А что нам снится

Невозможно придумать более унизительную смерть для немца. Хотелось бы с честью отдать жизнь за Родину, но еще больше хотелось бы умереть в глубокой старости в кругу семьи и любящих людей, но никак не в тесной газовой камере среди грязных жидов и коммунистов. Человеческий мозг не способен осознать, что где-то через несколько минут он закроет глаза и больше никогда не откроет. Паниковать уже нет смысла, но Эрих продолжал думать, что же он будет делать, когда кончится война. Только вот его война кончится прямо сейчас и больше он не будет делать ничего. Кажется в такие моменты жизнь должна сама переноситься перед глазами, но ведь он не при смерти, он полностью здоров. Как странно, он здоров, и чувствует себя абсолютно нормально, он не умирает, но все равно скоро умрёт. Жизнь забавная штука, иногда в ней совершенно нет никакой логики и милосердия. У Эриха было мало времени для рефлексии, за двадцать семь лет с ним случалось много хорошего, первая любовь, хоть и не взаимная, любимая работа, ученики, собака, а потом война, война, война и наконец Ханс. Почему-то в эти последние минуты Эрих вспоминал именно Ханса. Наверное нужно было вспоминать родителей и сестру, но какая разница кого вспоминать, Эрих уже сам почти что воспоминание. Он думал о Хансе, не о их последней встрече, не о том, как Ханс впоследний раз с нежностью коснулся его спины заталкивая в кузов грузовика. Зачем думать о плохом? Он вспоминал их первую ночь, шум леса, летнюю ночную прохладу и удивительное мерцание тысяч крохотных звёзд, их первый поцелуй. Звезды... Когда на них смотришь они кажутся такими живыми, но где-то в их мире они уже давно мертвы. Прям как Эрих, если посмотреть на него сейчас, то он не отличим от живого человека, но имеет ли это значение, когда в газовой камере счет идет на секунды? Он вспоминал как впервые увидел Ханса, такого красивого в парадной форме, ужасающего, далёкого, а потом долгие разговоры совсем не по уставу и личные встиечи в кабинете Дитриха. Как строили планы на будущее, в самом деле как дети на школьной перемене, что будет, когда кончится война? И нет никаких сомнений, в том, что она непременно скоро кончится и конечно же победой, бессмысленной и беспощадной. А Ханс показывал фотокарточку своей дочери и говорил, что обязательно покажет ей немецкую Москву, обязательно. Имеет ли это вообще хоть какой-то смысл? Зачем все это, если жизнь просто берет и кончается, кто теперь будет ее наблюдать? Будет ли вообще Москва, будет ли Берлин, будет ли Гитлер, когда помещение заполнится газом и Эрих навсегда уснет? Он вспоминал руки Ханса, тяжелые и грубые, но с какой нежностью они касались его шеи... Этот голос, соответствующий званию, у Эриха внутри что-то переворачивалось, когда Ханс криком отдавал другим солдатам приказы. И как потом этим же голосом он мог говорить ему такие приятные вещи? А ведь Ханс предупреждал, что все может кончиться именно так, как если бы змей-искуситель заранее сказал Еве, что её ждет, но яблоко оказалось соблазнительнее всего на свете. Такое могло произойти с каждым, но точно не с ними. Дитрих всегда говорил, что им нечего бояться. И все же, Эрих сейчас тут, среди раздетой до гола толпы, еще не знающей что ее ждет. Эрих всё знает. Знает точно – он от сюда уже никогда не выйдет. Даже если прямо сейчас Иисус самолично спустится сюда, чтобы вновь спасти еврейский народ... Будет ли он спасать Эриха? Тяжелая дверь закрывается, с тяжелым металлическим лязгом. Эрих закрывает глаза и дышать становится как-то тяжелее...