Уйти нельзя остаться вместе

Настоящая любовь. Какого это? Семь часов до полудня. Утро, то бишь. Чимин выкуривает уже третью и думает о том, что людям, познавшим настоящую любовь, требуется утешение. Он перестал размышлять об этом в семнадцать. Нельзя объяснить чувство словами – никогда не попадёшь в яблочко. Любовь, как идеалы, у каждого своя, её нужно понимать без объяснений. На этом Пак сошёлся, а теперь вынужден тешить себя хотя бы мыслями, потому что… Что бы вы не причислили к бесспорным качествам «настоящей любви», всё это рухнет с грохотом и треском, захлебнувшись в разочаровании и неверии, если эта «любовь» безответная. Крик с эхом длинною в годы, который рвётся из твоей груди и в неё же возвращается, проглоченный. Когда любишь, хочется отдавать. Всё отдавать, что у тебя есть. Но отдать ты не сможешь. Твои подвиги теряют смысл, когда никому, кроме тебя, они не нужны. Всё останется гнить внутри, не исполненным в жизнь, потому что нельзя. Потому что человек не твой. И он не виноват в том, что ты его полюбил. И ничем тебе не обязан. Пак научился находить точное описание только этому чувству. Безответному. Пак Чимин, который любит Чон Чонгука больше восьми лет. Так какого это? Невыносимо? Чимин ответит, что это не лечится, но с этим можно жить. Можно жить, если иногда не думать и затягиваться свыше своей дневной нормы. А шутка в том, что некоторые вовсе не воспринимают этот феномен как проблему. Не привязываются. Или легко отпускают. Или готовы отдать себя в жертву, бегая хвостиком за человеком, которому не нужны или нужны, но не настолько сильно. И это грёбанный эгоизм, потому что ты не человека любишь, ни черта подобного. Ты любишь свою любовь к нему. Любишь в себе все те яркие и тёплые чувства, которые распускаются, если он рядом, и вянут, если нет. «Положу свою жизнь ради любви». Громкие слова. А ради безответной так сможете? Облачно без прояснений. Осень, в конце концов. Чимин выкинул своё тело на улицу, потому что они договорились встретиться в книжном. — Помнишь что-нибудь отсюда? – в руках Чонгука был маленький сборник Бодлера. Но Чимин, как идиот, смотрел на его узкие пальцы и луны на аккуратных кутикулах. Коснуться. — Я вырою себе глубокий, чёрный ров, чтоб в недра тучные и полные улиток упасть, на дне стихий найти последний кров и кости простереть, изнывшие от пыток, – на одной ноте и с замиранием сердца, потому что прямо сейчас его охрипший голос внимательно слушали. Да, он многое помнил ещё с элективных курсов. — Ты стал курить чаще, не так ли? – так. — Я могу процитировать Шекспира. — Я знаю. Уверен, что хочешь помочь? Пак нахмурился. В его руках был давно остывший кофе, который он даже не отпил за всё то время, что они здесь. — К полудню я поеду… — Не называй при мне её имя, – нет, слишком резко и необдуманно, вырвалось. Заткнись, Чимин. — К Агате. Больно. Да, Чонгук ничем ему не обязан, но это была не жестокость. Это было отсутствие жалости, жалости, которую Чимин ненавидел гораздо больше, чем всё остальное. И поэтому он был благодарен Чону за то, что тот его не опекал. Что бывает хуже безответной любви? Момент, когда (не)твой человек влюбляется, но не в тебя. Агата. Имя, при звучании которого для Чимина заканчивалось всё хорошее, а для Чонгука – начиналось. Самое ужасное, что Пак отлично понимает его. Понимает, когда тело переполняется желанием произнести любимое имя, ни от кого его не пряча, чтобы слышал целый мир. Когда любишь, имя человека становится для тебя утренней и вечерней молитвой. Так бы и Чимин произносил имя Чонгука 101 раз утром и 101 раз перед сном. Да он просто конченный мазохист, если уж на то пошло. Потому что сам вызвался помочь выбрать подарок для Агаты, ведь она много времени проводила за чтением, а ещё всегда носила белые платья. О Господи. Поначалу он сравнивал. Себя и свои тёмные, облегающие шмотки, свой выжженный блонд, который недавно сменил на родной чёрный цвет и стал выглядеть старше, свою нелюбовь к аксессуарам, свой упрямый, разнузданный характер, отсутствие планов на жизнь, свою неразборчивость в алкоголе, но избирательность в книгах и людях, свой трудоголизм и остывающую по мере лет пылкость. Сравнивал с Чонгуком. С его крепким нравом и воспитанным в себе стержнем, чёткими взглядами и прямотой, с его неумением коммуницировать с людьми, но хорошо поставленной речью, его чёрными вьющимися волосами, которые он собирал в хвост, с изобилием колец на его руках, со способностями к музыке и с его тягой заботиться о других. И сравнивал с Агатой. Пак почти её не знал, но общего между ними было очень мало. Сколько раз он задавался этим тупым вопросом? Почему она, а не я? Чего нет во мне, но есть в ней? Что есть во мне, но в ней отсутствует? От чего мне нужно избавиться, а что приобрести? Но себя изменить нельзя, себя можно только потерять. При любом исходе будут любить другого человека, если вы понимаете. Время шло, и Чимин перестал винить Агату. Потому что никто не виноват в том, что чувствует. Он познакомился с Чонгуком задолго до её появления. Просто Чон искал для себя другого человека. Не Пак Чимина. Так случается. Иногда люди просто не сходятся. Даже если хочется верить, что подходят друг другу. И поэтому его ломает. Агата не знала, что происходит с Паком, что происходит между ним и Чонгуком, она ничего не знала. За это тоже стоит сказать «спасибо». Восемь лет назад, когда они с Чимином познакомились, была тоже осень. Первый год обучения в медицинском университете. И первая встреча тет-а-тет, не как однокурсников, а как людей. Тогда был густой дождь, без ветра и холода, лишь заливало улицы, ступени, крыши, на деревьях трещали птицы, краснел над головой закат, всё могло показаться нереальным, выдумкой, красивым сном. Но пьян Чимин был по-настоящему. В дребезги. И сидел один, не замечая, насколько промок, катал пустую банку пива по ступеньке, на ней и сидел, и по привычке шмыгал носом в задумчивости и скуке. Сейчас он отлично помнит ту пустоту в своей голове. — Вставай, – откуда-то сверху. Да так уверенно. — Я подвезу тебя домой. — Я не хочу домой. Чимин не сомневался, что на его желание всем насрать с высокой колокольни, поэтому просто не сопротивлялся, разрешая подобрать себя, бренного, с земли. Его подхватили под руку и посадили (положили) в машину. Всё было так просто. Они даже имени друг друга не знали, но это сосуществование вместе было поразительно естественным. В машине Чимин уснул и пришёл в себя на матрасе, раскинутом на полу чужого дома. Полуголый. Его полосатая футболка сушилась на дверце шкафа, комната была небольшой и чистой. Над головой Пака был подоконник и яркий утренний свет, а потом лёгкий ветер и упавшая на лицо бумага. Это сверху слетели листы с нотами, а Чимин их не понимал. — Играешь? — Иногда, – тот же голос, звучавший под дождём. – Но у меня всё меньше на это времени. — Тогда тебе следует ценить, а не бросать. Теперь Пак отлично видел его. Раздумчивое спокойствие, неторопливые руки, серьга-колечко в губе и необычный нос. Музыка. Глядя в зеркало шкафа перед собой, он играл, перебирая струны, и спину ему грело солнце. Красивый. Чимин пробыл у него несколько дней, не спрашивая разрешения и не получая отказа. Пока его меланхолия не закончилась. Тогда он уехал, но прежде, на пороге, сказал своё имя. Пак Чимин. Чон Чонгук. Это было странно. В смысле, отсутствие меланхолии, которая не покидала Чимина с раннего детства, из-за чего у него практически не было никаких интересов. И очень скоро он понял, в чём причина. Влюбился. Собственные чувства для Чимина не были загадкой, потому что он всегда копался в себе. Ошибки быть не могло. В тот момент он полюбил Чонгука, в тот момент закончилась его спокойная жизнь. Они были знакомы около четырёх месяцев. Четыре месяца короткой, но почти совместной жизни. И каждый выпитый стакан кофе на двоих или ночи, проведённые за подготовкой к тестам, или выгул собак на подработке, или вечер за игрой в карты стали привычной рутиной. Пак не робкого десятка и признался ему сразу, как стал уверен в себе. Ответа не получил, но трёхдневное молчание подошло к концу. — Я не люблю тебя. Вот чёрт. — Прости. Идиот. Да разве можно за это извиняться? Три слова и одно ёбаное извинение. Так мало нужно, чтобы всё изменилось. Их отношения остались прежними. Поменялся только Чимин и он думал, что это пройдёт. Но ком застрял в его горле на ближайшие четыре года. Чонгук предложил прервать общение, и Пак согласился, они не общались полгода. И стало только хуже. Никогда не являясь человеком высокой морали, Чимин слетел с последних тормозов и переключился на секс. С кем попало. С кем угодно. Пытаясь спастись, загнал себя в ловушку. Удовольствие оставалось минутным и быстро уходило, а потом его рвало от отвращения и накатывали рыдания, чаще даже без слёз. Тупик. Ведь любовь никуда не ушла, только смешалась с грязью. — Тебе легче от этого? – первое, что сказал Чонгук после полугодового молчания. — Нет. — Тогда прекрати. И Чимин прекратил. Не поверите, но он перестал даже пить. За один день, как дрессированная собака. Чонгук никогда не показывал своих переживаний о ком-то, но больше он от Чимина не отстранялся, с тех пор и по сей день. Вот только ничего не менялось. Пока однажды… Ранняя весна, пляж, холодное море. Они приходили туда, не сговариваясь, и проводили часы. Это был один из таких дней. На камнях у берега стояла девушка, белое длинное платье, смоляные волосы в конском хвосте, она фотографировала волны или то, что было в них. Поскользнулась. Короткий, то ли от испуга, то ли от ледяной воды, крик. Чимин не шелохнулся, а Чонгук подорвался со своего места на песке, скинул куртку, обувь и вошёл в море по колено. — Почему раздета? – Чон посадил девушку на скамейку и накрыл своей курткой, пока Чимин покупал три стакана чая. — Так весна же, – удивлённо сказала она, скидывая с ног мокрую обувь. – Холод – это мелочи. Ну и дура. Чимин почти сказал это вслух, пока не увидел, как изменился Чонгук. Какими стали его глаза. Когда-то чёрные, сейчас они наливались светом. Пожалуйста, отвернись от неё. Но он не отвернулся. Чонгук больше никогда не отвернулся от неё. — Меня зовут Агата. — Чон Чонгук. Не представившись, Чимин в тот день ушёл. Жалеет ли? А что-то бы поменялось? Жалеет он только о том, что не успел к ней на помощь раньше Чона, чтобы утопить к чёртовой матери. Эгоист. Ты эгоист, Чимин. Нельзя отнимать шанс на счастье у других, если тебе повезло меньше. В твоей груди от этого ничего не засветится, не расцветёт, увы, не будет утешения. Чонгук заслуживает любви. Когда это произошло и всем стало понятно, у Пака, наверное, должны были открыться глаза на реальность. Он должен был хорошенько приложиться лбом об стену под названием «осознание». Потому что теперь его эфирные, абстрактные надежды сломались. Потому что его привязанность не имела будущего. Но проблема в том, что у Чимина и так всегда были открыты глаза, без всяких «а если вдруг» и «возможно ли, что». Просто принял, как есть. Только, признаться честно, он не чувствовал себя счастливым, глядя на счастливого Чонгука. Иногда, но лишь иногда, он позволял себе слабость представить. Закрыть глаза и вообразить, что всё иначе, что... Что Чонгук ответил ему: «Я люблю тебя тоже». Даже звучит против реальности. Поэтому в неё возвращаться желания нет. Чимин перекатывается на бок и зарывается носом в подушку, будто это была чужая тёплая грудь. Обнимает себя руками так, будто это не его руки, и почти чувствует призрачное горячее дыхание на себе. Он проснётся и приготовит Чонгуку завтрак, потом они поедут к морю и там напишут несколько летучих строк к песне, зарываясь ногами в песок. Будут только вдвоём. Купят апельсиновый сок, потому что оба пьют только его. Романтично до посинения, но так необходимо. Такие банальные и сладкие вещи вдруг способны заменять кислород. Почувствовать его руку в своей руке, услышать смех, закрыть глаза, пока он говорит, а потом молчать, и этого достаточно. Чимин сжимается вокруг подушки и не хочет возвращаться назад. Он никогда не позволял себе ничего лишнего по отношению к нему. Желание выло внутри, но у Пака хватало выдержки вбить себе в голову, что перед ним – не его человек. Чонгук не его. Как бы ни хотелось. Нельзя. За всю жизнь у Чимина не было самоконтроля, а на это хватило вполне. Потому что любит, и по этой же пресловутой причине думает о нём больше, чем о себе самом. Хочется думать о нём всю жизнь. Однако, скоро всё должно закончиться. Сегодня они едут в одной машине и за рулём Чимин. Прикусив сигарету, запрокинул голову назад, чтобы ветер из открытых окон всё из него выбил. Всё, что может вдруг остаться. Он подвозит Чона на набережную, где они должны встретиться с Агатой. Только вдвоём. Это будет их последняя прогулка по берегу. Последняя, символическая прогулка в том месте, где они познакомились, перед тем как уедут. Чонгук сделал ей предложение, они переезжают. Навсегда? Пак не чувствует своего тела, ни одной клетки. Помимо боли в груди, которую он пытается списать на прожжённые лёгкие. Сколько нужно сожрать этих сигарет, чтобы не проснуться? Он сжимает руль, постукивая пальцами по кожаной обивке, и выкидывает недокуренную в окно. Всё потом, но только не при нём. — Эй. Ты же помнишь, что я люблю тебя? — Я помню. Вряд ли забудешь. Ведь единственный жест выше дружеского, на который способен Чимин, это просто признаться. Он делал это примерно раз в год, небольшой глоток воздуха. Чонгук сидит рядом с ним и укрывает взглядом его профиль, потому что Чимин смотрит на дорогу. Сейчас Чону не по себе. Чимин отстранился. Не было больше улыбки, не было лишних слов и вброшенных в диалог дурацких фраз, которые так нравилось слушать. Чонгуку нравилось слушать его и нравилось на него смотреть, когда он уходит в себя. Но после новости про переезд Пак замолчал и исчез. К этому стоило относиться с понимаем, но для понимания этого чувства нужно было самому полюбить безответно. Это был не каприз и не подавленная злость. Просто теперь у него, наверное, появился ничтожный шанс. Ведь Чимин не знает, куда они переезжают. Не спрашивал. Не разрешил говорить. Потому что так легче. Может быть, так не останется надежды на случайную встречу. Может быть, так он, наконец, поймёт, что в его жизни Чон Чонгука больше нет. Оставит ли его когда-нибудь эта любовь? Есть ли у него этот шанс? Пожалуйста, останься. Ветер срывал желтую листву, и та рассыпалась по песку. Но там, далеко, ласково бушевали холодные волны, облизывая берег. Кричали птицы, улетая туда, где будет теплее. Улетали, всё оставляя позади, но обещали однажды вернуться. Пак стоял на краю мостовой, пряча руку в карман чёрного пальто. О чём он думает, когда смотрит на далёкую пару силуэтов, прижавшуюся друг к другу? О том, что пора прощаться. Пора. Но ещё хотя бы немного. Море было мёртвым до костей. — Мы ещё встретимся? — Жестоко спрашивать это, Чонгук. Железнодорожный вокзал гудел от шума из людских голосов и их ног. Чимину не нравилось это место, потому что оно находилось в вечном движении. В поиске. В пути. И лишь он здесь чувствовал себя застрявшим между рельсов. Человек без билета. — Извини. Я не буду тебе звонить. Пожалуйста, не уезжай. Лицо Чонгука было без тени улыбки. Распущенные мягкие волосы, длинное коричневое пальто, кожаная сумка наперевес. У него всегда было так немного вещей. Руки он сунул в карманы, пряча от первых заморозков, и взгляд его был таким долгим. Но от него не хотелось прятаться. Серёжки в губе больше не было, а Чимин так её любил. При этом, Чон совсем не изменился для него, будто ещё вчера они встретились под дождём, не зная имён друг друга. Пак Чимин. Чон Чонгук. — Спасибо, – Чимин выдыхает облако пара, он всегда немного поднимает голову, потому что Чонгук был выше. Сейчас они здесь только вдвоём. Агата ушла в вагон, потому что поезд скоро отправится. Далеко. Пусть только очень далеко. Пожалуйста. Если бы всё могло измениться, пусть это случится сейчас. — Если я позвоню, не бери трубку. Пообещай, – Чимин улыбается, но никому не понять его улыбки. — Обещаю, – так тихо. Он бы не хотел этого говорить. — Я люблю тебя, Чонгук. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. — Я знаю. Конечно, ты знаешь. — Прощай, Чимин. Прощай. И поезд двинулся с рельсов, только успел Чонгук встать на ступеньку. Чимин проклинает его за то, что тот обернулся, прежде чем скрыться. Скрыться в вагоне навсегда. Итак, снова осень. Сезоны не возвращаются, они повторяются. Я могу процитировать Шекспира. Как я могу усталость превозмочь, Когда лишён я благости покоя? Тревоги дня не облегчает ночь, А ночь, как день, томит меня тоскою. И день и ночь — враги между собой — Как будто подают друг другу руки. Тружусь я днём, отвергнутый судьбой, А по ночам не сплю, грустя в разлуке. Чтобы к себе расположить рассвет, Я сравнивал с тобою день погожий И смуглой ночи посылал привет, Сказав, что звёзды на тебя похожи. Но всё трудней мой следующий день, И всё темней грядущей ночи тень. Чимин захлопывает сборник, отключая будильник. Снова проснулся раньше. Коридор холодный, как и вся квартира, но он минует его с голыми ногами до самой ванны. Где обливается ледяной водой и взъерошивает короткие волосы. Холод отлично приводит в чувства, хотелось бы сказать. Пак поднимает лицо к зеркалу, не помня, когда заглядывал в него последний раз. На коже давно начали залегать зрелые морщины, они ничуть его не портили, только напоминали о времени. Значит, у него они тоже уже появились? Мы ведь одного возраста. Холод отлично приводит в чувства, хотелось бы сказать. Если бы чувства были. Они отстали от времени на несколько больших шагов. Теперь у Чимина спокойные руки. Он ведь врач. Но курить так и не бросил. Потому что не бросил вспоминать. У него не было на это и шанса. Никакого шанса не было с самого начала. С тех пор как он видел Чонгука в последний раз, прошло уже двенадцать лет. На прошлой неделе Паку исполнилось тридцать восемь. Он никого больше так и не полюбил.