Свечи, торт и ты

bedside – thr13tn

      Юнги приходит домой, ощущая приятную усталость и небольшую духоту дома из-за включенного нагрева полов. Он вешает куртку на плечики в шкаф-купе, берет рюкзак с купленными продуктами и несёт его на кухню.       Некоторым может показаться, что Мин Юнги – человек странный. Сегодня ему исполняется 21, но вместо того, чтобы отметить бурно, шумно и весело вместе с друзьями или семьёй или со всеми вместе взятыми, он проводит весь день один. Причиной данного явления есть отнюдь не отсутствие кого-то из близкого окружения, а собственное решение парня. Ещё в начале декабря он сказал самому себе, что побудет наедине с собой, попробует что-то новое, сходит куда-нибудь и не будет особо напрягаться с организацией праздника. Просто поест что-нибудь вкусное в ресторане, купит торт со свечами, задует и будет смотреть какое-нибудь аниме.       Продукты выкладываются на стол поочередно, заполняя пустое пространство поверхности. Затем Юнги моет руки, переодевается в домашнюю одежду и варит себе рамен с закусками. Рестораны – это, конечно, здорово, но без лапши с большим количеством сыра этот день рождения точно не удастся. И вот компьютерный стол наполняется несколькими тарелками и стаканом с охлаждённым лимонадом. Монитор светится, огни в системном блоке, стоящем где-то сбоку, переливаются всеми цветами радуги, а клавиатура счастливо мигает новогодней гирляндой, ожидая своего хозяина. Для идеального дня рождения почти всё готово. Парень садится в кресло, оглядывает только что собранный им шведский стол, ищет нужное аниме и включает первую серию. На экране играет опенинг с пришельцами, нечистью и четырьмя школьниками. Сваренный сырный рамен и его закуски-приспешники источают сладкие ароматы, призывая как можно скорее налететь на них. И Юнги внемлет их немому гласу, двигает подальше от клавиатуры и ближе к себе и... – А где палочки? – задумавшись, спрашивает сам себя Мин, оглядывая стол. – Видимо, буду есть пальцами.       Парень со вздохом останавливает аниме, встаёт с уже успевшего ему стать мягкой периной компьютерного кресла и шлёпает ногами до кухни к стойке со столовыми приборами. Железные палочки находятся легко, и Юнги идёт обратно, предвкушая спектр удовольствий, который он получит вот уже сейчас, как только снова сядет за компьютер, но в очередной раз его что-то останавливает. И на этот раз – дребезжание настенного домофона.       Юнги не особо ожидал увидеть сегодня кого-то, потому что со всеми он договорился встретиться потом: на выходных или на следующей неделе. Родителям же тоже сказал, что приедет сам, и они все вместе посидят за большим столом, отмечая день рождения старшего сына. Единственное предположение, которое возникло у Мина в голове, – это друзья, пришедшие быстро поздравить его сюрпризом. И от этой мысли парень про себя с улыбкой хмыкает. Для него ещё никто такого не делал, хотя он говорил, что любит сюрпризы, и хотел бы, чтобы его так поздравили. Может, мечты наконец сбываются?       Юнги выходит в прихожую своей квартиры, включает свет и подходит ко всё ещё дребезжащему домофону. Он нажимает пару кнопок, включает экран, куда с помощью камеры на входной двери в подъезд записывается изображение. Сначала Мин видит чью-то макушку, но потом человек у двери поднимает голову, встречаясь глазами с камерой. И Юнги тут же давится слюной. – Какого хрена? – парень откашливается, а затем снова впивается взглядом в картинку на домофоне, не веря. Такого быть не может. Шанс просто один на миллиард. Ему это кажется.       Парень, на вид немного старше Юнги, стоял, с ожиданием поглядывая то на дверь, то на домофон. Он был в длинном сером растегнутом пальто с завязанным на шее шарфом. Однако было видно, что звонивший начинал понемногу замерзать.       Мин был поражен невозможным везением и одновременно грёбаный ужасом, тревожно сверлящим дырку где-то внутри живота. На пороге дома его стоял, мать вашу, Чон Хосок, в которого Юнги был уже как полгода влюблен. Влюблен тайно, возможно безответно, но Мин и спросить боялся, потому что сам он пусть и би по ориентации, но вот на счёт такого же положения дел у Хосока Юнги был далеко не уверен. Тем более что у Чона, когда они в последний раз виделись всей компанией на страшном квесте осенью, появилась девушка.       Эта новость Мина, конечно, немного расстроила, но с другой стороны, что он мог сделать? Они не особо близко коммуницировали. Было только несколько редких случаев. Первый, когда Юнги сходил к Хосоку один раз на массаж (именно тогда они и познакомились, до этого же Мин слышал про Чона лишь от своего друга Ким Намджуна, разглагольствующего младшему о том, как его знакомый может ахуенно промять забитые после зала мышцы). Ещё до сеанса, увидев парня и услышав приветствие, Юнги тут же в него вкрашнулся.       Второй – летом, когда они компанией с ещё парочкой людей собрались у Намджуна в квартире и играли в джекбокс по сети, ухахатываясь над бредовыми принтами для футболок и надписями к ним.       И третий, когда Юнги, Намджун и Хосок пошли на стратегический квест «Гражданская оборона», где нужно было спасти страну от химической бомбы, которую собирается сбросить Северная Корея. Тот день, как Мину кажется до сих пор, является рекордом по количеству их коммуникаций и соприкосновений, а ещё и его любимым, так как тогда Хосок, когда им нужно было обезвредить территорию, пошёл с Юнги и бережно помог надеть ему чёртов халат от химзащитного костюма и перчатки перед финальным этапом квеста. Мин до сих пор вспоминает это с благоговением и бабочками в животе.       Но сейчас неясно вот что: а) как Хосок нашел адрес проживания Юнги, б) зачем он приехал к нему и звонит в квартиру? Если относительно первого можно было сделать мало-мальские выводы о том, кто мог Чону сказать адрес, а Юнги знает и не будет показывать пальцем; то по поводу второго предугадать было никак нельзя.       На том конце, парень слышит, как Хосок вздыхает и уже готовится развернуться прочь от двери, но Мин нажимает кнопку микрофона и окликает того. – Привет, Хосок. Не ожидал увидеть тебя сегодня здесь. – О, привет, Юнги, – Хосок, греющий руки в карманах, поворачивается к камере и улыбается. И Мин при виде такого Хосока (да и вообще Хосока сейчас в целом) в очередной раз ловит фантомную пулю в сердце. – Чего не открываешь так долго? Пустишь в подъезд погреться? – Ты приехал в другой район города, чтобы постоять и погреться в чужом подъезде, когда у тебя есть свой? – хмыкает Юнги. – Ну, вообще, если честно сказать, не только по этому. Точнее, совершенно по другой причине. Ну так что, впустишь?       Конечно Юнги впустит. Ведь он не дурак. Далеко не дурак упускать такую возможность увидеть Хосока рядом снова. – Входи, – хрипит Юнги, из-за чего ему требуется прокашляться. – Этаж шестой, если что. – Окей, сейчас буду.       Парень нажимает кнопку домофона, впуская Хосока в подъезд. Остаются считанные секунды до того, как он окажется здесь. По коже тела мурашками бежит ток, а живот сводит от волнения. Мин быстро бежит в комнату, чтобы поправить кровать, убрать валяющиеся вещи и ещё кое-что по мелочи, а потом снова ко входной двери. С той стороны стучат три раза, и Юнги, последний раз осмотрев себя перед зеркалом шкафа-купе (как хорошо, что сегодня он решил одеться дома немного лучше, чем обычно, а то сейчас было бы стыдно), отворачивает замок два раза и открывает.       За ней уже стоял Хосок. Он махнул Мину рукой в знак приветствия, а потом зашёл в прихожую, прикрывая дверь за собой. В другой руке Чон держал праздничный оранжевый пакет. – Ну, привет?       Хосок был высокого роста – почти метр девяносто. По сравнению с ним Мин со своими сто семьдесят выглядел гребаным коротышкой. Но Юнги это совершенно не волновало – ему очень нравятся высокие люди, и он чувствует себя спокойно рядом с ними. А ещё ему очень нравится Чон Хосок, который старше него на три года, учится на врача и работает в реанимации. Юнги до сих пор не понимает, как у Хосока хватает сил учиться в медицинском, работать смены в больнице и при этом выбираться куда-то и гулять до 12 (как это было после квеста, когда они решили пойти к другому знакомому Намджуна и поиграть у того в монополию). – Привет. Проходи, гостем будешь. Пальто можно повесить в шкаф на плечики. Чай, кофе? – Давай кофе. Кстати, – кивает Хосок, повесив пальто в шкаф, а затем берет в руки оранжевый пакет. – Это твой подарок. С днём рождения! – Ого, откуда ты знаешь? Спасибо. – Посмотри, что там. Прямо сейчас. Я пока помою руки. Где у тебя ванная?       Пока Хосок уходит мыть руки, Юнги заглядывает в пакет словно в цилиндр фокусника, откуда в любой момент может выпрыгнуть кролик. Внутри оказывается пластиковая коробка с кислыми стрипсами и пакет, похожий на посылку из Китая. Мин уходит на кухню, берет ножницы из ящика и расстригает пакет, обнаруживая там какой-то предмет одежды. – Да ладно... Как ты? – Юнги улыбается в приятном шоке, когда видит перед собой толстовку с черепами, запремеченную в одном из интернет-магазинов местного бренда. – Я не знаю, что и сказать. – Просто скажи «спасибо», – говорит Хосок, поправляя рукава своего белого свитера на место и смотря на довольную моську Юнги. – Мне этого будет достаточно.       Когда Мин, уже повесив свое новоприобретенное драгоценное сокровище на плечики в шкафу, возился с кофе, на кухне стояла тишина. Хосок сидел у обеденного стола на одном из табуретов и молча рассматривал углы небольшой кухни. Юнги стоял к нему спиной, однако всем своим нутром чувствовал, что что-то здесь не так. Определенно, сука, не так. И это ему ещё предстоит каким-то образом выяснить. – Как дела на работе? – словно невзначай, чтобы разбавить атмосферу, спрашивает Юнги. – Всё хорошо. Пациентов много достаточно, к сожалению или к счастью. Не знаю даже, как правильно сказать. Но в основном это те, кого только прооперировали. Есть парочка тяжелобольных с циррозом печени и один мальчик, впавший в кому. Но у него пересаженое сердце, а сам он ВИЧ-инфицированный, то есть иммунитет ни к черту. Блин, прости, не знаю, зачем тебе это говорю. В общем, работа всегда есть. – Ничего страшного, все нормально, – Юнги ставит на стол две кружки: с кофе для Хосока и с зелёным чаем для себя. – Тем более, я же сам спросил. Мне иногда интересно послушать про всякие клинические случаи. Тетя частенько пересказывает мне что-то, что произошло у нее на сменах. – Вот как. А как ты отметил свой день рождения? – Да ничего особенного. Сходил в пару мест, купил продуктов. Приехал домой. – Значит, ты сегодня одинокий волк-одиночка. – Типо того.       Юнги отхлебывает чай из кружки. Хосок сидит, опустив взгляд куда-то в стол, потирая пальцами край своей чашки с кофе. Его нога под столом немного трясется, будто парень волнуется. – Не ожидал меня увидеть у себя тут, скажи? – Чон поднимает глаза и смотрит ими прямо на Юнги.       Мин, который поймал взгляд Хосока, задерживается, не смея отвести. Это действует на него словно магия, заклятие, гипноз. Брови Чона напряжены, стянуты к переносице, а губы превратились в тонкую полоску. Сердце Юнги стучит, кажется, довольно громко, поэтому парень говорит себе успокоиться, размеренно дышит носом, чтобы замедлить сердцебиение. – Не ожидал, – подтверждает Юнги.       Не тишина, но звон в ушах парня словно распространяется по всей кухне. Мин ничего не говорит, просто ждёт, что будет дальше. Какой фигурой сходит Хосок. Парень напротив вздыхает. Он облизывает губы и, хмыкнув, с улыбкой говорит: – Мы тут с Намджуном уезжали домой в Кванджу на днях. Гуляли, болтали обо всяком. Обсуждали кое-что. – Так? Хосок снова молчит, водя глазами по Юнги, отчего парню становится неловко. Да что происходит, мать вашу? – Вы гуляли и обсуждали что-то? А дальше? Или мы играем в чбд? – Я спросил у Намджуна кое-что. И ответ оказался положительным. – И что же? Он болен СПИДом? Или беременен? Существует множество вопросов, на которые можно ответить да, «конечно», «естественно», «непременно» и так далее по списку, что подходит под понятие «положительно». Ну, кроме тех, которые я озвучил. Намджун не болен СПИДом, и он мужчина. Хосок хмыкает, но выражения лица не меняет. – Ты прав. Тогда в таком случае вот тебе вопрос. Юнги, это правда, что я тебе нравлюсь?       Юнги будто спотыкается о собственное дыхание. Слова Хосока, простые и прямые, врезаются в него сильнее любого лезвия. Челюсть напрягается, а краснота начинает предательски поступать к лицу. В груди спутанный ком: смущение, раздражение, растерянность и какая-то тонкая, предательская надежда, от которой хочется одновременно спрятаться и сделать шаг вперёд.       Он поднимает глаза на Хосока аккуратно, осторожно, будто боится увидеть там что-то не то, и натыкается на прямой, внимательный взгляд. Тот самый, от которого у него всегда путались мысли. Только сейчас этот взгляд направлен целиком на него и ждет ответа. Блядство. Какое же блядство. – Намджун проболтался? – губы Мина растягиваются в улыбке с оттенком горечи. Он смеётся, но каким-то внутренним, грудным смехом, как будто бы звук провалился вниз сквозь лёгкие. – Намджун проболтался, – кивает Чон. – Что сказать. Значит, Намджун сука, получается.       Юнги пытается что-то сказать, но язык прилип к нёбу. Вместо слов с губ слетает лишь короткий, сдавленный выдох. Мин кивает. Сначала едва заметно, потом увереннее, еще раз, словно не в силах остановить это механическое движение, подтверждающее крах всей его осторожности длинной в шесть месяцев. – Да, – наконец вырывается из его пересохшего горла хриплый шепот. – Да, нравишься. Очень. Полгода уже.       Сказав это вслух, он ждет всего, что угодно: удара, насмешки, неловкого отступления. Но вместо этого Юнги видит, как все напряжение с лица Хосока смывает одна огромная волна облегчения. Его строгие брови расслабляются, тонкая линия губ размыкается, а в темных глазах вспыхивает огонёк. – Боже, – тихо выдыхает Хосок, и его голос звучит теплее. – А я боялся ошибиться. Думал, Намджун надо мной издевается.       Чон не отводит взгляда. Его рука лежит на столе ладонью вверх между их кружками. Медленно, будто в замедленной съемке, Хосок протягивает руку через стол. Его пальцы, длинные, с четкими суставами, сильные, накрывают руку Юнги, лежащую в кулаке на коленях. Прикосновение неожиданно горячее, живое и весомое. Оно утверждает, заземляет, забирает всю накопившуюся дрожь.       Юнги разжимает кулак. Его пальцы, холодные и неуверенные, вплетаются в пальцы Хосока. И Чон сжимает их крепко и надежно. Так, как Юнги себе только представлял в самых смелых фантазиях. Сила этого пожатия не грубая, не резкая, а охраняющая. Будто он говорит: «Я здесь, поймал тебя, теперь ты мой».       По телу Юнги пробегает разряд – не метафорический, а почти физический. От макушки до пят, будто его окунули в теплую искрящуюся воду. Шок, леденящий душу всего секунду назад, мгновенно трансформируется во что-то неуправляемое, ликующее, распирающее изнутри. Это счастье. Глупое, всепоглощающее, не умещающееся в груди. Оно бьет в виски горячей пульсацией и заставляет губы растянуться в широкой, немой, счастливой улыбке.       В этом слиянии ладоней, в этом взгляде, который больше не нужно скрывать, есть нечто настолько интимное, что перехватывает дыхание. Юнги видит Хосока иначе. Видит не гостя в свитере, а того самого человека, которого представлял столько раз. Внезапно перед его внутренним взором всплывает образ: Хосок не здесь на кухне, а в светлом, залитом светом люминесцентных ламп коридоре больницы. Он в темно-синих медицинских скрабах, облегающих его широкие плечи и сильные руки. На его шее – стетоскоп. Лицо сосредоточено, брови слегка сдвинуты, губы плотно сжаты в момент предельной концентрации. Он идет быстрой, уверенной походкой, его осанка, его статная фигура, весь его вид излучает спокойную, абсолютную компетентность и… невероятную, почти запретную сексуальность.       Именно так. Это из-за Хосока у Юнги теперь эта слабость, этот кинк. Не на абстрактных «людей в белом», а конкретно на него – на Чона Хосока, который может быть нежным, как сейчас, сжимая его руку, и беспощадно профессиональным там, где решаются вопросы жизни и смерти. Контраст сводил с ума. Мысль о том, что эти самые руки, которые сейчас держат его, могут одновременно спасать жизни и знать, как прикоснуться, чтобы забрать всю боль, заставляет кровь прилить к щекам. – Я тоже, – голос Хосока вырывает его из краткого визуального бреда. Он говорит тихо, но каждое слово отчеканено и падает прямо в душу. – Тоже давно. С того самого квеста, наверное. А может, и раньше. Когда ты на массаж пришел и так забавно покраснел. Я тогда подумал… какой ты милый.       Хосок говорит «милый», и его большой палец проводит легкую, едва уловимую линию по костяшкам Юнги. Это простое движение вызывает новый, уже чистый, без примеси страха, всплеск электричества под кожей. Юнги не может отвести взгляд. Он видит все: мелкие морщинки у глаз Хосока, которые появляются, когда он искренне улыбается, легкую тень щетины на челюсти, мягкий изгиб нижней губы. Видит его уже не как недосягаемую мечту, а как живого человека, сидящего здесь, в его квартире, в его день рождения, и держащего его за руку прямо сейчас. Человека, который только что признался ему в чувствах. Реальность этого была настолько оглушительной, такой сладкой, что мир вокруг поплыл, потерял резкость. Остались только они двое, сцепленные руки и тихое эхо признания, вибрирующее в воздухе между ними.       Тишина между ними больше не была неловкой. Она была густой, сладкой, наполненной биением их сердец, которые, казалось, теперь стучали в унисон. Рука Хосока все еще крепко держала его, и это прикосновение стало якорем, точкой отсчета новой реальности. – Знаешь, – тихо начал Хосок, его палец снова провел по внутренней стороне запястья Юнги, вызывая мурашки. – Я все думал, как бы это сказать. Репетировал в уме. Получалось или слишком пафосно, или как в дораме. – И какой вариант победил? – голос Юнги звучал глубже обычного, слегка прерывисто. – Тот, где я просто спрашиваю. Прямо. Хотя сам чуть не умер от волнения, пока ждал у двери. – Хосок усмехнулся, и в его глазах мелькнула та самая редкая уязвимость, которую Юнги видел лишь мельком раньше. Это заставило его сердце сжаться от нежности. – Я почти ответил «нет», – признался Юнги, заставляя Хосока на мгновение замереть. – От страха. Но потом подумал, что если совру сейчас, буду ненавидеть себя всю свою жизнь в том, что не признался, пока была подходящая возможность. – Не смей врать, – прошептал Хосок, и его взгляд опустился на губы Юнги, затем снова встретился с его глазами. Этот взгляд был уже другим. Не вопрошающим, а утверждающим. Жаждущим. В нем читалось нетерпение и мягкая решимость, которая заставила кровь быстрее побежать по венам.       Расстояние между ними, и так небольшое, казалось, сократилось само собой. Юнги не помнил, кто наклонился первым – он или Хосок. Может, это сделали они оба одновременно, повинуясь одному магнитному импульсу. Он видел, как исчезают последние следы сомнений в темных глазах Хосока, как его взгляд затуманивается, фокусируясь на его губах. Видел, как те самые губы, обычно поджатые в сосредоточенности или растянутые в широкой улыбке, сейчас мягко приоткрылись.       Дыхание Хосока стало теплым пятном на его коже. Пахло кофе и чем-то неуловимо своим, медицинским. Может, антисептиком, въевшимся в кожу, или просто чистым запахом хлопка от свитера. Этот знакомый «хосоковский» запах, смешанный с близостью, ударил в голову, как самое крепкое вино. – Юнги… – его имя на губах Хосока прозвучало как заклинание, как последний вопрос и разрешение в одном флаконе.       Юнги больше не мог ждать. Он сделал последний, минимальный доворот головы, его ресницы уже почти касались щеки Хосока.       Их губы встретились. Первый поцелуй был не решающим броском, а скорее вопросом, на который тут же был найден ответ. Губы Хосока оказались мягче, чем представлял Юнги, и теплее. Они откликались на его движение с такой же робкой уверенностью, будто искали этот контакт столько же времени.       Весь мир сжался до этого единственного ощущения. Звон в ушах сменился тихим гулом, в котором билось только его собственное сердце и прерывистое дыхание Хосока, которое тот теперь выдыхал ему в губы. Прикосновение было легким, почти неуверенным, но в нем была такая концентрация чувств, что у Юнги перехватило дыхание. Он почувствовал, как ладонь Хосока отпускает его руку, чтобы подняться к его лицу. Большие, теплые пальцы коснулись его щеки, скулы, скользнули в волосы у виска бережно, будто Юнги был чем-то бесконечно хрупким и драгоценным.       Они медленно оторвались друг от друга, но лишь на сантиметр, чтобы перевести дыхание. Лбы их все еще касались. Глаза были закрыты. В пространстве между их губами висело общее тепло и легкая дрожь от волнения, от облегчения и от нахлынувшего счастья. – Вот так, – прошептал Хосок, и его голос был низким от эмоций. Он не отодвигался, его дыхание смешивалось с дыханием Юнги. – Теперь уж точно. С днем рождения.       Юнги не мог вымолвить ни слова. Вместо этого он просто издал какой-то тихий, сдавленный звук, похожий на смесь смеха и вздоха, и снова потянулся к нему. Второй поцелуй был уже увереннее. Меньше вопроса, больше утверждения. В нем появилась та самая сила, которую Юнги всегда угадывал в Хосоке, и сдерживаемое желание, наконец вырвавшееся наружу. Рука Хосока на его затылке притянула его чуть ближе, и Юнги охотно отдался этому движению, позволяя всему — страхам, сомнениям, шести месяцам тайного обожания — растаять в этом простом, совершенном касании.       Они оторвались снова, уже чтобы действительно перевести дух. Юнги открыл глаза. Хосок смотрел на него с таким выражением, от которого в груди расправлялись крылья. Это был взгляд полного признания, смешанный с легким изумлением, будто он и сам не мог поверить в то, что происходит. – Я так долго этого ждал, – наконец выдохнул Юнги, его слова были теплым облаком в пространстве между ними. – Я тоже, – ответил Хосок, и его большой палец снова провел по скуле Мина. – И я очень рад, что не ошибся.