Losing My Religion

Чимин вздёрнулся с кровати так резко, будто его вытолкнула вверх чужая, леденящая сила. Сердце билось аж в горле. Он ничего не понимал, но уже знал. Пол под босыми ногами был холодным, но он почти не чувствовал, когда его вела чистая паника. Широкий шаг, ещё один и он выскочил в гостиную, где темнота утра казалась плотнее обычной. Там, у двери, где стояли две набитые сумки, одна пропала. Секунда. Другая. Он моргнул, как будто зрение могло ошибиться. Но нет. Сумки, в которую они с Юнги собирали вещи больше не было. Чимин провёл ладонью по лицу, медленно, словно боялся, что кожу с него тоже можно стереть, как сон. Пальцы дрожали. Он рывком поднял телефон со стола, оставленным там ранее и экран сверкнул мертвенно-белым светом. 5 мая. Тот самый день. День, которого он ждал, как спасения, потому что рядом с Юнги любые перемены казались правильными. Чимин чувствовал, как что-то начинает медленно, мучительно оседать внутри, превращаясь в неподъёмный ком. Будто весь воздух из комнаты вышел наружу, оставив его в пустоте. Он сделал шаг и тогда заметил на столе бумагу, сложенную вдвое. Самая обычная. Но от этого ещё страшнее. Словно к этой тонкой странице было привязано всё, что он боялся понять.  Записка. Он подошёл медленно, в каждом шаге: надежда и ужас, перемешанные до тошноты.                Sting — Shape Of My Heart Чимин опустился на стул так осторожно, будто боялся сломаться вместе с ним. Колени подогнулись сами, а тело стало непривычно тяжёлым, как будто в нём разместили весь холод этой пустой квартиры. Он протянул руку к бумаге, но пальцы дрожали так сильно, что лист чуть не выскользнул из них. На мгновение он просто сидел, вцепившись в краешек записки, не решаясь развернуть её, будто это могло задержать неизбежное. Горло сжало, словно кто-то туго стянул его изнутри. Слёзы подступили внезапно и прежде чем он успел вдохнуть, одна скатилась по щеке, упав прямо на белую поверхность листа. Он развернул записку дрожащими руками.  «Привет, Чимин. Когда ты читаешь это, я уже в Японии. И пожалуйста, прежде чем ты подумаешь лишнее, я не бросил тебя. Никогда бы не смог. Я знаю, что ты проснёшься, не увидишь меня и подумаешь самое страшное. Ты всегда чувствовал слишком глубоко. Поэтому я пишу чтобы ты не успел разорвать себя мыслью, будто я ушёл от тебя. Нет. Я ушёл ради нас обоих. Потому что работа не могла ждать, мама не может ждать. Потому что билет был только один. Потому что ты не смог бы поехать со мной, как бы мы ни мечтали. Я знаю, как ты ждал этого дня, как надеялся, что случится чудо, но законы не меняются от надежды. Ты бы не прошёл границу и я не мог заставить тебя пережить унижение отказа, видеть, как тебя держат на линии контроля, как объясняют, что ты не можешь ступить туда, куда мы планировали ступить вместе. Ты не заслужил это. Поэтому я поехал один, чтобы ты не стоял рядом со мной в аэропорту, со слезами, которые даже спрятать не успел бы. Мой ангел, ты ведь знаешь, как больно мне это далось? Я сидел перед дверью с этой сумкой, собирался разбудить, сказать, что не могу уезжать без тебя. Что мне всё равно на работу, на контракты, на сроки, на деньги. Но потом подумал, если я останусь, ты будешь чувствовать вину. За то, что не смог, не вышло, не получилось. Ты бы казнил себя дольше, чем я мог бы терпеть. И я выбрал уйти так. Чимин, пожалуйста, пойми: я лечу работать, не убегать. Я лечу за будущим, в котором есть и ты тоже. Пусть не сейчас, не в этот месяц, не в эту поездку но будет момент, когда мы будем стоять рядом и никто не скажет "нет". Я в это верю. За нас двоих. Ты мой ангел. Ты дом, куда возвращается даже тот, кто временно улетел слишком далеко. Ты причина, по которой я стал сильнее, мягче, смелее. Спасибо тебе за каждое плечо, которое ты подставлял под мои страхи. За каждую ночь, в которой ты просто был рядом, даже когда я молчал. За то, что любишь меня без условий так, как мало кто умеет. И пожалуйста прости меня. Прости, что пришлось сделать это так. Прости, что оставил тебя в этой чертовой квартире одного. Прости, что не разбудил, чтобы обнять напоследок, я бы не смог уйти, если бы ты держал меня за руку. Когда я доберусь, я тебе напишу. На моем ноутбуке есть почта, я буду писать тебе туда. Обещаю. Я люблю тебя. Больше, чем жить. Больше, чем музыку. Больше, чем себя. Навеки твой Юнги. » Предательство. Вот что он почувствовал первым. Резко, как удар в грудь. Пусть Юнги объясни, пусть написал, что любит, пусть поехал не от него, а ради… Но тело не знало этих оправданий. Он сжал пальцами записку так сильно, что бумага почти порвалась. Было трудно дышать, будто воздух стал тяжёлым и каждый вдох только усиливал боль под рёбрами. Юнги говорил о любви. О том, что не мог его разбудить. О будущем, в котором они будут вместе. Но Чимин видел только утро без него. Дверь, закрытую как казалось, навсегда. И себя, в этой кухне, в одиночестве, в тишине, которая звучала громче любых объяснений. Он уткнулся лбом в руки, скрючился на стуле, сжимаясь в комок, словно так можно спрятать сердце от удара. Но удар уже случился. —  Зачем ты соврал, когда говорил, что никогда не оставишь меня… — сорвался шёпот, полный той болезненной правды, от которой невозможно было скрыться. — Ты меня… всё равно оставил… Слёзы, которые ещё минуту назад тихо стекали по его щекам, вдруг сорвались в рыдание, резкое, судорожное, будто что-то внутри него наконец треснуло пополам.  Чимин вскрикнул глухо, почти беззвучно, но так, будто этот крик давно рвал его изнутри. Записка упала на стол, и он смотрел на неё как на яд. На доказательство того, что Юнги был достаточно близко, чтобы дышать одним воздухом и всё равно ушёл. — Ненавижу… — пролетело между всхлипами, неровно, больше против самой боли, чем против Юнги. Он схватил листок, сжал его так сильно, что бумага хрустнула, превратившись в бесформенный ком. Не раздумывая, Чимин резко метнул записку в мусор. Будто так можно выбросить и пустоту в груди. Будто так можно перестать чувствовать, что его оставили, но облегчения не пришло. Только жар в груди, который становился яростью. Он рывком встал, стул заскрежетал по полу. Руки дрожали, дыхание резало горло. И тогда его взгляд наткнулся на посуду, аккуратно расставленную Юнги вчера вечером. Их привычная жизнь. Жизнь, которую теперь приходилось держать одному. — Чёрт… — прошипел Чимин. Он подошёл к сушилке, секунду стоял, словно борясь сам с собой, а затем выдохнул резко, сдавленно и смахнул посуду одним жестом.  Тарелки разлетелись на пол, разбиваясь с оглушительным звоном. Один стакан ударился о плитку и разлетелся на десятки осколков, блеснувших в утреннем свете. Шорох, звон, глухие удары, это всё смешалось с его всхлипами. Каждый осколок будто отражал его собственное состояние. Он упёрся ладонями в край стола, тяжело дыша. Руки дрожали, плечи подрагивали. В груди горело яростью, отчаянием, любовью, которую было некуда деть. — Как ты мог… — сорвалось у него тихо, почти сдавленно. — Как ты мог уехать так… Тишина не ответила ему. А он стоял среди осколков, среди своих слёз, среди утреннего холода, который теперь проникал под кожу. И впервые за долгое время Чимин почувствовал себя по-настоящему брошенным. Чимин сполз на холодный пол, закрыв лицо руками. Слёзы текли уже без остановки. Он даже не пытался больше сдерживаться. Его тело трясло, дыхание сбивалось, и среди этого хаоса память сама начала вытаскивать моменты, которые только усиливали боль. Он вспоминал, как впервые увидел Юнги в театре. Далёки силуэт за роялем, чуть склонённая голова, спокойствие в каждом движении. Подрагивающая нога. Потом  «Алиби». Тёплый свет, запах алкоголя, легкая гулкая музыка и Юнги на маленькой сцене с гитарой, с этим тихим голосом, который будто бы пел только для него. Тот вечер, когда всё внутри Чимина впервые дрогнуло по-настоящему. Чимин тихо всхлипнул, сжимаясь в себя. Он плакал за всё хорошее, что было. За всё, что теперь казалось недосягаемым. За то, что остался один в этот тёплый майский день. Снаружи было тепло, почти по-летнему. Птицы щебетали под окном, машины лениво проезжали по улице. Мир жил своей жизнью. Но внутри Чимина стоял ледяной шторм. Такой холод, что казалось: если вдохнуть слишком глубоко, лёгкие треснут. Он провёл на полу весь день без движения, без мыслей, просто слушая собственное сердцебиение, которое отзывалось болью в каждом ребре. Плечи ныли, тело затекло, но встать он не мог. Не хотел. Сил не было даже закрыть окно или поднять осколки. К полудню солнце уже высоко стояло над домами, наполняло квартиру светом. А в нём всё так же темно. Когда вдруг раздался стук в дверь. Первые два удара он даже не понял, звук казался далёким, словно из другой реальности. Только на третий Чимин вздрогнул, сердечно, болезненно. Он попытался подняться, но ноги дрожали, и ему пришлось упереться рукой в стену. В горле стоял ком, дыхание выходило рваными, пересохшими вздохами. Он медленно, почти волоча ступни, подошёл к прихожей. Мир вокруг плыл, будто он шёл сквозь воду. Стук повторился, чуть настойчивее, но всё ещё осторожно. Чимин взялся за дверную ручку, пальцы скользнули, то ли от пота, то ли от слёз. На пороге стоял Тэхён в лёгкой майской куртке, с привычной небрежной белой челкой и выражением лёгкого недоумения на лице. Он открыл рот уже с готовым вопросом: — Чимин, ты не знаешь, где Юн— Но договорить он не успел. Его взгляд мгновенно дрогнул, замер, как будто ударился о невидимую стену. Он увидел всё: красные, воспалённые глаза Чимина, следы слёз на щеках, бледность, дрожащие губы, сжатые пальцы, вцепившиеся в дверную ручку. И увидел позади него разбитую посуду на полу, осколки, которые отражали солнечный свет, словно маленькие мёртвые искры. Выражение лица Тэхёна моментально сменилось. Из лёгкого раздражения, в тревогу, затем в откровенный шок. — Чимин… — выдохнул он, опуская голос до шёпота, будто боялся сделать боль ещё громче. — Что случилось? Чимин не смог сразу ответить. Он стоял, тяжело дыша, словно каждое слово было раной. Горло снова сжало так сильно, что он едва мог проглотить воздух. Несколько секунд он просто смотрел на Тэхёна пустым, стеклянным взглядом, будто не понимал, кто перед ним. Тэхён сделал маленький шаг вперёд, заглядывая в квартиру: — Где Юнги? Он же должен был быть на репетиции утром… Он вообще не отвечает. Я думал, может, он с тобой. При имени Юнги у Чимина дрогнули ресницы. Он опустил глаза, губы затряслись. И только теперь до Тэхёна наконец дошло то, что лежало на поверхности, но что он не хотел допускать в мыслях: — Чимин, вы поссорились? Тэхён вытянул руку, осторожно, будто к раненому животному. — Эй… поговори со мной, ладно? Ты же совсем… — он сглотнул, слова повисли в горле. Чимин едва мог выговорить слова, горло сжато, дыхание рваное: — Он… уехал в Японию… на полгода… работать. Тэхён замер на секунду. Сначала будто хотел рассмеяться от абсурда, но смех умер на губах. Потом ударила настоящая злость, горькая, колкая. — Что?! — выкрикнул он, голос срывался. — Как он мог?! На полгода?! Без предупреждения?! Как так?! Он шагнул внутрь, не снимая взгляда с Чимина, но вместо того чтобы сорваться на него, Тэхён лишь сжал кулаки, зубы скрежетали. — Вот сука… — выдохнул он сквозь зубы, голос дрожал. — Пусть он валит. Пусть делает, что хочет. Но как можно просто так… — он махнул рукой на пустую квартиру, на осколки, на слёзы, — не сказать ничего никому?! Чимин лишь кивнул, не в силах поднять глаз. Сердце колотилось, а в груди всё ещё болело, будто Юнги вырвал из него кусок, оставив пустоту. Тэхён подошёл ближе и, сдерживая злость, положил руку на плечо Чимина: — Чимин, я понимаю, что тебе сейчас больно… что тебя оставили, да, но… — он глубоко вздохнул, сжимая плечо друга сильнее, — мы тут с тобой. Я с тобой. Пусть он делает, что хочет, но я не оставлю. Чимин едва уловил слова поддержки сквозь рыдание, дрожь, горечь. Тэхён сжал плечо Чимина сильнее, с лёгкой злостью и одновременно мягкой заботой: — Знаешь что, — сказал он, голос стал твёрдым, почти с вызовом, — я сейчас позову Чонгука сюда. И мы, — он сделал драматическую паузу, глядя прямо в уставшие глаза Чимина, — устроим самый лучший вечер в мире. Он улыбнулся, хоть и сквозь злость, сквозь недовольство на Юнги: — Да, пусть твой Юнги улетел… — пробормотал Тэхён, сжимая кулак, словно собираясь выплеснуть всю злость на пустую квартиру, а не на Чимина, — но мы должны жить дальше. Пошел он к черту. Через полчаса дверь тихо приоткрылась, и Чонгук вошёл, не говоря ни слова. Они устроились на застеклённом балконе: лёгкий закат окрашивал стекла в золотисто-розовый цвет, но тепло от света не могло прогнать холод, который висел между ними. Чимин прижался к плечу Чонгука и тихо всхлипнул. Чонгук осторожно положил руку ему на спину, пытаясь быть опорой, хотя сам не понимал, с чего начать. Тэхен сел рядом, скрестив руки, и глянул на Чонгука с заметным раздражением: — Почему он просто уехал? — выдохнул он, глядя на пустую улицу. — Никого не предупредил! — Я не знаю… он просто улетел, — соврал Чимин. — Но это же ужасно, — настаивал Тэхен, голос чуть дрожал. — Мы же друзья! Мы должны были знать! Как же работа? Чонгук вздохнул, глядя на Чимин, который тихо всхлипывал у него на плече. Чимин немного расслабился в объятиях друга. Его плечи перестали дрожать, дыхание стало ровнее, и хотя грусть ещё не исчезла, стало легче находиться рядом с другом, который просто держал его и позволял плакать. Тэхен докурил сигарету, хлопнул пепельницу и встал. Он коротко кивнул ребятам: — Вернусь через минуту. Выскользнув в коридор, он достал из пакета, который привёз Чонгук, краску для волос. Это он написал ему в СМС как в списке обязательного. Вернувшись на балкон, он протянул пакет Чимину. — Ладно, — начал Тэхен, садясь напротив, — тебе срочно нужны перемены. И нет, отказ не принимается. — Он кивнул на краску. — Сейчас ты будешь блондином. Чимин замер, глядя на упаковку, и попытался улыбнуться сквозь лёгкий ужас: — Тэхен… ты шутишь, да? — Не шучу, — серьёзно сказал он, но в глазах блестела игривость. — Вставай. Это не обсуждается. Чонгук наблюдал за ними, слегка улыбаясь. Он видел, как Чимин сомневается, но и как в его взгляде появляется искорка доверия. Чимин вдохнул, взял краску и, наконец, позволил себе лёгкий смешок. — Ладно… Чимин сел на стул, слегка сжав руки на коленях. Тэхен надел перчатки, открыл краску и приготовился к атаке блондом, а Чонгук присел рядом, положив руку на плечо друга, чтобы поддержать. — Так, — начал Тэхен с надрывной серьёзностью, — это будет красиво. Ты готов? Чимин сжал зубы: — Не совсем… Чимин еле сдержал смешок, когда Тэхен начал «танцевать» с кисточкой, делая вид, что краска оживает и пытается его поймать. Он пытался отвлечь друга. — Ой, а смотри, — включился Чонгук, — а если мы одновременно будем петь твою любимую песню? Представь, что мы поём дуэтом! Чимин дрожал плечами, но тихо засмеялся. — Ребята… хватит… я… Тэхен наклонился ближе: — Представь, что ты супергерой, а блонд — это твоя суперсила. Чимин едва сдерживал смех, когда Тэзен сделал серьёзное лицо и притворился репортёром, беря «интервью» у его волос: — Итак, мистер Чимин, каково это, быть в эпицентре цветовой революции? — Ну хватит, — хихикнул Чимин, но уже с улыбкой. Его руки, которые сначала были сжаты, теперь лежали свободно, а плечи постепенно расслаблялись. Когда краска уже ложилась на волосы, Чонгук и Тэхен чередовались: один рассказывал неловкие истории из своего детства, другой изображал экзотических животных, которые якобы живут в волосах Чимина. Он смеялся, хихикая, стараясь не вырываться. Когда краска уже подсохла, Тэхен аккуратно смыл её и завернул Чимина в полотенце. Чимин сидел, сжимая края полотенца, слегка дрожа от волнения и любопытства. — Готов? — спросил Тэхен, с хитрой улыбкой, почти как волшебник перед большим фокусом. — Не знаю… — прошептал Чимин, с трудом поднимая голову. Чонгук поддержал его за плечо и мягко сказал: — Всё будет хорошо. Тебе будет красиво. Тэхен резко откинул полотенце, и Чимин увидел своё отражение в стеклянной двери балкона. — Вау… — выдохнул он, моргая, — я… я блондин… — Блин, выглядит круто! — захохотал тэхен, делая театральный реверанс. — Я сказал, что перемены это хорошо! Чонгук тоже улыбнулся, кивнув: — Подходит тебе. Чимин провёл рукой по волосам, ощущая новые пряди. Ему стало странно и весело одновременно. — Но вы меня просто развели… — сказал он, не сдерживая смех. — Но красиво же! — подтвердил Тэхен. Вечером они втроём устроились на кровати в комнате. Чимин прижался к Чонгуку, Тэхен лежал рядом, облокотившись на подушки. Тепло соседства и лёгкое ощущение усталости постепенно усыпляли их. Дыхания выравнивались, движения замедлялись, и вскоре комната погрузилась в тихую тьму сна, где никто не был один. На утро они сидели за столом, солнечный свет мягко падал на лицо Чимина. Тэхен, с чашкой кофе в руках, взглянул на него: — Правильно я помню, что ты хочешь стать дизайнером? Чимин кивнул, голос тихий: — Да. Чонгук, склонившись чуть ближе, с лёгкой улыбкой вклинился в разговор: — Тогда мы поможем тебе найти курсы по шитью. Будем даже твоими личными манекенами. Тэхен присоединился: — Да, точно! Но Чимин, улыбнувшись лишь немного, чувствовал внутри пустоту. Сердце сжималось от скуки по Юнги. Он опустил взгляд на чашку, стараясь скрыть тоску, но она была слишком явной. — Я… скучаю по Юнги, — тихо сказал он, почти шепотом. Чонгук положил руку на его плечо, слегка сжав её: — Мы рядом. Это поможет хоть немного. Тэхен кивнул, но молчал, понимая, что слова сейчас мало что могут изменить. В комнате оставалась тихая грусть, смешанная с заботой и поддержкой, но она была настоящей, такой, что делала их втроём эту новую реальность чуть терпимее. Тэхен сидел за столом, глядя на Чимина, и ощущал, как что-то внутри давит. Он старался поддерживать друга, улыбаться, шутить, отвлекать, но мысли упорно возвращались к Юнги. Он тоже был его другом, вместе они проводили часы в баре, спорили, смеялись, играли музыку и в игры, которые только они понимали. И теперь Юнги ушёл, оставив пустоту, которую словами не заполнить. Тэхен чувствовал странное растерянность и тревогу. Куда идти дальше? Что делать без него? Всё, что раньше казалось привычным, теперь казалось нарушенным. Нужно было двигаться, искать работу, планировать дни, а мысли всё время возвращались к тому, что больше не вернуть. Он понимал, что должен быть опорой для Чимина, но сам едва держался на плаву. Внутри было пусто, и одновременно тяжело, как будто он потерял часть своего привычного мира. И всё же, глядя на Чимина, он чувствовал, что нельзя сломаться. Нужно найти силы, нужно выстоять и идти дальше, даже если каждый шаг отдаётся болезненной пустотой. Тэхен сделал глубокий вдох, стараясь собрать мысли и силу. Внутри ещё был страх и грусть, но был и тихий, едва заметный огонёк: он справится. Они все справятся.

***

Юнги переступил порог номера, и сразу почувствовал чужую роскошь, которая давила на него тяжелым, почти осязаемым слоем. Шикарный отель с видом на Токио, где миллионы огней, как стеклянные звезды, казался одновременно прекрасным и чужим. Здесь всё было идеально: ровные линии мебели, идеальная чистота, каждый предмет будто бы ждал хозяина, который достоин его присутствия. Он поставил чемодан у двери и замер, ощущая, как боль отдавала в груди, холодная и колющая. Слабость и сила слились в неровном, предательском танце внутри него, он сделал шаг, который был одновременно и актом отчаяния, и вызовом самому себе. Он чувствовал, что поступил как слабый, поддавшись чужим обстоятельствам, но и как сильный, принимая последствия без видимой жалости. Юнги осторожно раскладывал вещи. Каждое полотенце, каждая рубашка, каждый аксессуар, строго, методично. Лицо его было напряженным, руки дрожали, хотя он этого не показывал. Пальцы словно обжигало то, что он никогда не называл словами: боль от собственного выбора, от признания собственной уязвимости, от того, что мир здесь слишком красивый, слишком яркий, чтобы он мог позволить себе быть счастливым. Юнги сел на край кровати, глядя на огни Токио, которые сияли так, будто знали все его тайны. Ему хотелось плакать, кричать, раствориться в этой ночи, но он просто сидел, чувствуя, как холод роскоши и боль одиночества сливаются в одно невыносимое чувство. Каждое движение, каждое аккуратно разложенное полотенце — это было его молчаливое признание: да, мне больно. Да, я слаб. Но я все ещё здесь, и это тоже требует силы. На следующий день Юнги вошёл в театр, и сразу ощутил, как его привычный мир разом растворился. Частный зал был роскошен до невозможности: золото в каждом изгибе, в каждой колонне, люстры, что казались сотнями солнц, отражавшихся в зеркальных полах. Он словно оказался в другом измерении, где каждый звук, каждый отблеск света был лишён случайности и пощады. Юнги шагал между рядами музыкантов нового оркестра, чувствуя себя одновременно желанным и чужим. Музыканты уже занимали свои места, готовые к репетиции, и всё здесь было идеально, ровные линии кресел, блеск инструментов, чистота воздуха, как будто он сам мог ощутить на коже напряжение и порядок. Он подошёл к роялю — чёрному, глянцевому, с глубоким резонансом, и лёг на клавиши. Сердце дрожало: боль и тревога смешались с волнующим трепетом, ведь музыка была одновременно его убежищем и зеркалом уязвимости. Юнги сел, закрыл глаза и глубоко вдохнул. Он слышал дыхание оркестра, ощущал готовность каждого музыканта следовать за ним, но внутри всё ещё горело странное ощущение собственной слабости. Он был частью чего-то грандиозного, и вместе с тем одиноким и чужим, будто стоял на краю мира, видя перед собой лишь блеск золота и ожидающие глаза. Когда он коснулся клавиш и зал наполнился первыми аккордами, каждый звук словно резал, согревал и ранил одновременно. Музыка шла сквозь боль, и в ней была его сила: мягкая, но неотвратимая. Юнги понимал: он может быть частью этого мира, но только ценой того, что его сердце будет болеть на каждом такте. Он играл, и боль становилась музыкой. Слабость и сила переплетались в каждом звуке, и золотой зал, этот новый, чужой мир, словно признавал его право здесь быть. С каждым тактом он чувствовал, как внутри что-то рвётся: обида на самого себя за слабость, гордость за то, что может быть сильным, и горькое, тихое удивление от того, что музыка не спрашивает о причинах страдания — она просто требует отдачи. Он не мог ошибиться, но и не мог быть безболезненным. В паузе Юнги опустил взгляд на клавиши, ладони дрожали. Оркестр молчал, слушая. Он почувствовал, как сила музыки переплетается с его слабостью, и впервые за долгое время это переплетение не казалось позорным. Оно было настоящим. Он был частью чего-то огромного, и вместе с тем полностью одиноким. Он снова коснулся клавиш. Звуки заполнили зал, обвивая золото и зеркала, оживляя каждую деталь. После последнего аккорда оркестр постепенно замолчал. Музыканты собирали свои смычки, аккуратно складывали ноты, тихо переговаривались между собой. Юнги сидел за роялем, его пальцы ещё ощущали вибрацию клавиш, но тело уже начало уставать от напряжения. Он хотел встать, поздороваться, сказать что-то легкое, но слова застряли где-то глубоко внутри. Комната опустела так быстро, что звук шагов оставшихся музыкантов отдался глухим эхом, а потом смолк вовсе. Золотые люстры отражали пустоту зала, превращая его в холодное, идеально отполированное зеркало. Каждая колонна, каждая деталь казалась осуждающей, словно напоминала: ты здесь один. И боль, которую он пытался заглушить музыкой, теперь села рядом с ним на край рояля, тихая и неприкосновенная. Юнги опустил голову на руки, плечи дрожали. В ушах ещё звучали остатки аккордов, но это уже была не музыка — это был эхо его собственной уязвимости. 

***

Вечер в Сеуле тянулся лениво, но клуб уже гудел, словно живой организм. Старый, с чуть потёртой вывеской, но с репутацией одного из самых популярных мест в городе, он встречал гостей тусклым светом, клубной пылью и запахом алкоголя. Чимин, Тэхен и Чонгук подъехали на такси к двери, и с первого взгляда стало понятно, что их появление заметят сразу. Чимин шагнул первым, и свет фонарей играючи отражался в его блондинистых волосах. В этот раз он оделся иначе: брендовые вещи, вызывающие наряды, золотые украшения на шее и запястьях, слегка подкрашенные глаза, которые бросали искры в темноту. Он смотрелся как человек, который знает, что все взгляды будут прикованы к нему, и с какой-то холодной уверенностью принимал это. Ему необходимо было отвлечься. Когда они вошли, клуб встретил их дымкой сигарет и низким басом музыки, который ударял прямо в грудь. Стробоскопы прорезали полумрак, отражаясь в блестящей одежде Чимина и металле украшений. Он двигался уверенно, будто танцпол это его второе дыхание, и каждый взгляд был комплиментом и вызовом одновременно. Тэхен и Чонгук шли чуть позади, наблюдая, как Чимин растворяется в этой атмосфере: в этом старом клубе, полном запаха сигаретного дыма и дешёвого алкоголя, он был ярче, чем любое место, и странно контрастировал с тихой, почти болезненной одиночностью, которую они знали о нём. Музыка усиливалась, и Чимин ловил ритм пальцами, едва касаясь барной стойки. Взгляд его был полон провокации и какой-то неуловимой грусти, которая почти проскальзывала сквозь блеск и яркость.  Через полчаса Чимин уже держал в руках третий коктейль подряд. Он пил быстро, без размышлений, словно каждая капля могла смыть с него усталость, тревогу и всю ту тяжесть, которую он носил внутри. Блеск украшений, дорогие ткани и блондинистые волосы казались только ширмой, за ними таилась усталость, которую он не хотел признавать даже перед собой. Тэхен и Чонгук наблюдали за ним со слегка тревожными взглядами, но не вмешивались. Иногда он улыбался им через шум клуба, делая вид, что всё под контролем, но в его глазах уже плавала какая-то зыбкая, почти болезненная неустойчивость. Когда музыка стала быстрее и ритмичнее, Чимин неожиданно поднялся, словно соскочил с цепей, которые сам на себя наложил. Он шагнул на танцпол и почти сразу оказался в руках незнакомого мужчины. Они танцевали близко, тела совпадали в ритме музыки, а Чимин смеялся, но смех был не только весёлым, в нём была смесь отчаянного желания забыться и тихой боли. Он не замечал ни света, ни взглядов, ни стробоскопов, ни собственных украшений, которые ярко блестели при каждом движении. Всё, что оставалось это музыка, ритм, алкоголь и странная свобода, которую он позволял себе впервые за долгое время. Тэхен скрестил руки, наблюдая со стороны, его взгляд был спокойным, но острым. Чонгук чуть нахмурился, но молчал. Они понимали: это не просто веселье. Это попытка убежать от всего, что давило на Чимина — от усталости, тревоги и боли, которые он прятал сегодня за вызывающей внешностью. Каждая рюмка, каждый глоток словно стирали его внутренние барьеры и с ними исчезало «стоп-слово», границы приличий и осторожности. Он становился развязным, смелым до дерзости, его смех звучал громче, движения увереннее, а взгляд более провокационный. Чимин стоял на танцполе, рядом с незнакомым мужчиной, и казалось, что они танцуют вместе, но их тела не касались. Лёгкая дистанция между ними создавалась сама собой, словно невидимая граница, которую Чимин не мог переступить. В шуме и свете клуба что-то щёлкнуло в голове Чимина, будто невидимый замок, удерживавший эмоции, наконец, открылся. Алкоголь и музыка смягчили барьеры, но щелчок был неожиданным, тихим, почти невесомым и сразу ощутимым. Он повернул голову к незнакомцу, их взгляды встретились на долю секунды, и Чимин, не думая, не взвешивая, обнял его за шею. Дотрагиваясь только плечом и подбородком, он позволил себе быть ближе. Это не было страстью или флиртом, это был тихий, почти болезненный акт поиска тепла, безопасности и утешения, которое он сам не умел давать себе. Музыка продолжала бить в груди, но теперь ритм казался второстепенным. Чимин чувствовал чужую теплоту, мягкость кожи на пальцах и вес чужой головы В тот момент, когда Чимин прижался к незнакомцу и позволил себе хоть немного утонуть в чужом тепле, Чонгук влетел на танцпол. Его шаги прорезали музыку, взгляд острый, как лезвие. Он схватил Чимина за плечо и резко оттянул от незнакомца, и смех и свет клуба будто замерли на мгновение. Чимин опешил, глаза расширились от неожиданности, сердце дрогнуло, ощущение тепла исчезло, как дым. Он пытался сказать что-то, но слова застряли в горле, а взгляд Чонгука был слишком прямым, слишком требовательным. — Чимин! — рявкнул он, не сдерживая громкости, — Что ты творишь? Они уже шли к барной стойке, Чонгук почти тащил его за собой, но в его движениях чувствовалась смесь злости и беспокойства. Чимин шел скованно, плечи опущены, но глаза горели сопротивлением. Он пытался что-то объяснить, но не смог подобрать слов: алкоголь, эмоции и внезапный страх перед собственными действиями блокировали голос. — Ты вообще понимаешь, что делаешь? — кричал Чонгук, когда они остановились за стойкой. Его ладонь сжимала локоть Чимина сильнее, чем следовало бы, но это была смесь ярости и желания защитить. — Мне отвлечься надо, ты что, не понимаешь? — кричал он, почти вопя. — Юнги бросил меня! Бросил! Чонгук сжал челюсть, его глаза пылали гневом и непониманием одновременно. Он наклонился ближе, голос был громким, но теперь уже без крика, почти как шипение: — Чимин, это не оправдание! Ты что, думаешь, что можно просто терять себя, хватаясь за кого-то чужого? — Ты не можешь этого понять! — Чимин топнул ногой, ударяя по полу, и алкоголь смешался с отчаянием. Чонгук замер на мгновение, словно слова Чимина ударили по чему-то невидимому, но потом снова рыкнул: — И что теперь, ты думаешь, что можешь делать всё, что хочешь, и мы просто будем смотреть? — Да! — вырвалось у Чимина, голос почти сломался. — Потому что… потому что я больше не могу! — Он отвернулся, сжимая ладони в кулаки, взгляд рванулся к барной стойке. — Мне просто нужно забыться, а вы… вы этого не понимаете! Чонгук тяжело выдохнул, гнев смешался с бессилием. Он знал, что не может «починить» Чимина криком, но не мог и просто стоять, наблюдая, как тот теряется. — Я могу не понимать, но я не позволю тебе разрушать себя, Чимин. Даже если ты думаешь, что нам всё равно. Чимин тяжело выдохнул, дрожь ещё бегала по телу, но в глазах вспыхнула та самая стальная искра, что делала его таким непредсказуемым. Он бросил взгляд на Чонгука и Тэхена и их слова, их тревогу, их крики — всё это скользнуло мимо, как вода по стеклу. — Я сказал, что мне нужно, — прошипел он, голос низкий, резкий, но наполненный собственной решимостью. Не дождавшись ответа, он шагнул в сторону танцпола. Музыка накатила сильнее, вибрации бились в груди, словно отзываясь эхом на его внутренний протест. Чимин прошёл между телами танцующих, не замечая взглядов, не реагируя на чужие улыбки или удивление.

***

Чимин открыл дверь квартиры Юнги и шагнул внутрь вместе с незнакомцем. Тихо. Паркет под ногами отдавал лёгким эхом. Незнакомец молча наблюдал, как Чимин стоит у окна, плечи напряжены, взгляд рассеян. И вдруг он заметил, как экран телефона в руке Чимина загорается одним уведомлением за другим. Незнакомец повернул голову и заметил ноутбук на столе в другой комнате, там тоже мигали индикаторы. Уводомления, которые Чимин, похоже, не собирался проверять. Незнакомец заметил, как телефон в руке Чимина снова мигнул. — У тебя слишком много уведомлений, — тихо сказал он, не осуждая, просто констатируя факт. Чимин фыркнул, не отрывая взгляда от огней города за окном: — Мне плевать. Чимин шагнул к нему, подставив плечо, и обвил руки вокруг шеи незнакомца. Это был жест не страсти, а поиска опоры, чего-то, что хотя бы на мгновение отвлечёт от собственной боли. Незнакомец осторожно наклонился, пытаясь коснуться губ Чимина, но как только движение стало почти поцелуем, Чимин замер. Его руки сжались слабее, тело расслабилось, и глаза закрылись. Алкоголь, накопившийся за ночь, взял своё. Чимин отключился, без сопротивления, позволив себе рухнуть в объятия незнакомца, заснув сразу. Незнакомец застыл, держа его за туловище, понимая, что это не момент близости, а хрупкая попытка забыться, на которую Чимин совсем не способен был контролировать себя. Комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь лёгким дыханием Чимина, мягким, уязвимым и почти детским. Чимин открыл глаза утром и первым делом осознал странную тишину. Комната была пуста, только свет раннего утра пробивался через тонкие шторы, разливаясь теплыми полосами на полу. Он пытался пошевелиться, но голова раскалывалась, будто кто-то ударил её молотком. Воспоминания о вчерашней ночи возвращались волнами, неловкие прикосновения, алкоголь, странное чувство облегчения и одновременно пустоты. Он поднял руку, проводя ею по щекам, ощущая влажность, слёзы, о которых сам себя ругал. Слёзы от стыда, от бессилия контролировать себя, от того, как безрассудно он позволил всему этому случиться. С каждым дыханием накатывала боль от того, что в сердце снова осталась пустота, а в голове одно единственное имя. Юнги. Чимин опустился на бок, спрятав лицо в подушку, сжимая её ладонями. Он скучал по Юнги, скучал так, что от этого хотелось плакать снова. И хотя вчерашнее действие казалось хоть и чужим, но почти правильным способом почувствовать себя живым, сейчас оно выглядело как предательство самого себя. Он оставался лежать, тихо всхлипывая, понимая, что ни алкоголь, ни чужая забота не способны заменить того тепла, которое давал только Юнги. Чимин медленно сел на кровати, ощущая тяжесть каждой мысли и каждой мышцы. Утро проходило мимо него без привычного ритуала: ни запаха свежего кофе, ни звука Юнги, смущённо напевающего что-то на кухне, ни завтракa, который они делили вдвоём. В пустой квартире всё казалось холодным и чужим. Он взял со стола стакан воды, дрожащей рукой сделал глоток, чувствуя, как жидкость скользит по пересохшему горлу. Вода была прохладной, но не могла смыть ощущение пустоты, которое висело в груди. Чимин подошёл к подоконнику, где стояла их общая фотография — Юнги с лёгкой улыбкой, взглядом, который всегда умел находить его даже в самых тёмных моментах. Он взял фотографию в руки, прижал к груди, и слёзы сами катились по щекам. С каждым вдохом и выдохом внутри всё словно разрывалось заново. Он плакал тихо, почти беззвучно, будто боялся, что кто-то услышит и увидит его слабость. И в этом утреннем одиночестве, с одним лишь воспоминанием, Чимин ощущал одновременно и боль, и тоску, и любовь, которую невозможно передать словами.  Чимин с трудом оторвался от фотографии, но воспоминания о вчерашней ночи всё ещё давили на грудь. Вдруг в голове всплыло то, что сказал незнакомец: про кучу уведомлений. Чимин едва сдержал всхлип, но понял, что должен проверить. Он подошёл к ноутбуку, который тихо светился на столе в комнате и открыл его. На экране высветилось множество сообщений: все от Юнги. Сердце снова сжалось, когда он начал читать. «Я в Токио, все хорошо. Очень скучаю, прости меня, прости мой ангел.» «Сегодня была первая репетиция, все хорошо» «Чимин?» И так далее. Около двадцати уведомлений, каждое полное заботы, тепла и тоски, каждое оставшееся без ответа. Каждое сообщение Юнги казалось одновременно ласковым и болезненным: оно напоминало, что всё это было нарушено. Чимин знал, что не сможет ответить, не смог бы написать ни строчки без того, чтобы в груди не разорвалась обида. Он чувствовал, как любовь к Юнги и ярость на него переплетаются в одну бесконечную петлю, слишком сложную, чтобы разорвать мгновенно. И где-то глубоко внутри он понимал, что, несмотря на тоску и одиночество, он никогда не простит Юнги.