Losing My Religion

Юнги не находил себе места. Родной дом, где он вырос, который всегда был тихой гаванью, вдруг стал пустым и чужим.  Комнаты больше не хранили материнского тепла, без неё стены казались холодными, а воздух тяжёлым. Он ходил из угла в угол, словно волк, загнанный в собственную тень. Внутри шла настоящая борьба, одна часть его шептала, что нужно исчезнуть, дать Чимину жить спокойно, прийти когда-нибудь потом, может быть, когда он сам станет стабильнее, спокойнее, а другая цеплялась за то, что давало ему силы: Чимин. Его смех. Его рука, которая когда-то держала его так уверенно. Нежно. Его голос, который умел согревать даже в самые тёмные дни. Две стороны внутри тянули его в разные направления, и каждая по-своему болезненно. Он выпил несколько таблеток не для того чтобы причинить себе вред, а чтобы хоть как-то заглушить тревогу, приглушить болезненный шум в голове. Но таблетки лишь размазали мысли, сделали их тяжелее. Тогда он вытащил сигарету. Потом вторую. Потом третью. Горечь во рту на мгновение отвлекала от внутренней боли, но не исцеляла. Юнги сел за руль своего старого мерседеса. Машина пахла кожей и временем, а руль казался удивительно холодным. Он не думал долго. Просто нажал на газ и позволил инстинкту вести его туда, куда сердце рвалось с самого начала. К той серой, холодной квартире, где теперь жил Чимин. Город мелькал за окнами, но Юнги видел только одну точку в пространстве, его квартиру, когда-то их. У него всё ещё были вторые ключи, те, что являются запасными.   Юнги почти машинально открыл дверь, но руки его дрожали, а дыхание перехватывалось каким-то приведением. Внутри было тихо, слишком тихо. Он сделал пару шагов и почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось. Квартира уже не была его. На столике лежали распечатанные фото Чимина с друзьями. На комоде яркие мелочи, милые безделушки, которые Чимин любил покупать. Одежда дорогая, яркая, хаотичная была разбросана именно так, как делал только он. Аромат в воздухе тоже был чиминовский: лёгкий, сладковатый, уютный. Юнги стоял посреди комнаты, чувствуя, как страх медленно затягивает грудь. Страх, что он уже не принадлежит этому месту. Страх, что путь назад потерян. Что он лишь гость. Лишний. Прошлое. Но он всё равно остался. Он сел на край дивана, опустив голову, и уставился на дверь, ту самую, которая скоро откроется, и за которой появится Чимин. Он сидел тихо, почти без движения, только пальцы дрожали. И Юнги ждал. Ждал, пока Чимин вернётся с работы. Ждал так, будто от этого зависела вся его жизнь. Щелчок. Дверь медленно открылась и в проёме появился он. Совсем другой Чимин, с модным блондом, походка уверенная, плечи расправлены, взгляд полный спокойной силы. Он разувается, не спеша, поворачивается, и вдруг встречает взгляд Юнги. Сердце бьётся так, будто рвётся наружу. Мгновение. Пауза, когда мир словно замер. И без слов они делают шаг друг к другу. Слова казались лишними. Юнги и Чимин сталкиваются в объятии и это объятие словно магнит, притягивающий их назад к дому, к себе, к прошлому, которое снова стало настоящим. Слёзы катятся по щекам, смывая все страхи и одиночество, и весь мир вокруг растворяется, оставляя лишь их двоих. Всё кажется нереальным, как будто они вместе только в этом миге, и этот миг длится вечно. Юнги держал его, чувствуя, как дрожит всё тело Чимина. Его пальцы цеплялись за воротник его футболки, будто боялись отпустить. Юнги закрыл глаза и в груди что-то болезненно сжалось, словно кто-то сдавил сердце рукой. Он впервые за долгое время смог произнести его имя вслух. — Чимин… Только одно слово и в нём было всё: вина, нежность, страх, любовь, отчаяние, счастье и боль. Его пальцы медленно коснулись затылка Чимина, как когда-то, осторожно, почти трепещуще. — Прости меня. — выдохнул он, и голос сорвался. Он сглотнул, пытаясь сдержаться, но не смог. Слова сами рвались наружу, ломаясь от эмоций: — Прости меня… прости, мой ангел, прости меня, прошу. Каждое «прости» звучало как сгусток боли, будто Юнги заново переживал каждую минуту, когда причинял ему рану.Чимин всхлипнул сильнее. Его плечи тряслись, пальцы сжимались в кулаки, но не отпускали Юнги ни на секунду. Он уткнулся лицом в его шею, слёзы горячими дорожками стекали вниз. — Ненавижу… — сорвалось у него сквозь рыдания. Слово было острым, как бритва, но руки Чимина только сильнее обвили шею Юнги. — Я ненавижу тебя… — повторил он, голос дрожал, ломался. — Ненавижу за то, что ты ушёл, ненавижу за то, что мне было так плохо без тебя… ненавижу… Но его объятия говорили обратное. Не было в них ненависти, только отчаянная любовь, боль разлуки, накопленная тоска. Юнги дрогнул, каждая фраза Чимина будто разрывала его изнутри. Он гладил его по спине, всё ещё повторяя: — Прости, пожалуйста, прости меня, мой Чимин, мой свет, пожалуйста. Чимин всхлипывал всё сильнее, но не отпускал. Казалось, они держатся друг за друга так, будто весь мир может исчезнуть, если они разомкнут объятия. Юнги мягко скользит рукой по спине Чимина, ощущая, как каждая дрожь его тела говорит о любви, о боли, о тысячах слов, которые они не могли сказать друг другу. Он наклоняет голову к его лицу, осторожно, почти боясь разрушить этот хрупкий миг, и тихо шепчет: — Мой ангел, пожалуйста, посмотри на меня, просто посмотри… И тогда, словно через сопротивление и страх, Чимин медленно поднимает голову, и их глаза встречаются.Глубокий, трепещущий взгляд Чимина, полный слёз, боли, отчаяния и одновременно невозможной любви сталкивается с взглядом Юнги, таким же дрожащим, но безмерно мягким, полным сожаления и нежности. В этом взгляде вся их история, вся разлука, вся потеря, вся надежда и вся любовь, которую они хранили в себе долгие месяцы. Взгляд Чимина был как удар. Слёзы, дрожащие губы, боль, которую он не мог спрятать, всё это было направлено прямо на Юнги, и его собственная защита рухнула в одно мгновение. Он стоял перед ним, сжатый напряжением, с рукой на спине Чимина, пытаясь держаться, но сердце разрывало любовь и сожаление. Глаза Юнги внезапно потемнели от собственных слёз. — Прости меня, — снова прошептал он, глотая слёзы, которые не поддавались контролю, — прости, мой любимый. Чимин почувствовал, как Юнги буквально обрушился на него, его дыхание стало неровным, губы дрожали. Юнги плакал, почти не в силах дышать, но держался за него всеми силами, словно их связь была единственным спасением в этом мире. Чимин обхватил его ещё крепче, плечи дрожали, сердце рвалось, но вместо отталкивания было только притяжение. Их слёзы смешались, дыхание совпало, и время в комнате будто остановилось. Чимин, всё ещё сжимая Юнги за плечи, наконец слегка отстранился, чтобы заглянуть ему в глаза. Глубокие, мокрые, полные боли и облегчения глаза встречали его взгляд, и в этот миг всё, что накопилось за долгие месяцы разлуки, было видно без слов. — Почему… — начал Чимин, голос хриплый, но ровнее, чем прежде, — почему ты… ушёл? Почему так получилось, что… я остался один? Юнги глубоко вздохнул, смахнул слёзы и опустил взгляд на пол, но слова уже рвались наружу: — Я не хотел. Я пытался, думал, что это правильно. Чимин смотрел на него, дыхание всё ещё сбивалось, сердце то сжималось, то разрывалось от боли. Его пальцы невольно дрожали, но он не отпускал Юнги. — Ты не понимал… — прошептал он, едва слышно, — как это было больно… как пусто… как… — слова срывались, слёзы снова проступали на ресницах, — как я скучал по тебе, каждый день… Юнги наклонился ближе, осторожно, почти боясь прикоснуться, и сказал тихо, почти шепотом: — Я знаю, я знаю, я виноват. Прости меня. Я буду здесь. Я не уйду. Больше никогда. И на эти слова Чимин почувствовал, как напряжение в груди постепенно уходит, как будто тяжесть месяцев разлуки медленно растворяется в одном-единственном обещании: быть рядом. — Больше никогда? — тихо переспросил Чимин, глаза блестят от слёз. — Никогда. — ответил Юнги, смотря прямо в его глаза. Чимин закрыл глаза, вдохнул глубоко, пытаясь собраться. Слова, которые он сдерживал долго, рвались наружу, вырываясь с болью и честностью: — Знаешь… — начал он, слегка дрожа, — я… я клялся себе. Клялся, что никогда не прощу тебя. Никогда. Даже если… даже если будет невозможно жить без тебя. Он сделал паузу, дрожащая рука сжала плечо Юнги чуть сильнее, словно через прикосновение пытался удержать себя. — Но… — его голос срывался, слёзы стекали по щекам, — сейчас я не могу простить. Не могу. Потому что… потому что я слишком люблю тебя, чтобы ненавидеть. И слишком скучал, чтобы не простить... Они осторожно сели на диван. Чимин держал Юнги за руку, пальцы переплетены, а плечи дрожали от остаточного напряжения и слёз. Комната наполнилась мягким светом, смешанным с запахом дождя, который постепенно стихал за окнами. Юнги опустил голову на плечо Чимина, дрожа, и тихо, с болью, начал говорить: — Чимин, я люблю тебя. — Его голос срывался, ломался, и каждое слово рвалось наружу, как крик души. — Я любил тебя каждый день. Каждую минуту. Каждый божий день я скучал по тебе, скучал до боли. Он сделал паузу, сдавленно вдохнул, смахнул слёзы, которые вновь текли по щекам. — Когда я согласился на ту работу в Японию я думал, что справлюсь, что смогу… Когда уехал без тебя, думал, что это правильное решение. Но каждый день без тебя был пыткой. Каждый день я просыпался с мыслью о тебе. Каждый вечер ложился, думая о том, что ты там, один, что я оставил тебя. Юнги резко поднял взгляд, глаза горели от боли и любви одновременно, дрожь проходила по всему телу. — Я жалел. Каждый день. Каждую минуту. Я не мог забыть твоё лицо, твой смех, твою руку в моей. И я боюсь, что причинил тебе слишком много боли. Он сжал руку Чимина крепче, дрожа всем телом. — Я скучал по тебе, Чимин. так сильно, что иногда казалось, что сердце разорвётся. Боялся, что я уже потерял тебя навсегда. Юнги прикрыл глаза и выдохнул, дрожа, но продолжая держаться за Чимина: — Я люблю тебя, люблю больше, чем сам себя и потеря этой любви каждый день была пыткой. Я хочу, чтобы ты знал, что каждое решение, каждый шаг, который я сделал без тебя… я теперь понимаю, что они были ошибкой. И всё, что я хочу — это быть рядом. Только рядом с тобой. Он наконец посмотрел Чимину прямо в глаза, слёзы ещё блестели на ресницах, голос дрожал, но в нём была абсолютная искренность: — Ты всё для меня. Мой свет, моя жизнь, мой ангел и больше никогда я не уйду. Никогда не сбегу от тебя. Я так виноват, прости меня. Чимин чувствовал, как сердце рвётся от этих слов, слёзы снова катились по щекам, но вместо того чтобы оттолкнуть, он обхватил Юнги ещё крепче. Но не отвечал. Их мир сузился до дивана, до дрожащих рук, до слёз и дыхания, до этого момента, где всё, что им нужно было сказать, наконец прозвучало. Несколько минут они сидели на диване, обнявшись, позволяя друг другу просто быть рядом. В комнате стояла тишина, нарушаемая только их дыханием и тихим плеском дождя, всё ещё слышимого за окнами. Чимин, наконец, тихо приподнял голову, ещё слегка дрожа от слёз, и посмотрел на Юнги. Его голос был мягким, почти опасливо-осторожным: — Почему… ты вернулся сейчас? — спросил он, сжимая пальцы Юнги в своих. — Ты же говорил, что вернёшься только в сентябре… Юнги опустил голову, руки сжали плечи Чимина чуть сильнее, как будто ищут опору. Его дыхание было тяжёлым, и на мгновение комната наполнилась ощущением ожидания. — Мама… — сказал он тихо, почти шёпотом, глядя в пол. — Она умерла. Чимин моргнул, не сразу осознавая услышанное. Сердце сжалось, дыхание сбилось. Он почувствовал, как холодная дрожь пробежала по позвоночнику, но вместо того чтобы отвести взгляд, он крепче прижал Юнги к себе. — Юнги… — прошептал он, дрожащим голосом, — мне… мне так жаль… Боже мой. Юнги кивнул, не отводя взгляда, руки дрожали, но он не мог отпустить Чимина. — Я не мог ждать. Не мог справиться с этим один, — продолжил он, глаза блестят от слёз. — Я должен был вернуться. Я не хотел, чтобы мы… — Он сжал зубы, тяжело сглотнул. — Чтобы ты думал, что я могу уйти навсегда, и мы потеряем всё это. Чимин обхватил его за голову, прижимая к себе сильнее, и шёпотом сказал: — Юнги… всё в порядке. Я здесь. Я с тобой. Юнги наконец позволил слезам вновь прорваться, зарыв лицо в плечо Чимина. Его голос дрожал, едва слышно: — Я боюсь потерять тебя. Чимин осторожно погладил его по спине, пытаясь передать, что теперь потеря невозможна, что он рядом, что всё ещё есть любовь, которую нельзя сломать. — И я... Чимин сидел рядом с Юнги на диване, дрожащий от пережитого и слёз, но в глубине души наконец почувствовал странное облегчение, такое, какого он не ожидал. Он вспомнил каждый день, проведённый без Юнги, каждую минуту ожидания, каждую ночь, когда его сердце сжималось от тоски. Он был зол. Да, очень зол. На Юнги, на себя, на весь мир, который позволил им оказаться в такой разлуке. На отца. Но любовь, которая жила в нём с самого начала, была сильнее любой обиды. Чимин вспомнил первую встречу, первый взгляд, первый смех, когда внутри что-то тронулось и никогда больше не успокоилось. Уже тогда он понял: это его первая и последняя любовь. И не было силы на свете, которая могла бы стереть это чувство. Он вспомнил, как каждый день тайком думал о Юнги, как сердце подсознательно искало его в каждом человеке, в каждом голосе, в каждом взгляде. Он ждал, даже когда казалось, что надежда растворилась в пустоте. И теперь, глядя на Юнги рядом с собой, дрожащего, испуганного, но настоящего, он понял: всё, что он пережил, всё горе, все слёзы, ничто по сравнению с возможностью быть вместе. Гордость? Да, гордость подсказывала ему оттолкнуть, наказать, уйти. Но что значит гордость, когда сердце кричит и не может жить без другого? Чимин понял, что он не сможет без Юнги, а Юнги не сможет без него. И именно это понимание, эта невозможность существовать друг без друга, стерло всё зло, вся обида растворилась, оставив только любовь, ту самую, которая была всегда, которая пережила разлуку, страх, слёзы и тьму сомнений. Он обнял Юнги крепче, ощущая, как его дыхание сливается с его дыханием, как руки дрожат, но не отпускают. Прощение пришло легко, потому что любовь не спрашивает разрешения. Она просто есть. И Чимин наконец позволил себе быть честным с собой. Он простил, потому что любил. Потому что ждал. Потому что без Юнги жить нельзя. Ночь опустилась на квартиру мягко, с осторожностью, будто боялась потревожить хрупкое состояние двух людей, сидящих на диване. Свет лампы растекался по комнате тёплым ореолом, подчеркивая покрасневшие глаза Юнги и напряжённость его плеч. Слёзы уже почти высохли, но дыхание всё ещё подрагивало, будто тело продолжало плакать даже тогда, когда слёзы закончились. Он сидел, чуть сгорбившись, и раз за разом проводил рукой по лицу, словно пытался стереть не только влажные следы, но и саму тяжесть, что давила на сердце. В нём всё ещё звучала старая, затвердевшая привычка извиняться за собственные чувства, он таил их так долго, что теперь не мог удерживать, когда они наконец вырвались наружу. Когда воспоминания о маме снова накатывали, всё тело начинало дрожать. Это было болезненно, словно каждый образ, каждая деталь её голоса, жестов, смеха вспыхивала слишком ярко. Он чувствовал себя маленьким и потерянным, как в детстве, и в этот момент весь тщательно построенный контроль над собой рушился. Чимин сидел рядом, не отодвигаясь ни на сантиметр, словно боялся, что любое движение нарушит хрупкое равновесие. Он слушал, ощущая на своей ладони дрожь, которая пробегала по телу Юнги каждый раз, когда тот вспоминал что-то особенно личное. Чимин не произносил слов, ведь в них не было необходимости. Его присутствие и спокойная уверенность в движениях создавали пространство, где Юнги мог позволить себе быть уязвимым. Со временем речь Юнги стала ровнее, хотя периодически прерывалась, как будто его накрывало новой волной боли. Он вспоминал то, что всегда старательно прятал глубоко внутри: страхи, невысказанные сожаления, чувства, которые не решался вынести наружу годами. Ему казалось, что он всю жизнь делает что-то неправильно, что во всём остаётся недостойным, опоздавшим, виноватым. Эти мысли сводили его с ума ночами, но никогда раньше он не решался произнести их вслух. Чимин слушал, сидя чуть ближе, чем нужно, и эта близость была не навязчивой, а поддерживающей, почти невидимой. Он осторожно проводил ладонью по спине Юнги, и этот жест становился для того спасительным якорем, напоминанием о том, что в этом темном океане переживаний он больше не один. Часы текли незаметно. За окном менялись оттенки неба, но они продолжали сидеть там же, будто время застыло специально для них. Постепенно дыхание Юнги стало спокойнее. Глаза всё ещё оставались покрасневшими. Он был измучен откровенностью, но в этой усталости таилось облегчение: наконец-то груз, который он тащил так долго, поделён с кем-то ещё. Когда рассвет осторожно пробрался сквозь занавески, свет упал на их фигуры, двоих людей, переживших ночь шепотов, признаний и боли. Юнги чуть наклонился ближе, словно его организм сам искал тепло рядом, и Чимин без лишних движений позволил ему устроиться удобнее. Тишина между ними теперь была другой, не тяжелой, а наполненной глубоким пониманием. Так, сидя бок о бок на мягком диване, они встретили утро, истощённые, но соединённые пережитой ночью, в которой боль стала чуть тише, потому что впервые за долгое время её не приходилось нести одному. Свет утреннего солнца постепенно наполнял комнату, но они не просыпались. Ночь слишком многого потребовала, и тела брали своё, отдых, тишину, неподвижность. Лампа всё ещё горела, забытая и ненужная в дневных лучах. Тени мягко смещались, иногда касаясь их лиц, иногда отступая. Когда стрелки незаметно перешагнули за середину дня, солнечный свет стал ярче и теплее. Именно он первым разбудил Чимина: слабый, режущий глаза, но приятный в своей естественности. Он моргнул, попытался поднять голову и лишь тогда почувствовал тяжесть Юнги, который всё это время спал, как будто мир наконец перестал требовать от него стойкости. Юнги проснулся чуть позже. Он чуть повернул голову и увидел Чимина. Спящего, устало согнувшегося, с мягкими тенями под глазами. Вид этого спокойствия и уязвимости захлестнул Юнги новой волной боли. Сразу, без предупреждения. — Чимин, — сорвался тихий, дрожащий шёпот. — Прости. Пожалуйста, прости меня. Чимин пошевелился, медленно возвращаясь к реальности. Он моргнул несколько раз, увидел Юнги и на его лице промелькнуло что-то сложное. Не раздражение, не злость. — Юнги… — прошептал он чуть хриплым утренним голосом. — Я тебя прощаю. Эти слова были мягкими, но в них не было прежней безусловности. Они будто упали между ними, не залечивая разрыва, а подчёркивая его. Юнги резко вдохнул, будто от удара. Ему показалось, что он слышит в этих словах то, чего так боялся. — Конечно прощаю, — продолжил Чимин уже ровнее, глядя ему прямо в глаза. — Но мне тяжело. Очень. Он отвернулся на мгновение, проводя рукой по лицу, словно собираясь с мыслями, и только потом снова встретил взгляд Юнги. Там уже не было ночной нежности. Лишь истина, от которой нельзя отвернуться. — Я… не могу просто делать вид, что ничего не случилось. Не могу снова поверить так же легко. Слова ударили в Юнги сильнее, чем любые упрёки. Его плечи едва заметно опустились, дыхание стало тихим, отрывистым. Он сглотнул, пытаясь удержать голос, но тот всё равно дрожал. — Я понимаю. — прошелестело почти неслышимое. — что сам виноват. Понимаю, что разрушил, разрушил то, что было между нами. Но я не хотел. Никогда бы не захотел. Чимин закрыл глаза, словно фраза ранила его тоже. — Я знаю, — произнёс он тихо. — Но от того, что ты не хотел, мне не легче. Снова тишина. Давящая. Непривычная. Юнги сидел неподвижно, будто любое слово могло сделать всё только хуже. Ему казалось, что делает вдох и разбивается, делает выдох и рушит что-то ещё. Он хотел подползти ближе, хотел взять Чимина за руку, хотел прошептать ещё тысячу извинений, но боялся. Боялся тронуть, боялся сломать ещё больше. А Чимин сидел рядом, достаточно близко, чтобы чувствовать тепло Юнги, но достаточно отдалённо, чтобы между ними лежала почти физическая пропасть. — Я тебя не оставляю, — сказал он наконец устало, тихо. — Но… мне нужно время. Эти слова не несли прощения. Не несли и отказа. Скорее, они были тем болезненным, честным промежутком, где решения ещё не приняты, а чувства слишком живые, чтобы их спрятать. Юнги кивнул кратко, как будто признавал чужую боль важнее своей. Он опустил взгляд, чтобы Чимин не видел, как ему снова становится трудно дышать. Но даже так, даже с дрожью в груди и пустотой в руках, он впервые за долгое время не пытался спрятаться. Он просто оставался рядом.  Чимин, всё ещё с тёплой сонной улыбкой, выглядел так, будто само солнце задержалось здесь ради него. Но время не дремало — до начала смены оставался всего час. Он стоял у открытого шкафа, выбирая рубашку, и говорил вполголоса, будто продолжая вчерашний разговор: — Кстати… — он накинул вещь на плечи и, не глядя, начал застёгивать пуговицы. — Я же говорил, что работаю в магазине одежды. Там ещё Анна со мной в смене. Обязательно познакомлю вас… но потом, когда всё уложится. Его голос был лёгким, повседневным, в нём слышалась тёплая привычность как будто Чимин делился чем-то важным, не придавая этому значения. Юнги, до этого неподвижно сидевший на краю дивана, поднялся, подошёл ближе. Он остановился на шаг от Чимина, словно проверяя дозволенную границу, а затем мягко, почти невесомо наклонился и коснулся его лба губами. Чимин моргнул, будто солнечный зайчик ударил в глаза, и тихо улыбнулся: — Я… тогда побегу. А то Анна меня точно убьёт, если я снова опоздаю. — Хорошего дня тебе. Он схватил сумку, накинул рубашку и прежде чем выйти, ещё раз взглянул на Юнги. С любовью. Дверь закрылась мягко, без щелчка. А в комнате всё ещё стояло то едва уловимое тепло его присутствия.

***

У входа в магазин ещё висел холодок утреннего летнего ветра, но Чимин задержался на пороге, прикрывшись ладонью от света. Последние секунды сигареты тлели между пальцами и он медленно затянулся, будто пытаясь продлить эту маленькую паузу перед началом дня. Дым растаял в воздухе, смешавшись с ароматом свежего кофе из соседнего киоска. — Опять опаздываю… — пробормотал он себе под нос, бросая окурок в урну и поправляя на плече сумку. Дверь магазина отозвалась лёгким звоном, впуская его внутрь. Там всё было по-домашнему знакомо, ровные ряды одежды, мягкий свет витрин и Анна прислонившаяся к стойке с блокнотом в руках. Она подняла глаза, заметив его. — Доброе утро, звезда опозданий, — протянула она, но в голосе слышалась скорее привычная забота, чем упрёк. Чимин улыбнулся, немного вяло, как будто улыбку пришлось вытянуть изнутри. — Утро, Анна. Она нахмурилась, сразу уловив в нём что-то непривычное. — Ты какой-то странный сегодня и очень задумчивый. Что случилось? Чимин на секунду задержал дыхание, будто перебирая слова. Вчерашнее ещё тёплым эхом ходило по нему изнутри, и он не был готов это отдавать наружу. — Случилось кое-что важное, — сказал он тихо, но в голосе промелькнуло что-то светлое. — Я обязательно расскажу. Чуть позже… не сейчас, ладно? Анна прищурилась, словно хотела прочитать на его лице больше, чем он говорил. Но в конце концов только вздохнула и кивнула. — Как скажешь, но я жду и это не обсуждается. Чимин усмехнулся, на этот раз мягче, искреннее, и прошёл за стойку, снимая куртку. А где-то в глубине груди всё ещё отзывался утренний поцелуй, лёгкий, как след от крыльев. День потёк своим обычным ритмом: мягкий шорох вешалок, тихая музыка из колонок, редкие посетители, которые ещё не проснулись окончательно и бродили по залу словно по небольшому музею тканей и оттенков. Но Анна время от времени бросала на Чимина внимательные взгляды, в них читалось терпение, но и неподдельное любопытство. Чимин делал вид, что не замечает. Он раскладывал рубашки по цветам, поправлял манекенов, консультировал пару клиентов. Но взгляд то и дело ускользал куда-то в сторону, как будто мысли цеплялись за что-то за пределами магазина. Ближе к полудню Анна всё-таки не выдержала. — Окей, — сказала она, резко закрывая планшет так, что тот щёлкнул, — я больше не могу. Что-то с тобой явно не так. Ты улыбаешься не вовремя, думаешь неизвестно о чём, и я буквально вижу, как у тебя внутри крутится какой-то фильм. Говори. Чимин, застигнутый врасплох, замер с кучкой аксессуаров в руках. — Я улыбаюсь не вовремя? — переспросил он, пытаясь скрыть смущение за ухмылкой. — Ага. Ты улыбаешься в пустоту, Чимин! Это уже диагноз, который называется «что-то со мной произошло, и я теперь хожу как персонаж романтической драмы». Он фыркнул, но уголки губ снова поползли вверх сами собой. — Это не драма. — Значит романтика, — быстро подытожила Анна. — Анна… — Чимин, — парировала она тем же тоном, но мягче. — Я же не прошу подробностей. Просто скажи хоть намёк. Хороший это фильм у тебя в голове или грустный? Он опустил глаза, будто старался поймать момент, когда слова сами сложатся. — Хороший, — сказал он тихо. — Очень хороший. Просто…пугающий. И я пока не знаю, что с этим делать. Анна медленно улыбнулась, не хитро, не с насмешкой, а тепло, мягко, по-дружески. — Тогда ладно, — она хлопнула его по плечу. — Не давлю. Но знай, когда захочешь поговорить, то я здесь. Он выдохнул, словно освобождённый от лишнего напряжения, и снова занялся работой. Но на этот раз он двигался чуть легче. День словно стал светлее. Позже, когда магазин совсем опустел, Анна тихонько добавила: — Кстати, кто бы там ни был, ему точно повезло. Чимин почувствовал, как щёки предательски нагреваются, и отвернулся под видом того, что перебирает коробку с шарфами. Внутри Чимина весь день шёл тихий, но настойчивый шторм, не буря, не ураган, а что-то тонкое, гнетущее, похожее на дрожь внутри груди, которую невозможно полностью скрыть даже за самой спокойной улыбкой Его смущала собственная готовность впустить Юнги обратно, так, будто не было тех долгих недель тишины, обид. Будто не было тех ночей, когда он уже почти убедил себя, что лучше жить без ожиданий, чем с ними, и вот вот — одно тихое утро, один взгляд, одно мягкое прикосновение к его лбу… и защита внутри него дала трещину. Слишком быстро. Слишком легко. Стыд шевелился под рёбрами, не едкий, но тягучий, как будто он предал самого себя, позволив сердцу сделать шаг ещё до того, как разум успел что-то взвесить. Он боялся повторения сценария. Боялся, что снова будет ждать, что снова будет чувствовать себя ненужным, лишним, смазанным штрихом в чьей-то жизни. Боялся, что однажды проснётся, а Юнги снова окажется за миллионы километров. И всё же, боялся другого намного сильнее. Боялся потерять его окончательно. Потерять шанс, который, казалось, появился вопреки всему. Потерять голос, который говорит мало, но честно. Потерять то ощущение тихой близости, которое возникало между ними не по плану, а само по себе, медленно, глубоко, будто корни пробились сквозь бетон. Он боялся того, что если оттолкнёт Юнги сейчас, то дверь захлопнется навсегда. И тогда ему останется только сожалеть и гонять по кругу мысль о том, что он не рискнул. Страхи с двух сторон тянули его в разные стороны, прошлое шептало: «будь осторожен», будущее манило: «а вдруг в этот раз всё иначе?» Чимин, среди ровных рядов одежды, внезапно понял: всё дело не в том, простил он или нет. А в том, что сердце, как ни странно, выбирает не там, где безопасно, а там, где по-настоящему важно.

***

Тэхен стоял перед Чонгуком, внимательно следя за каждым его движением. Его пальцы слегка постукивали по колену в такт воображаемого ритма, а глаза сияли решимостью и терпением, которым, казалось, вот-вот придётся пасть. — Смотри, Чонгук, снова, повтори медленнее. — сказал он тихо, но твёрдо. Чонгук сел за барабаны и попытался повторить движения. Но всё шло наперекосяк. Палочки не слушались, удары не попадали в ритм, тарелки звякали как жалобные крики. Он ругался сам с собой под нос, а Тэхен тихо, но с заметным раздражением бурчал: — Ну это не звучит совсем! — Я стараюсь! — рявкнул Чонгук, ударяя по барабану с лишней силой. — Почему у меня ничего не выходит?! Тэхен вздохнул, но в голосе звучала не злость, а смесь упрёка и смеха: — Потому что ты пытаешься делать слишком быстро. Чувствуй, а не бей. — Чувствовать?! — Чонгук усмехнулся сквозь раздражение, — я чувствую только то, как ты смотришь на меня и ждёшь провала. Они оба замерли на мгновение, воздух повис тяжелый, почти осязаемый. А потом Тэхен засмеялся низким, дерзким смехом, который сразу снял часть напряжения, но оставил искру. — Ладно, ладно, — сказал он, подходя ближе и держа палочки так, будто это оружие. — Тогда я не буду ждать провала и если ты сломаешь хоть одну тарелку, знай: я не буду тебя жалеть. Чонгук только фыркнул и снова поднял палочки, пальцы дрожали от злости и от смущения. Но тут кто-то резко постучал в дверь. Чонгук подошёл к двери гаража, всё ещё с палочками в руках, и медленно открыл её. На пороге стоял Юнги. Сердце Чонгука сжалось: он видел этот взгляд, и память о том, как Чимин страдал последние два месяца, нахлынула на него всей тяжестью. Он знал, сколько боли Чимин терпел в тишине, как долго пытался справиться с отсутствием Юнги, и эта мысль заставляла его сжимать кулаки, чуть дрожа от беспокойства и злости одновременно. — Ооо… — выдохнул Чонгук, и на его губах появилась дерзкая улыбка, — вот так вот, предатель приехал. Тэхен, который стоял чуть позади, коротко выругался, но тут же подошёл и, не думая, обнял Юнги, крепко и братски. Объятие было быстрым, но тёплым, словно говоря: «всё нормально, заходи обратно». Он шагнул в гараж, приглашая Юнги присоединиться к их хаосу, и в воздухе снова появилось чувство, что теперь всё на месте, что союз, проверенный временем и тревогой, восстановлен. Чонгук и Тэхен сели рядом, Юнги сидел напротив, плечи слегка сгорбленные, взгляд потухший, будто что-то внутри него осталось неподвижным после новости о маме. Чонгук опустил голову, не сразу подбирая слова, а когда говорил, голос был тихим и осторожным: — Я не знаю, что сказать. Просто соболезную, Юнги. Очень жаль. Тэхен слегка кивнул, добавляя свои слова без лишней пафосности, только с той честностью, которую могли понять оба: — Да, это ужасно. Мы рядом. Если что-то нужно, хоть ночью, хоть днём, мы здесь, не сбежим в Токио. Юнги хмыкнул. Засчитано. Он слегка сжал кулаки на коленях и Чонгук не выдержал, положив руку ему на плечо. Это было просто, но говорило больше любых слов. Тэхен, почти автоматически, наклонился к Юнги и слегка похлопал его по спине, жест короткий, братский, но тоже полный тепла и поддержки. Молчание в гараже стало мягким и спокойным. Каждый пытался подобрать слова, но понимал, что иногда достаточно просто сидеть рядом, дышать одним воздухом, ощущая, что рядом есть кто-то, кто поймёт без лишних объяснений. — Спасибо вам, — наконец выдохнул Юнги, голос тихий и сдавленный, но глаза чуть смягчились. — Правда. Чонгук слегка отклонился на диване, скрестив руки на груди, и косо посмотрел на Юнги: — Ты заходил к Чимину? Юнги кивнул, голос тихий, но уверенный: — Да. — И он простил? — Чонгук уже едва сдерживал улыбку, предвкушая реакцию. — Да, — коротко ответил Юнги, но в голосе прозвучало что-то тяжёлое. — Но теперь придётся заново доказать ему, что я заслужил доверие. — Реально? Я бы на его месте такое не простил! Юнги лишь усмехнулся, слегка опустив взгляд, словно принимая вызов, но в этом взгляде сквозила решимость, он готов идти на всё, чтобы восстановить то, что потерял. — Но смотри, ещё раз так поступишь, я тебе голову откручу, Юнги. — уже более серьезно добавил Чонгук. Тэхен закивал головой, добавив «А я помогу»

***

Тени вечернего света, мягко струясь сквозь шторы, рисовали на полу причудливые узоры, как будто сам дом затаил дыхание в ожидании чего-то важного. На столе дымился ужин: немного пересоленный суп, чуть подгоревший рис и овощи, которые Юнги всё-таки не успел довести до совершенства. Но это было неважно. Ничего из этого уже не имело значения. Он стоял посреди кухни растрёпанный, в старых домашних шортах и майке с потускневшим принтом группы, которую они слушали вместе с Чимином. Его пальцы теребили угол фартука, тот самый, который Чимин однажды в шутку подарил ему на день рождения с надписью «Лучший шеф-повар» . И тут щелчок замка. Сердце ёкнуло. Дверь открылась. Чимин вошёл тихо, как будто боясь разрушить хрупкую магию момента. Сумку бросил на пол возле шкафа для обуви. Он чувствовал запах еды но ещё ярче чувствовал запах Юнги, по которому так скучал. Они встретились взглядами и время словно сломалось пополам. — Я приготовил, ну почти,— нервно хмыкнул Юнги.— Не убей за вкусовые эксперименты… Но Чимин уже двигался к нему. Не сказал ни слова. Только шагнул через пространство двух месяцев разлуки, двух сотен недосказанных «скучаю», тысяч пропущенных прикосновений и ночей без тепла другого тела рядом. Его ладони легли на щёки Юнги, а потом он поцеловал его. С отчаянием тех минут перед первым свиданием. Язык скользнул между губами нетерпеливо, одной рукой Чимин ухватился за ремешок фартука, другой прижал его ближе так сильно что ребрам стало почти больно. Юнги прижал его ближе, так, что между их телами не осталось и пяди свободного пространства. Фартук уже отлетел в сторону. Одна рука крепко обвивала талию Чимина, словно боясь, что тот исчезнет в следующее мгновение, другая зарылась в мягкие блондинистые пряди у его затылка, пальцы слегка впивались в кожу, нежно, но с настойчивостью. Затем их поцелуй стал глубже. Не просто соединение губ, это было погружение, язык Юнги скользил по внутренней стороне нижней губы Чимина перед тем как вторгнуться внутрь, ответный стон был немедленным, глухой, подавленный вздох удовольствия и облегчения одновременно. — Юнги…— прошептал он между поцелуями.— Я так… так сильно… Но больше ничего сказать он не успел, потому что снова был заглушен. Каждый шаг от кухни к спальне становился всё медленнее. Без слов они двинулись дальше в спальню через коридор, их ноги заплетались то ли от усталости то ли от нетерпения, поцелуй рвался лишь на долю секунды чтобы хватать воздух перед новым штормом желания. И вот спальня. Темнота комнаты мягко принимает их. Шторы чуть колышутся от вечернего сквозняка. Кровать кажется почти девственной своей аккуратностью после долгих недель одиночества одного из них. Но сейчас она будет разобрана до последней простыни. Юнги осторожно подталкивает Чимина спиной на матрас. Тот падает мягко с лёгким смехом который сразу же превращается во вздох когда ладонь Юнги медленно проходится по животу сверху донизу поверх одежды. Чимин смеялся со своего безумия и от того, как сюрреалистически всё ощущалось. Он запрокидывает голову назад чувствуя горячее дыхание где-то между шеей и ключицей его пальцы судорожно хватают край футболки Юнги. Одежда стала преградой — досадной, почти оскорбительной. Юнги встал на колени между ног Чимина, и тот тут же почувствовал жар его прикосновений сквозь ткань. Пальцы дрожали. Их движения были нетерпеливыми. Неуклюжими. Ногтями Чимин царапнул спину под футболкой Юнги, тот стонал от желания в его шею кусая кожу осторожно но метко оставляя знаки которые потом никто кроме него не увидит. Когда наконец ткани больше не стало и их обнажённые тела соприкоснулись кожей к коже, это было как первый вздох после долгого погружения под воду. Мир сузился до точек соприкосновения: бёдра Юнги между его разведёнными коленями, его ладони по бокам чужих рёбер будто пересчитывая каждое воспоминание через прикосновение, поцелуй снова начался медленно чтобы вскоре превратиться в горячий порыв желания. Юнги скользил губами по животу опускаясь ниже, язык следом за движением пальцев у пояса нижнего белья   Чимин запрокидывает голову чувствуя как каждый нерв звенит, его руки судорожно сжимают простыню или волосы или плечо просто чтобы остаться здесь сейчас внутри этого момента, а не потерять себя от перегрузки чувств. Юнги замедлил движения, будто вдруг понял, что теперь можно не спешить. Больше не надо глотать момент залпом, как воду после долгой жажды. Он снова поднялся выше, на локтях нависнув над Чимином, и посмотрел ему в глаза глубоко, пронизывающе. — Посмотри на меня…— прошептал он хрипло.— Всё это время я видел твои глаза перед сном. Даже когда ты был за тысячи километров. Чимин дрожал от прикосновений, от голоса этого человека. Пальцы сами собой легли ему на щеку. Тепло слёз скопилось в уголках век. — Я так скучал…— выдохнул он.— Так бесконечно скучал... Даже воздух здесь пах иначе без тебя... Холоднее был... Юнги прильнул ко рту Чимина, это был неторопливый поцелуй. Затем его губы начали свой путь вниз по шее оставляя лёгкие укусы и горячие следы языка, по ключице, по соску который дёрнулся от влажного прикосновения. Когда его пальцы мягко потянули за край нижнего белья, Чимин чуть выгнулся напрягаясь — Подожди,— прошептал он.— Позволь мне самому… Он стянул трусы через бёдра медленно будто продлевая предвкушение. Он обнажённый под взглядами Юнги который просто наслаждался каждым миллиметром кожи. А потом Юнги опустился снова: ладони развели его колени ещё шире, его дыхание уже было там. — Юнги… Господи… Я люблю тебя… — И я тебя люблю, мой ангел. Юнги не торопясь ведёт губами выше по его бедру, покрывая каждое место горячими мягкими прикосновениями. Пальцы медленно скользят по нежной коже, лаская её своими нежными прикосновениями. Юнги чуть подталкивает бедро Чимина, приподнимая его выше, а сам устраивается удобнее, не отрывая от него взгляда. Его лицо настолько близко, что Чимин чувствует тепло его дыхания. — Повернись, — едва слышно приказывает Юнги. Юнги аккуратно помогает Чимину эту сделать, он ложится на живот мягким, но настойчивым прикосновением. Шёпотом приказывает расслабиться. Кровать прогибается под их весом, и Чимин утыкается в подушку лицом. Юнги устраивается между его ног вновь. Он мягко опустился на колени между его бёдрами, ладони сомкнулись вокруг узких бёдер Чимина, крепко, но не грубо. Как будто держал что-то хрупкое и бесценное.   Пальцы Чимина впились в простыню. Он чувствовал каждое движение: приближение горячего дыхания к самому чувствительному месту, первые робкие прикосновения губ, нежные, почти целомудренные. Потом язык. Влажный. Медленный. Он скользил по всей поверхности, тело ответило сразу же: вся спина выгнулась горло дернулось в глухой мольбе. Его язык стал увереннее. Смелее. Он начал круговые движения, маленькие, точные обороты кончиком у самого входа, заставляя Чимина задыхаться от переизбытка чувств. Юнги продолжал. Глубже вошёл языком внутрь. Его пальцы массировали бёдра одновременно то разжимая их шире, то ласково сжимая помогая расслабиться. Всё было на грани боли и удовольствия слишком интенсивного, чтобы назвать это просто телесным кайфом. Тело сотрясалось. Внутри всё сводило и разливалось одновременно как будто жидкое тепло залилось по сосудам до самых кончиков пальцев ног. А Юнги продолжал, и теперь язык буквально двигается внутри, делает круги маленький спиральный водоворот, который заставляет мышцу расслабляться и терять контроль, терять себя полностью, перед этим потоком эмоций физического наслаждения и любви, такой абсолютной, что кажется вот-вот и ты сойдешь с ума. Чимин застыл и на мгновение весь мир внутри него перестал дышать. Потому что это было не просто удовольствие — это полный отказ от себя, от контроля, от гордости. От всего — ради этого одного человека. И тогда это случилось. Оргазм нахлынул внезапно, но при этом так естественно и полноценно словно он был частью самого воздуха этой комнаты. Тело выгнулось дугой пальцы ног судорожно поджались, простыня собралась в жёсткие комки под сжатыми кулаками. Он кончил так громко, что казалось, будто услышал весь дом. Через несколько долгих секунд он шевельнулся. Медленные движения стали уверенными. Сначала опёрся на руки, потом поднял голову. Его глаза встретились с взглядом Юнги. Без единого слова он перевернул его одним резким движением и мягко повалил спиной на кровать. Простыни запутались между их ногами, воздух стал плотнее от электричества момента. А потом Чимин медленно занял своё место: сел сверху прямо ему на бёдра, колени обхватили торс, тепло их соединило. Два голых тела воедино: уже нет расстояния, нет границ. Юнги вжался затылком в подушку, чувствуя кожей тепло кровати. Чимин навис над ним сверху нежно, кончики прядей касались лица словно перья, щекоча нежную кожу. Они не спеша изучали друг друга губами. Медленные нежные поцелуи сменялись короткими едва ощутимыми прикосновениями губ, они хотели растянуть это чувство вечности. Юнги отвечал жадно, словно тонул или наконец нашел воду в пустыне. Он позволял себе утонуть полностью в ласках, тепле тела, прикосновении губ. Его руки блуждали по спине Чимина, касаниями пальцев, нежными поглаживаниями кончиков ногтей, едва ощутимыми царапинами в самом конце.   Ноги Чимина были разведены, Юнги держал его за бёдра: крепко, но не слишком. Он медленно приподнялся на коленях, одной рукой упираясь в грудь Юнги, чувствуя под ладонью быстрый стук сердца. Юнги смотрел на него как на чудо. На своё собственное спасение. На любовь, которая вернулась. Первое движение было медленным: он принял плоть Юнги внутрь постепенно, ощущая каждую часть расширяющейся плоти наполняющей его так привычно, но всё равно невероятно, будто в первый раз.  Голова Чимина запрокинулась назад волосы рассыпались по спине блестящие от пота. Пальцы сами легли ему на живот помогая равновесию, а второй рукой он обхватил плечо Юнги, цепляясь словно боится исчезнуть в этом моменте. Затем начал двигаться. Медленные восходящие движения бёдер, потом обратный спуск плотнее, глубже, до самого основания вызывающий двойной стон: один из горла Чимина, а другой из груди Юнги. Теперь они двигаются вместе, время растянулось до бесконечности в мягком тусклом свете от луны за окном. Юнги нежно касался кожи Чимина кончиками пальцев. легкое прикосновение от ключицы до ребер, а потом ещё ниже, до самого сердца. — Не могу поверить, что ты здесь. — хрипло выдохнул блондин. — Я всегда буду здесь, мой ангел. Юнги накрыл руку Чимина своей, переплетая их пальцы. Они снова были вместе после столь долгого времени. Чимин остаётся сверху, на Юнги, в ритме собственного сердца, которое теперь бьётся не для себя. Его бёдра поднимаются и опускаются с нарастающей силой, каждый раз встречая плоть Юнги у самого основания, глубоко, до боли сладкой и обжигающей. Их тела слиплись от пота, кожа горит, воздух вокруг словно кипит. Каждое движение бёдер вытесняет из них всё лишнее: страх одиночества, боль расставаний, холод ночей без касаний — всё это уходит под напором их тел которые знают только одно правило: «Ты мой. Я твой. Больше ничего нет.» Конец настигает их вместе. Никто из них этого не замечает сразу, но общий стон раздаётся одновременно; тело Чимина содрогается первым, его внутренние мышцы судорожно сжали Юнги будто пытались удержать внутри себя навсегда. Движение прекратилось медленно, последние дрожания, маленькие, как эхо землетрясения. Чимин обмяк полностью, лег прямо на грудь Юнги лицом. — Люблю тебя... — прошептал он сквозь закрытые веки. — До болезненного. До невозможности представить жизнь без тебя… Юнги ответил, голос хриплый, но уверенный: — Ты не представляешь, как я люблю тебя. И они лежали так долго, пока дыхание стало равномернее. Чимин медленно, с ленивой грацией кошки, сполз с бёдер Юнги. Его движения были мягкими, расслабленными, будто он ещё не до конца вернулся из мира ощущений. Он устроился рядом на спине, чуть взъерошив волосы пальцами и глубоко вздохнув. Грудная клетка ровно поднималась: теперь дыхание успокоилось.. Юнги повернулся к нему на бок и положил руку ему на живот, туда же, где ещё недавно билось напряжение. — А помнишь? — прошептал он хрипловато-ласково.— Я же ужин сделал. Чимин посмотрел на него и засмеялся. Сначала тихонько, как будто в горле перекатывается пузырёк света. Потом громче: — Боже… Ужин? — Да. Он уже наверняка превратился в цемент. Чимин хихикнул снова и внезапно перевернулся к нему лицом. Легкий поцелуй прилёг прямо в уголок Юникиной щеки, нежный, домашний такой простой но полный всего: любви доверия смеха после страсти. Потом шепнул: — Да ладно тебе, даже если остыло…Мы просто разогреем. — Как всегда? — Как всегда...