А отец замечал всё. — Я ничего не скрываю, — наконец сказал Чимин ровно, но пальцы слегка дрогнули. — У меня бывает своя жизнь. Не расписанная по твоему календарю. — Твоя жизнь всегда будет расписана, — жёстко сказал отец. — И всегда по-моему. Чимин поднял взгляд — тёмный, непривычно упрямый. — Тогда... может, пора немного её переписать. Тишина между ними стала тяжёлой, как закрытая дверь. Дверь в его комнату закрылась почти бесшумно, но внутри она захлопнулась громче, чем любая ссора в коридоре. Чимин облокотился на неё спиной и задержал дыхание. Лишь после пары секунд позволил себе наконец выдохнуть, длинно, почти сдавленно, как будто всю дорогу до второго этажа он нёс что-то слишком тяжёлое. Комната встретила его привычным безупречным порядком: ровно заправленная постель, идеально чистый пол. Всё будто вырезано из журнала о правильной жизни. Но внутри у него кипело, как будто он вернулся не домой, а в клетку. Он прошёл несколько шагов и опустился на край кровати. Кончики его пальцев тронули простыню, холодную и безжизненную. И в ту же секунду накатила память. Совсем другая постель. Совсем другой воздух. Тепло дыхания рядом. Пальцы Юнги, осторожные, будто он знает, что любое неправильное движение может нарушить хрупкость момента. Тишина не давящая, а тихая, доверенная. И то мгновение, когда Чимин повернулся лицом к нему, так близко, что дыхание смешивалось. Внутри что-то дрогнуло. Тёплым отголоском. Почти болью. Он провёл ладонью по лицу и лёг на спину, глядя в идеально белый потолок. Контраст был резким, почти режущим. Там, живое утро, запах Юнги, лёгкая неряшливость, чужая куртка вокруг плеч. Здесь, чистота, порядок, тишина. Всё слишком правильное. Слишком предусмотрительное. Слишком… отцовское. Он закрыл глаза. «Где ты был?» «Ты никогда не пропадаешь.» «Пахнешь странно.» Каждое слово, как лапка ловушки, закрывающейся на горле. Чимин сжал простыню пальцами. Он знал этот разговор наизусть. С детства. Из года в год. «Ты будешь тем, кем я скажу. Ты окончишь университет там, где нужно. Ты примешь бизнес. Ты не станешь никем другим.» «И главное, если не будешь слушаться, не вздумай рассчитывать на мой дом, мои деньги, мою защиту. Ни на что.» Отец повторял это так спокойно, будто речь шла о правилах дорожного движения: нарушишь — твоя вина. Чимин выдохнул медленнее, чем хотел. Да, он знал: пойти против, значит остаться без оглядки. Без дома. Без поддержки. Бездомным под забором, как отец говорил с пугающей лёгкостью. И пусть это звучало жестоко, Чимин слишком хорошо понимал: это не угроза. Это предупреждение. Чёткое, недвусмысленное. Отец своего слова не нарушал. Он открыл глаза и резко сел. Надоел. Надоел его нравоучительный тон, его уверенность, что знает всё лучше. Его попытки прожить за него жизнь, расписать её по правилам и вычеркнуть всё, что не укладывается в картинку идеального сына идеального бизнесмена. Он провёл рукой по волосам, опустил голову. Но он не мог просто уйти. Не сейчас. Не так. Он нужен себе. Он нужен маме. Он нужен хотя бы для того, чтобы выжить. Но вчера. Вчера он впервые за долгое время почувствовал себя человеком, а не проектом. Почувствовал настоящее. Не навязанное, не обязанное, не контролируемое. Просто… человеческое. Чимин закрыл глаза, и перед ним снова встал образ Юнги сидящего на кровати, уставшего, но внимательно смотрящего. Руки, которые касались его не чтобы оценить, а чтобы понять. Взгляд, в котором не было ни требований, ни условий. И от этой памяти в груди стало больно и светло одновременно. Он знал лишь одно: В шесть часов сюда придёт Юнги, не ради него, нет, ради музыки, репетиции. Но он всё равно придёт.

***

Холод наступившей весны за окном будто специально подчеркивал уют, который царил в большом, просторном зале дома Чонгука. Высокие окна были затянуты легким туманом от контраста с теплом комнаты, а мягкий свет рассыпался по полу золотистыми бликами. Чонгук сидел на пледе, раскинутом прямо у телевизора, в свободной домашней кофте, чуть сползающей с плеча. Тэхён расположился рядом, в мягком худи пастельного цвета, с растрёпанными волосами, будто только что проснулся. Оба выглядели невероятно по-домашнему, будто это был самый обычный день, который хочется растянуть навсегда. Между ними лежал рассыпанный набор снеков: коробка печенья, пачка сладких крекеров, стаканчики с горячим шоколадом, от которых поднимался ароматный пар.  Чонгук, слегка усмехаясь, протянул Тэхёну кусочек шоколадного печенья, даже не отрывая взгляда от экрана, и тот, не споря, принял его, тихо хмыкнув в ответ. Игра была шумной, яркой, полной соревнования, но они сами были удивительно спокойными. Тэхён, пытаясь перехватить преимущество в игре, чуть наклонился к Чонгуку, опираясь плечом о его плечо, и тот автоматически придвинулся ближе. Так они и сидели: полусутулившись, в лёгких почти невесомых объятиях, словно это была их привычная позиция. Иногда Чонгук смеялся искренне, звонко, когда Тэхён возмущённо восклицал, что игра несправедлива. Иногда наоборот: Тэхён тихо, но заразительно смеялся, когда Чонгук слишком серьёзно пытался выиграть очередной раунд. Снаружи ветер бил в стекло, оставляя на нём хрупкие узоры, но внутри было по-настоящему тепло, не только от пледа или напитков, а от их присутствия друг рядом с другом. Они играли, подкладывали друг другу снеки, немного спорили, немного поддразнивали, но всё это происходило в одном мягком, непрерывном ритме домашнего тепла. И в какой-то момент игра уже не казалась важной, важнее был этот спокойный теплый день, когда время словно замедлилось, уступая место уюту двух людей, нашедших своё маленькое тепло посреди холодного мира за окном. Чонгук лениво откинулся назад, позволяя Тэхёну устроиться ближе, как будто это было самым естественным движением на свете. Они не думали, что будет дальше, не пытались придать этому какой-то смысл, они просто жили в уюте, в тишине, сквозь которую пробивался их лёгкий смех. Тэхён то и дело наклонялся к нему, чтобы что-то сказать вполголоса, неважно что, просто слова ради того, чтобы поделиться ими. Чонгук отвечал так же тихо, иногда улыбаясь чуть шире, чем нужно, словно тепло от этих коротких фраз находило отражение где-то глубже, чем просто реакция на игру. Они смеялись так, как смеются только те, кому рядом легко. Сидели плечом к плечу так, как сидят только те, кто не задумывается, достаточно ли это близко. И в этот день, среди теплого света и мягких звуков игры, они существовали вне времени, просто жили, просто были рядом, полностью растворяясь в моменте, который хотелось бы держать ладонями, чтобы не расплескать.

***

Дома, оставшись один среди тишины, Чимин будто вошёл в собственную тень. Он стоял у окна, касаясь холодного стекла пальцами, и в голове снова вспыхивали обрывки прошлой ночи, тёплые прикосновения, смех, взгляды, от которых сердце стучало чаще, чем следовало бы. Эти воспоминания тянули его к себе, как что-то запретное, сладкое и опасное. Он не мог отрицать, как сильно его тянуло, как жадно он возвращался к этим образам. Но каждый раз, когда позволял себе чуть дольше задержаться на этом чувстве, внутри поднимался другой голос, тяжёлый, строгий, словно сорванный из детства и принесённый в его взрослую жизнь без спроса. Голос отца. Голос, который не терпел слабостей. Голос, который называл такие вещи неправильными. Он вспыхивал в голове резким рвущим шёпотом, как будто пытался вытеснить любые проблески желания, любой оттенок признания того, кем он может быть. Чимин чувствовал как будто внутри него жило два противоположных огня. Один звал его к правде, к тому чувству, что рождалось в груди, едва он вспоминал ту ночь. Другой пытался затушить всё это, оставив после себя только стыд и глухую вину. Он провёл рукой по лицу, глубоко выдохнул, но дыхание всё равно дрогнуло. Он злился на себя за то, что не может отпустить. Злился на голос в голове за то, что не даёт принять очевидное. И больше всего на ту больную пустоту между двумя этими состояниями, в которой он застрял. Чимин опустился на край кровати, сжав пальцы так, что побелели костяшки. Он хотел простого: тишины внутри себя. Хотел позволить себе чувствовать без осуждения, без страха. Но с каждым новым вспоминанием, с каждым искрой желания демон внутри, напоминающий голос отца, поднимал голову снова, нашёптывая старые слова, старые правила, старые запреты. И всё же, как бы громко этот голос ни звучал… он уже не мог полностью заглушить то новое, что начало расти в Чимине. Что-то, что он боялся назвать, но не мог больше игнорировать. Чимин стоял перед открытым шкафом уже в третий раз за день, перебирая вещи, как будто каждая из них могла решить его настроение на день. На полу валялись аккуратно или уже не очень, сложенные рубашки, свитера и брюки. Он медленно касался ткани, прислушиваясь к себе, но мысль снова ускользала. Внезапно до него дошло: свой вчерашний свитер он оставил у Юнги. Тот мягкий, слегка растянутый свитер, который идеально облегал плечи и в который он уютно проваливался, теперь где-то в чужом коридоре. Лёгкая ностальгия пробежала по рукам, но тут же сменилась привычным внутренним голосом, тяжёлым, строгим, напоминающим о том, каким он «должен» быть. Он медленно провёл рукой по другому свитеру, тёмно-графитовому, тонкому, уютному. Приложил к себе, посмотрел в зеркало.Отложил его на кровать. Сердце билось чаще, но уже без тревоги. Юнги приедет через три часа, и Чимин будет таким, какой он есть, несмотря на пустоту от вчерашнего свитера, оставленного там, который теперь был Юнги. Вечер медленно опускался на дом Чимина. Как как по незримому расписанию, подъездная дорожка снова наполнилась строгой элегантностью: чёрные футляры, строгие пальто, блеск лакированных туфель. А сердце Чимина чуть быстрее, чем любые их репетиционные темпы. Музыканты выходили из машины один за другим, будто жемчужины из рассыпанной нити: скрипачи с тонкими длинными футлярами, виолончелисты, осторожно придерживая тяжёлые корпуса инструментов. Чимин наблюдал из окна. И вот — он. Юнги. Не спеша. Не торопясь. Как будто этот вечер принадлежал только ему. Его белоснежная рубашка под строгим пальто слегка подсвечивалась фонарями. Чимин замер. Юнги поднял взгляд на секунду, но достаточно, чтобы что-то горячее хлопнуло в груди Чимина. Музыканты заходили в дом, проходя мимо гостиной, где уже собирались родители и их гости. Те же люди, что и в прошлый раз, но сегодня они казались ещё более безупречными. Женщины в шелковых платьях цвета тумана и золота, мужчины в мягких, но дорогих костюмах. Лёгкий аромат древесного вина, тихие разговоры, звон фарфора — всё это создаёт мир, в котором всё безупречно, гладко, выверено. Мир, где каждый жест будто заранее отрепетирован. Мир их семьи. И среди этой полированной красоты Юнги, проходящий по коридору с чуть опущенной головой и знакомой походкой, которая всегда казалась Чимину слишком тихой для такого человека. Чимин вышел из тени дверного проёма, будто случайно. Притворно небрежно, но голос дрогнул едва-едва, шепотом, мимо проходящего Юнги: — Моя комната на втором этаже, слева, в конце коридора. Юнги остановился. Медленно поднял взгляд. На секунду уголки его губ будто хотели подняться, но он сдержал улыбку, лишь слегка кивнув. И пошёл дальше, будто ничего не произошло. Но Чимин видел. Он точно видел, как плечи Юнги чуть дрогнули, как будто фраза легла на него, оставив отпечаток. Чимин сидел среди гостей, стараясь выглядеть так же спокойно, как и все остальные, хотя внутри у него пульс всё ещё звучал отдельным ритмом. Его наряд был максимально простым, почти нарочито — графитовый свитер из тонкой мягкой шерсти, который подчёркивал линию плеч, и прямые джинсы глубокого синего цвета. На фоне блестящих украшений и дорогих тканей гостей он выглядел чистым штрихом минимализма, тёплым, домашним, чуть более живым, чем окружающий лоск. Гости расположились на широких, мягких диванах, разбросанных вокруг гостиной так, чтобы каждый видел и друг друга, и музыкантов. Атмосфера напоминала уже будто старую традицию: частное исполнение для избранных, когда всё должно быть ненавязчивым, но изысканным. Классическая музыка мягко разливалась по комнате, как тёплый свет.  Сегодня оркестр выбрал что-то спокойное, камерное, медленные линии струн, прозрачные переходы, никаких громких взрывов, никаких суровых тем.  Она казалась созданной для того, чтобы гости могли разговаривать полушёпотом, легко, непринуждённо, ощущая на себе невесомую ткань мелодии. Чимин слушал эту музыку, но больше слушал себя. Он улыбался, кивал в нужных местах, отвечал на вежливые вопросы знакомых родителей. Всё выглядело идеально: уютный свет ламп, бокалы с тонкими длинными ножками, мягкие разговоры. Час тянулся невыносимо равномерно, как будто время само подчёркивало каждую секунду, которую Чимину приходилось ждать. Он сидел прямо, держал в руках бокал с вином, улыбался, когда кто-то обращался к нему, но внутри всё было натянуто, как струна скрипки. Музыка текла мягко, переливаясь между инструментами, то поднимаясь выше, то растворяясь почти в тишине. Но для Чимина она давно стала фоном , чем-то, что держит его вежливо занятым, но не способным отвлечь. Он ждал не конца концерта, он ждал, поднимется ли Юнги по лестнице. У Чимина внутри дрожало ощущение, которое он не мог ни приглушить, ни скрыть: волнение, смешанное с надеждой, которая вцепилась в сердце как крючок. Пойдёт ли он? Придёт ли? И вот наконец музыка подошла к завершению. Сначала неспешные, последние завитки мелодии у скрипок. Потом рояль глубокий, уверенный, будто ставящий точку. И, наконец, общее затихание, как будто весь зал выдохнул разом. Глуховатый звук последнего аккорда повис в воздухе и постепенно растворился. Наступила короткая, почти священная тишина. Та, что бывает только после действительно хорошего исполнения. Юнги смотрел прямо на него. Не поверх голов, не рассеянно, а именно на него.. У Чимина внутри что-то дрогнуло, сжалось и расправилось одновременно. Чимин едва заметно кивнул, не как знак, а как приглашение, спрятанное внутри жеста. Повернулся к лестнице, будто бы ничего особенного. Но двигаясь, ни на секунду не разорвал связь взглядов. Он шагнул на первую ступень. Юнги, оставаясь внизу среди остальных музыкантов, следил за ним так внимательно, что Чимин буквально чувствовал этот взгляд на своей спине, на линии шеи, на пальцах руки, скользнувшей по перилам. Шаг. Ещё один. И любой, кто бы посмотрел со стороны, решил бы, что Чимин просто тихо уходит к себе. Но для Юнги это было яснее слов: Ты знаешь, где моя комната. Это для тебя. И Чимин исчез за поворотом лестницы, всё ещё ощущая на себе взгляд, который не отпускал, будто обещал, что он последует за ним. Чимин подошёл к своему окну, уткнулся взглядом в вечерний сад. Он стоял прямо, руки опустив вдоль тела, дыхание чуть учащённое будто боялся вдохнуть слишком глубоко. Спиной к двери. Страшнее всего было смотреть туда. Страшнее увидеть, что она так и не откроется. Минута тянулась длиннее, чем весь час концерта. Так медленно, что Чимину казалось: он слышит собственное сердце по отдельным ударам. И вот почти неразличимый звук. Как будто воздух чуть дрогнул. Щёлкнула дверная ручка. Очень тихо, настолько, что дом даже не заметил. Дверь открылась узко, едва-едва, затем медленно полностью. Чимин не повернулся. Не смог. Он стоял неподвижно, словно боялся, что малейшее движение распугает то, чего он так ждал. Шаги Юнги были почти неслышными, мягкими, как тень. Он закрыл за собой дверь, аккуратно и какое-то время просто стоял, всматриваясь в линию плеч Чимина, в его затылок, в то, как тот словно держал весь свой страх и ожидание в одном неподвижном вдохе. Потом Юнги тихо, медленно подошёл ближе. Никакой спешки. Каждый его шаг был уверен, будто он знает  , что ему можно быть здесь. Он остановился прямо за ним. Его руки поднялись к плечам Чимина, нерешительно только на долю секунды. А затем легли ему на талию, тёплые, осторожные, нежные. И медленно, бесшумно он обнял его со спины, прижимая к себе, будто боялся сделать сильнее и одновременно боялся сделать слабее. Чимин закрыл глаза. Мир наконец перестал дрожать. Юнги тихим, низким голосом, почти в шёпоте, произнёс: — Я успел соскучиться.  От этих слов по спине Чимина прошла дрожь, такая тонкая, что её можно было бы принять за реакцию на холод, если бы не жар, который в ту же секунду поднялся к его щекам. Он медленно, почти осторожно развернулся в объятиях Юнги, оставив его руки у себя на талии, будто боялся, что те исчезнут, если он двинется слишком резко. Теперь они стояли лицом к лицу. Хотя Чимин даже не смотрел на него, он сразу потянулся ближе, на полшага, на вдох, и уткнулся губами в шею. Слишком резко, слишком жадно, как будто весь этот вечер держал себя в руках только ради этого момента. Голос Чимина сорвался на полушёпот, горячий, совсем неуверенный: — Я тоже скучал… Слова утонули в коже Юнги, в тепле под его пальцами, в том, как его ладони крепче сомкнулись на талии Чимина. Юнги не выдержал: его рука поднялась к щеке Чимина, большим пальцем он провёл по коже, едва заметно, будто проверяя, действительно ли это происходит. И этого касания оказалось достаточно, чтобы напряжение между ними наконец треснуло. Чимин подался вперёд первым. Не резко , наоборот, так мягко, будто касался чего-то хрупкого. Их губы встретились нерешительно, почти робко.  Но второй поцелуй был уже глубже. Юнги притянул его ближе, смещая руки ниже к пояснице и поцелуй стал увереннее, теплее. Чимин прижимался всем телом, будто только так мог доказать, как сильно ждал этого момента. Поцелуй тянулся долго. Они двигались медленно, будто шагали по тонкому льду, но каждый их шаг был взаимным. Дыхание становилось тяжелее, тише, смешивалось между ними. Юнги шептал, на секунду разорвав поцелуй:  — Ты не представляешь как я хочу тебя. —голос чуть сиплый.  Чимин выдохнул дрожью, словно эти слова прошли по нему током. Он провёл пальцами по шее Юнги, вверх к линии челюсти, а затем снова потянулся к нему, почти благоговейно. В тот же момент Юнги, не разрывая поцелуя, медленно повёл его назад к кровати, к той, что стояла за их спиной. Юнги аккуратно подтолкнул Чимина, направляя его спиной к кровати, на которую тот мягко опустился, не разрывая поцелуй. Юнги навис сверху над Чимином, прижимая его своим телом к шелковому покрывалу. Их руки переплетались между их телами, пальцы Чимина мягко сжимали ткань Юнги рубашки.  Юнги замер на миг, глядя в глаза Чимину — тёплым, распахнутым, словно в них отразился весь этот вечер. Губы его дрожали.   — Ты уверен? — прошептал он сквозь поцелуй, едва касаясь уголка его губ.   Чимин потянулся ближе, пальцы впились в рубашку на груди:   — Замолчи... просто продолжай, пока я не передумал... Юнги застонал тихо от желания, сводящего внизу и снова прильнул к нему, уже не сдерживая дрожь языка под мягкостью уст Чимина. Их сердца бились одинаково неровно, как будто искали ритм друг у друга. Юнги скользнул губами по шее Чимина, оставляя влажные следы, медленно, будто рисовал что-то священное.   — Как же невероятно ты пахнешь, Чимин. — прошептал он между поцелуями, дрожащей рукой заправляя прядь его за ухо.   — Не останавливайся… пожалуйста… — едва слышно попросил Чимин. Юнги только кивнул, целуя его снова, каждую доступную часть его тела.  Юнги навис над ним, приподнявшись на локтях, и медленно провёл губами от уголка рта вниз по шее, по пульсирующей жилке, к ключицам. Чимин запрокинул голову, тихо стонал с каждым прикосновением. Пальцы сами потянулись к пуговицам рубашки, дрожащие, нетерпеливые.  Первую пуговицу расстегнул неуклюже, вторую — дрожащими ногтями.  Тогда Юнги сам поднялся чуть выше и стянул свитер через голову Чимина, чтобы каждый сантиметр кожи оказался обласканным губами: плечи, живот, впадины под рёбрами... Нагота была такой близкой теперь,горячей и настоящей. Чимин застонал: — Ты… ты всегда такой медленный? Юнги хрипло рассмеялся: — А ты хочешь быстрее? — Хочу тебя... Тоже очень хочу... — словно в бреду.  И тогда он начал расстёгивать свою рубашку сам, одну пуговицу за другой... но не торопился... Чтобы видеть каждый взгляд Чимина… каждое дыхание на грани. Ткань рубашки соскользнула с плеч Юнги, обнажая широкие ключицы, гладкую кожу плечей. Его дыхание участилось ещё больше. Он не стал терять время — одной рукой стянул остатки свитера до запястий Чимина, второй начал медленно выводить круги по животу. Тепло под пальцами дрожало. — Сними… всё… — хрипло попросил Чимин. Юнги навис над ним на секунду — глаза потемневшие, зрачки расширены от желания.   Потом он начал расстёгивать свои брюки сам, медленно, чтобы каждый момент проник сквозь плотность воздуха в комнате. Чимин провел рукой по его спине. Он так хотел ощутить Юнги каждым сантиметром своего тела. Юнги медленно опустился между разведённых ног Чимина, его губы касались кожи с трепетом и замиранием. Свитер уже валялся на полу как и рубашка, сброшенная в порыве. Теперь под ним был только он, Чимин, дрожащий от каждого прикосновения, прикусывающий губу, чтобы не застонать слишком громко. Юнги целовал его грудь, слегка прикусил. Чимин вздрогнул всем телом, пальцы впились в простыни. — Тише, мой ангелочек — прошептал Юнги сквозь поцелуй к животу.   Но сам вызывал стон за стоном — плавными движениями языка спускался ниже по линии живота, приспуская брюки. Чимин выгнулся, заглушая в себе: — О боже мой... Снизу доносился смех гостей из гостиной первого этажа.  Но здесь, в комнате среди полумрака и тепла двух тел... ничего больше не существовало. Юнги аккуратно стянул джинсы с бёдер Чимина, проводя кончиками пальцев над самой кожей. Он ласково целует внутреннюю поверхность бёдер, оставляя нежные следы губ в полумраке комнаты.   — Ты так прекрасен. — тихо произносит он, проводя носом вдоль линии кожи.   Он чувствовал дрожь Чимина, его трепещущее сердце и сбившееся рваное дыхание. Юнги больше не может контролировать себя. Его губы скользят по низу живота Чимина до резинки трусов. Он задерживает дыхание на несколько долгих секунд, стараясь успокоить бешенное сердцебиение и сбивчивое дыхание. Но это не помогает — желание слишком велико. Мощное, жадное, болезненное.   Он аккуратно тянет за резинку трусов вниз, скатывает их по ногам Чимина, полностью оголяя того перед ним. Юнги больше не медлил, теперь и он оказался полностью обнаженным. Пару секунд, находясь полностью голыми друг перед другом, их тела освещала лишь луна из окна и свет лампы около стола, они просто любовались друг другом, говоря без слов о том, что готовы довериться. Крепко сжимая бедро Чимина в руке, Юнги мягко ложится над ним. Его взгляд темнеет от желания, он не может оторваться от губ Чимина, которые так манят, зовут всё сильнее. Он склоняется ближе, накрывая его губы своими и начиная страстно целовать.  Поцелуй наполнен не только нежностью, но и силой желания, словно Юнги не может насытиться им никогда. Вот их тела полностью голые, горячие, они касаются друг друга. Кажется, вот-вот и они станут единым целым. Чимин резко оторвался от поцелуя, дыхание сбилось, глаза заблестели, не от страсти, а от тревоги. Он сжал пальцы на плечах Юнги и прошептал дрожаще: — Я… я никогда этого не делал…Ты первый. Я боюсь, Юнги...боюсь, так хочу, но боюсь... Юнги сразу замер. Его взгляд смягчился до боли в сердце. — Чимин — тихо сказал он, касаясь ладонью его щеки. — Смотри на меня. Чимин медленно поднял глаза. — Я ни за что не сделаю тебе больно. Ни за что в жизни. Поверишь мне? Пауза повисла между ними тяжело и нежно одновременно. Наконец Чимин кивнул: — Да… поверю. Юнги улыбнулся уголками губ и снова прикоснулся лбом ко лбу: — Тогда просто расслабься. Сначала будет неприятно, врать не буду. Но потом, ангел мой, ты будешь просить меня ещё и ещё. Чимин улыбнулся, слегка расслабившись. Ему было очень страшно, но желание было превыше всего. Ему хотелось чувстовать Юнги везде. Пустить его по венам. Чимин сжимает пальцы в его волосах, дрожит, а от страха, от ожидания. Юнги ласкает его щёку большим пальцем. — Всё будет хорошо, я здесь. Тело под ним постепенно расслабляется. Мышцы перестают быть напряжёнными. Он чувствует тепло... заботу... любовь... Юнги медленно скользит рукой вниз по телу Чимина, пальцы касаются чувствительной кожи ягодиц. Он нежно сжимает их, массируя, успокаивая.   Первый палец касается осторожно — мягко, с лёгким давлением. Чимин резко замирает всем телом, ногти впиваются в чужое тело. — Тихо-тихо. — Юнги целует его щёку, лоб. И тогда он начинает медленное движение внутрь, один палец постепенно проникает глубже.   Чимин стискивает зубы и издаёт короткий стон на выдохе. Всё тело напряглось. — Больно?. — Немного... но не останавливайся... Второй палец приходит аккуратнее: смочен слюной и терпением. Юнги двигается только тогда, когда чувствует расслабление внутри. Два пальца теперь осторожно скользят вместе, не спеша… чтобы Чимин привык. Они двигаются ритмично: мягкие вход-выход, поворот запястьем… Юнги целует за ухом: шепчет туда постыдное — Внутри тебя так горячо, мой ангел. Чуть быстрее. Чуть глубже. Пальцы раскрывают его для большего. Чимин сжимает простыни, его дыхание прерывистое, втягивает воздух через нос, будто боится издать слишком громкий звук. Щёки пылают от стыда и возбуждения одновременно. Ему стыдно, так открыто быть растянутым двумя чужими пальцами, так глубоко… но при этом невероятно приятно… как будто где-то внутри загорается что-то тёплое и новое. Один из пальцев слегка надавливает внутрь под другим углом. Не реализованный громкий стон уходит в изгиб локтя. Он закусывает губу до боли. Пальцы двигаются теперь быстрее: входят глубже и выходят медленнее. Между ними мелькает блестящая капля смазки на коже. Воздух наполняется их запахом: пота, желания и чего-то сладкого на грани страха. Чимин выгибается всем телом навстречу:    — Чёрт, Юнги.... господи.. — почти хнычет. Юнги медленно вынимает пальцы, оставляя внутри лёгкое жжение и странную пустоту.   — Не бойся, — шепчет он, видя, как Чимин морщится от нового ощущения. Он аккуратно перестраивает их тела: мягко опускается сверху, ложась грудью на его грудь. Их лица теперь совсем близко — дыхание смешивается.   — Смотри на меня. Чимин крепко сжимает его шею в ответ. Юнги бережно раздвигает ему ноги чуть шире и упирается коленом между бёдер. Его руки с двух сторон упираются в матрас, он старается быть максимально аккуратным. Кончик своего члена он прижимает к уже раскрытому входу Чимина. Возбужденный взгляд встречается со стыдливым дрожанием ресниц. Первый толчок мягкий. Член медленно проникает внутрь под давлением плотных мышц. Чимин резко выдыхает что-то на подобии стона, хотя больше было похоже на плачь. Медленный вдох-выдох. И снова движение: чуть глубже… ещё немного... Ещё один стон глушится на шее Юнги. Сантиметр за сантиметром он заполняет его полностью, до самого основания  и остаётся там, целиком принятым телом ангела. Теперь они неразрывны физически. Слились воедино под одеялом их любви – без слов, без масок. Сначала всё было слишком — ощущение полноты, жара, натяжения внутри… Чимин стискивал зубы, цеплялся за плечи Юнги и дышал сбивчиво. Но через несколько долгих секунд тела начали привыкать, мышцы расслабились под аккуратными движениями. Юнги оттянулся чуть назад и начал медленные выдвижения: на три четверти выходит, затем плавно возвращается внутрь. Глубоко. Аккуратно. Настойчиво. С каждым толчком Чимин становится мягче. Его стоны уже не глушатся в шее — теперь они сами выпрыгивают из горла, теперь ему плевать, услышит ли кто. Ритм постепенно нарастает. Не грубо, не хаотично, а ровный и плотный поток чувств. Каждое движение юного бедра встречается с мягким нажимом сверху. Они находят свой ритм: один выдох на два толчка. Юнги целует его часто: в лоб, щеки, уголки губ:  — Ты красивее всех на свете, Чимин. Одна из рук скользит между их телами и берёт член Чимина в ладонь, начинает двигаться параллельно ритму своего члена внутри него: Чимин вскрикивает: — Блять...Юнги, господи! — Ты просил не останавливаться. Но его бёдра сами приподнимаются выше, просили продолжения, просили скорости, хотя всё ещё просили беречь его. Всё остаётся нежным даже сейчас – он скользит снизу глубоко и плавно, сохраняя каждый контакт взглядом, поглощая каждый звук любимого человека как подарок судьбы. Ритм стал плотным, каждый толчок теперь бьёт в самую точку, что заставляет Чимина извиваться под ним. Юнги чувствует, как вокруг него всё сильнее сжимается, мышцы внутри ласкают его член, требуя большего. — Близко… очень… — хрипит он, утыкаясь лбом в плечо Юнги. Его рука между их телами двигается быстрее, обхват плотный, движения уверенные.   Чимин дрожит, почи до слёз: — Я не могу больше... Их глаза встречаются на пике напряжения. Оба на грани. Дыхание разрывается на куски. В один момент Юнги резко входит до упора, спина выгибается, они кончают одновременно с синхронным стоном слетевшим с уст. У Чимина — сдавленный, но звонкий. У Юнги — скорее не стон, а долгожданный выдох, очень шумный. Горячая струя внутри. Белая жидкость по животу и пальцам Юнги. Тёплая дрожь по всему телу Чимина. Они не отводят взглядов даже сейчас: их глаза полны слёз удовольствия, рты приоткрыты после грязных звуков, сердца бьются так быстро, будто хотят выскочить друг к другу навстречу. Они остаются сплетёнными в этом мгновении: в тепле потных тел, в запахе любви и кожи, в полной безопасности друг рядом с другом. И мир больше не нужен им где-то вне этой комнаты.

***

Чимин проснулся от вибрации телефона где-то возле изголовья. На тумбочке. Он вздрогнул, не от звука, от того, как непривычно хорошо ему было спать. Тёплая тяжесть одеяла. Теплее была рука Юнги, лежащая у него на талии. И его дыхание, медленное и теплое. На секунду он просто лежал, вслушиваясь в эту непривычную, почти невозможную тишину утреннего покоя. Телефон завибрировал снова. Чимин медленно, стараясь не разбудить Юнги, вытянул руку и нащупал аппарат. Экран ослепил — двенадцать часов. Полдень. Он выдохнул, чуть усмехнувшись. Похоже, они действительно вырубились. Имя на экране — Чонгук. Он принял вызов, приглушив голос до шёпота: — Алло? — Эй, ты жив вообще? — Чонгук звучал взволнованно. Слишком бодро для полудня.— Мы с Тэхёном уже минут двадцать стоим у твоей двери. Ты дома вообще? Чимин, глядя на спящую фигуру рядом, медленно закрыл глаза и мысленно выругался. — Вы где?! — прошептал он. — У твоей входной двери, — повторил Чонгук. — Мы же договаривались на двенадцать, что придём к тебе! Ты не откликаешься, мы уже думали, что ты умер. Чимин поднялся на локте, очень осторожно. Юнги зашевелился, но не проснулся, лишь сильнее прижался лицом к подушке. Следы прошлого вечера, тёплая кожа, расслабленный профиль заставили сердце Чимина пропустить удар. — Дайте… минуту, — выдохнул он чуть хрипло. — Я сейчас. — Окей, но поторопись, мы уже замёрзли, — буркнул Чонгук и отключился. Чимин медленно опустил телефон и на мгновение закрыл лицо ладонью. Чонгук и Тэхён.У его двери. В полдень.А он здесь. Рядом с Юнги. В своей кровати. Под одним одеялом. Он повернул голову. Юнги спал спокойно, будто не подозревая о внезапном нашествии их друзей. Чимин тихо выдохнул, смесь паники, умиления и лёгкого ужаса. — Хорошо, — шепнул он себе. — Сейчас как-нибудь разрулим. Только для этого нужно было сначала выбраться из объятий Юнги. Он тихо поднялся, нашёл маленький блокнот на прикроватной тумбочке и вырвал чистый листок. Писал быстро, но аккуратно: «Я внизу с Чонгуком и Тэхёном. Пока что тебе лучше не выходить. Вернусь как смогу.» Положил записку на подушку рядом с Юнги, так, чтобы тот увидел её сразу после пробуждения. После этого Чимин оделся в простую одежду: белую футболку, свободные серые спортивные штаны и тихо вышел из комнаты, прикрыв дверь. На первом этаже раздался знакомый стук в дверь, и Чимин, выдохнув, пошёл открывать. Чонгук стоял первым, в чёрной толстовке, куртке, с неизменным стаканом кофе в руке. Второй — Тэхён, прижав к груди пакет с закусками и коробку, похожую на то, что дарят заранее, чтобы потом «не забыть». Как обычно в своём экстравагантном рокерском наряде. — Наконец-то! — воскликнул Чонгук и сразу втолкнул Чимина обратно в дом, будто опасался, что тот снова исчезнет. — Ты что там делал, спал? — Я… — Чимин запнулся. Ну да, он спал, просто совсем не один. Но вслух он лишь сглотнул.  — Да. Проспал. Тэхён, с трудом удерживая пакеты, шагнул за ним внутрь. — Мы принесли еду, — сообщил он с важным видом. — Чтобы ты не умер с голоду перед моим днём рождения. — Твоим… чем?! — Чимин моргнул. — Завтрашним, — Тэхён широко улыбнулся. — Третье марта завтра! Я же говорил неделю назад. Ты придёшь, да? Без отмазок. Мы будем праздновать, я хочу, чтобы ты был. — Конечно, буду, — без раздумий ответил Чимин. Они устроились за обеденным столом: Чонгук уже распаковал контейнеры, сделал глоток кофе и с интересом разглядывал Чимина, будто пытаясь понять, что с ним сегодня не так. Тэхён поставил коробку на стол, расправлял салфетки, болтал о планах на завтра. Дом наполнился обычным, дружеским шумом. Родителей как всегда не было. Чонгук делал вид, что полностью сосредоточен на своём кофе — мешал его палочкой, щурился, пробовал, снова мешал. Но Чимин слишком хорошо знал эту манеру: когда Чонгук "занят", значит он внимательно наблюдает. Тэхён жевал крекер, размахивал руками, что-то рассказывал о музыке, о планах на оформление вечеринки. И вдруг Чонгук, будто вспомнив о чём-то между делом, бросил: — Кстати, Тэ, а Юнги придёт завтра? Он сказал это так небрежно, будто спрашивал о погоде. Тэхён кивнул, не задумываясь: — Ну как обычно, скорее всего да. Он никогда мои дни рождения не пропускает. Чонгук сделал ещё глоток, на этот раз слишком медленный. — Ты с ним говорил? — уточнил он. — Нет, — Тэхён пожал плечами. — Он не на связи с вечера вчерашнего. Ну, думаю, просто спит или занят. Юнги же такой, сначала исчезнет на сутки, а потом пришлёт одно слово: “Сори”. Тэхён закатил глаза с улыбкой. Но в этот момент Чимин замер на долю секунды. Он слишком резко поставил стакан на стол, едва слышный звук, но для внимательного Чонгука этого было более чем достаточно. Тот медленно повернул голову. Слишком уж медленно. Даже театрально. Посмотрел на Чимина. Внимательно. Исподлобья, как детектив, который вот-вот добывает последнюю улику. — Значит, Юнги был не на связи с вечера вчера? — повторил Чонгук, будто уточняя для себя. Тэхён кивнул, занятый закусками. Чимин почувствовал, как по спине пробегают мурашки. Чонгук уже всё понял. Он слегка приподнял бровь. Уголок его рта дёрнулся. И тишина между ним и Чимином стала почти ощутимой. — Интересно, — произнёс Чонгук тоном человека, который сделал миллион выводов за одну секунду. — Очень интересно. Чимин схватил ближайший крекер, чтобы занять руки, и пожал плечами, будто не понимает, о чём идёт речь. — Что интересно? — спросил он слишком ровно. Но Чонгук уже откинулся на спинку стула, скрестил руки, сделал вид, что просто наблюдает за облаками, хотя в глазах плясало торжествующее “попался”. — Да так. Ничего.  Чонгуку было обидно. Он никогда не умел хорошо это прятать. У Чонгука было простое правило: лучшие друзья не скрывают друг от друга важные вещи. Не потому что обязаны, а потому что хочется делиться. Потому что это естественно. Когда у Чонгука начались отношения с Тэхёном, он рассказал Чимину в тот же вечер. И Чимин тогда смеялся, обнимал, говорил, что счастлив за него, говорил что так и должно быть. И теперь… Теперь Чонгук смотрел на него и думал совсем другое: Почему он мне не рассказал? Я же его лучший друг. Почему я узнаю из намёков? Я рассказал ему о Тэхёне сразу. Почему он скрывает Юнги? В груди Чонгука копилось что-то похожее на укол. Он хотел радоваться за Чимина так же, как Чимин радовался за него. Хотел понять, поддержать, быть рядом. И не понимал, почему Чимин вдруг поставил границу между ними. Когда Тэхён начал объяснять, какого цвета должны быть ленточки, Чонгук не выдержал. Он резко поставил кофе на стол, громче, чем собирался. И глядя на Тэхёна, спросил: — Тэ, а как там у Юнги вообще с личной жизнью? В комнате сразу стало тише. Чимин замер с печеньем в руке. Тэхён моргнул, удивлённо переводя взгляд между ними. — Личная жизнь? — переспросил он. — Э-э… не знаю? Он же, ну, Юнги. Он всегда скрытный. Но Чонгук не отступал. В его голосе появилась твёрдость, которую он обычно прятал. — Вот именно, скрытный. Слишком скрытный. Исчез со вчерашнего дня. Никому не отвечает. Даже тебе. Он наклонился ближе, глядя прямо на Тэхёна, но каждое слово было направлено в сторону Чимина. — Ты знаешь хоть что-то? Он встречается с кем-нибудь? Он у кого-нибудь спал вчера? Чимин почувствовал, как кровь приливает к лицу. Тэхён удивлённо округлил глаза. — Чонгук, что за вопросы? — тихо спросил он, пытаясь понять. А Чонгук уже не мог остановиться. — Просто интересно, — сказал он, но голос дрогнул от обиды. — Пропал, никому не отвечает… Может, у него кто-то есть? Может, он... Он перевёл взгляд на Чимина. На секунду — очень прямой, очень читаемый. — Может, он был у кого-то важного? Тэхён нахмурился, не понимая. А Чимин почувствовал, как эта волна обиды и требование правды виснут между ними, натягивая воздух до предела. — Чонгук…ты чего? Прекрати, ладно? Звучало мягко, но тон был осторожно-предупреждающий, почти умоляющий. Он надеялся, что Чонгук поймёт намёк и свернёт этот разговор, пока всё не стало слишком очевидным. Но Чонгук только приподнял брови, будто эта реакция Чимина была для него ещё одним подтверждением. Тэхён же смотрел то на одного, то на другого, совершенно не понимая, что происходит. У него был вид человека, который попал в середину фильма без вступления. — Эм, ребят — Тэхён моргнул, слегка нахмурившись. — Я вообще не в теме. — Он посмотрел на Чонгука. — Почему вдруг личная жизнь Юнги? Я вообще об этом ничё не знаю. Он говорил с искренностью человека, которому и правда никогда не было дела до чужих романов. Тем временем Чонгук продолжал смотреть на Чимина, уже не скрывая прямоты своего взгляда. Почти обвиняющий. Почти требующий объяснений. — Просто интересно, — повторил он медленнее, уже глядя в глаза Чимину. — Правда интересно, Чимин. Тэхён в какой-то момент перестал просто наблюдать. Его взгляд метался между Чонгуком и Чимином, напряжение становилось почти осязаемым, и наконец он хлопнул ладонью по столу, не сильно, но достаточно громко, чтобы оба подняли глаза. — Всё! Хватит! — воскликнул он неожиданно резко. Чонгук замолчал. Чимин тоже напрягся. Тэхён выпрямился на стуле, возмущение вспыхнуло ярко и честно: — Давайте не ругаться. Тем более перед моим днём рождения! Он оглядел обоих, растерянных, но молчащих. — Какая вообще разница до личной жизни Юнги?! — продолжил он, искренне поражаясь тому, что тут происходит. — Вы же с ним даже не знакомы нормально! — Это ты думаешь, что мы не знакомы. Тэхён нахмурился: — В смысле? Чонгук медленно, намеренно медленно, перевёл взгляд на Чимина с так, чтобы тот почувствовал каждый миллиметр этого  взгляда. — А вот Чимин, — он сделал паузу, будто смакуя эффект, — кажется, уже ооочень хорошо знаком. Тишина упала тяжёлая, как камень. Тэхён моргнул, раз, другой. Сначала в полном непонимании. — Чимин?.. — переспросил он, глядя на нового друга широко раскрытыми глазами. Чимин почувствовал, как холодок проходит по позвоночнику. Чонгук продолжил, уже не отступая, и видно было, что это не злость, а обида говорит за него: — Ну а что? Он развёл руками, будто всё очевидно. — Юнги пропал со вчера. Не отвечает никому. Тэхён, даже тебе. Он снова посмотрел на Чимина. — Зато кто-то сегодня проснулся чертовски поздно… выглядел так, будто всю ночь не спал и на звонок отвечал шёпотом. Тэхён расширил глаза ещё сильнее, у него даже рот чуть приоткрылся. — Подожди, что? Он посмотрел на Чимина, потом снова на Чонгука. — Ты хочешь сказать…что Чимин и Юнги…? Чонгук откинулся на стуле, скрестив руки на груди. — Я не намекаю. Чуть заметная усмешка. — Я говорю почти прямо. И снова взгляд на Чимина. — Или, может, я ошибаюсь? Голос стал мягче, но куда опаснее: — Ты очень хорошо знаком с ним, да? — Чонгук… — начал он тихо, но голос предательски дрогнул. — Хватит. Но тот не собирался отступать. Не сегодня. Не после того, как почувствовал себя преданным. — Нет, — ответил он жёстче, чем планировал. — Не хватит. Он наклонился вперёд. — Если бы всё было нормально, ты бы просто посмотрел мне в глаза и сказал «нет». Но ты не можешь. Ты даже сказать ничего не можешь. Тэхён, который всё ещё не успевал за скоростью происходящего, поднял руки к вискам. — Подождите, подождите! Я, блять, ничего не понимаю! Он посмотрел на Чонгука:  — Ты серьёзно думаешь, что Чимин… с Юнги? Чонгук встал из-за стола, не резко, но так, что стул тихо отодвинулся, подчеркнув момент. — Скажи ему, — бросил он Чимину, кивнув на Тэхёна. — Если я ошибаюсь — скажи. Если ничего нет — скажи. У Чимина сжалось горло. Он поднял взгляд сначала на Чонгука — который стоял, глядя с обидой, но всё ещё с надеждой, что друг не скрывал от него ничего важного. Потом на Тэхёна, который сидел с открытым ртом и абсолютно круглыми глазами, явно ощущая себя в центре самой неожиданной драмы года. Тэхён тихо прошептал: — Чимин… это правда? Несколько долгих секунд Чимин молчал. И тишина стала ответом сама по себе. Чонгук резко выдохнул, коротко, почти сдавленно. — Так я и знал… — сказал он глухо. Но в голосе было больше боли, чем злости.

***

Чонгук поставил ключ в замок своего дома, повернул и тяжёлым шагом вошёл внутрь. Тэхён следовал за ним, молча, но с тем напряжённым выражением, которое обычно появлялось только тогда, когда он собирался выговориться всерьёз. Дверь закрылась. И в ту же секунду Тэхён заговорил, даже не снимая куртки: — Ты вообще с ума сошёл? Чонгук не огрызнулся, не перебил, просто прошёл в зал и сел на диван, почти развалившись, будто тело само сдало позиции. Он выглядел измученным, злым и растерянным одновременно. Тэхён, не дожидаясь приглашения, сел рядом. Нет, не сел. Он сел строго напротив, так чтобы Чонгук не мог отвернуться. — Ты понимаешь, что ты устроил скандал? — медленно, чётко произнёс он. — Не просто разговор. Скандал. Перед моим днём рождения! Чонгук уставился в одну точку. — Я… — начал он хрипло. — Нет, подожди, — поднял руку Тэхён. — Я ещё не закончил. Он резко выдохнул, не от злости, а от того, что слишком волновался за всех сразу. — Чонгук, ты накричал на Чимина. На своего лучшего друга. Он чуть наклонился вперёд, глаза мягче, но голос твёрдый: — И всё из-за того, что он что? Не рассказал тебе о своих отношениях? Ты серьёзно? Да хоть с Юнги, хоть с Майклом Джексоном, это тебя не волнует! Чонгук сжал кулаки на коленях, но молчал. Тэхён продолжал: — Ты ведёшь себя так, будто он тебя предал. Но он никого не обязан держать в курсе, с кем он встречается или спит! Он ткнул пальцем в воздух, будто ставил точку в предложении. — Это его жизнь, а ты сделал вид, что у тебя право требовать отчёта. Чонгук скривился, тогда Тэхен стал говорить мягче: — Тебе неприятно, что он не рассказал. Ты хотел быть рядом, как он был рядом с тобой, когда мы начали встречаться. Я это понимаю. Он положил ладонь на руку Чонгука — спокойно, по-домашнему. — Но, Чонгук… Тэхён покачал головой. — То, что ты устроил там — это было не про заботу. Это было про то, что ты ревнуешь. И пытаешься выяснить всю правду силой. Чонгук сжал губы, опустил взгляд. Тихо, почти неслышно: — Я просто… Он провёл рукой по лицу. — Я не хочу, чтобы он отдалялся. Тэхён вздохнул, но уже без злости. — Так поговори с ним нормально, — сказал он мягко. — Не превращай это в допрос. Не лезь в его личное пространство. Просто скажи: «мне было обидно». Ах да и извинись. Чонгук резко поднял глаза: — Думаешь он меня простит? Тэхён улыбнулся, чуть криво, но тепло. — Если бы не простил, он бы не смотрел на тебя там так, будто ты ему тоже важен, даже когда на него давили. Он легонько толкнул Чонгука в плечо. — Поговори с ним. Но уже без этих твоих «ооочень хорошо знаком» и намёков на постели и прочей грязи! Чонгук фыркнул, но в глазах впервые за весь день стало мягче. — Ладно, я попробую. — Вот и умница. А теперь, — Тэхён встал и хлопнул его по колену, — я хочу посмотреть классный фильм. И чтобы завтра ты был нормальным человеком. — Постараюсь, — вздохнул Чонгук.

***

Чимин стоял у кухонного окна, опершись рукой о холодную поверхность стола. Мысли крутились, тяжёлые и беспокойные: Зачем Чонгук сделал это так публично? Почему мне так трудно открыться? Почему я не могу просто рассказать всё, не боясь? Он молча бродил взглядом по комнате, наблюдая за светом, отражающимся от столешницы, за тенью на полу, за пустыми тарелками после завтрака. Внутри всё колыхалось — страх, смущение, сожаление, но он держал это в себе, словно хрупкий секрет. Минуты медленно тянулись. И вдруг на просторной кухне тихо появилась фигура. Юнги. Он шёл спокойно, словно никто не замечал его прихода. На нём была та же рубашка и брюки, что и вчера, аккуратные, слегка небрежно заправленные. Чимин замер, едва дыша. Сердце сжалось, будто внезапно все тревоги и сомнения стали ещё острее. Юнги держал Чимина в объятиях, слегка покачивая его, как будто пытался стереть с плеч всю тяжесть последнего часа. После нескольких секунд тишины он тихо, почти шёпотом спросил: — Чимин, что случилось? Чимин опустил голову на плечо Юнги, всхлипнув тихо, и не сразу смог ответить. Его руки сжались в кулаки, потом расслабились, и он, наконец, пробормотал: — Я… не знаю, с чего начать… — Попробуй, — мягко подбодрил Юнги, касаясь пальцами его подбородка и приподнимая лицо, чтобы встретиться глазами. — Я рядом. Чимин глубоко вздохнул, сдерживая дрожь: — Я не понимаю, зачем Чонгук… зачем он сказал это так… перед Тэхеном… Юнги осторожно обнял его крепче, прижимая к себе: — Я понимаю — сказал он мягко. — Тебе было тяжело. И тебе страшно, что тебя не поймут. Чимин кивнул, едва слышно, голос дрожал: — Да… и я не могу… я не могу объяснить им, почему… почему для меня это важно. И я не хочу, чтобы кто-то думал, будто я делаю что-то плохое. Юнги провёл рукой по его спине, медленно, успокаивающе: — Чимин… никто не думает, что ты сделал что-то плохое. Я понимаю, что это твои чувства. И знаешь что? Тебе не нужно объяснять это всем сразу. Не сейчас. Ты имеешь право хранить их, пока сам не будешь готов. Чимин, почувствовав поддержку, опустил голову на грудь Юнги, тихо всхлипнув, но уже без страха. — Спасибо… — выдохнул он почти неслышно. — Просто… иногда кажется, что всё слишком сложно. — Я рядом, — повторил Юнги, целуя его макушку. — И пока ты хочешь, я всегда буду рядом.