Дом по имени Майк

Ноябрьская ночь в Хоукинсе была не просто временем суток, это была густая субстанция, пропитанная запахом влажной земли. Она буквально вползала в окна, оседала на крышах, заворачивала город в своё одеяло. В гостиной дома Уилеров царил другой мир. Мир, созданный из света старого телевизора, отбрасывающего синие тени на стены, из тепла радиатора и из тихого прерывистого дыхания двух парней, чьи судьбы переплелись так тесно, что казались единым целым. На экране мелькали пиксельные монстры, Уилл с азартом нажимал на кнопки джойстика, но его внимание было рассеяно. Оно целиком принадлежало теплу, исходившему от плеча Майка, которое было упёрто в его. Уилл думал, что знает границы собственного тела. Ведь после всего этого, после холода Изнанки, после того, как его психика была растянута, разорвана и сшита вновь, он привык ощущать своё же тело как просто хрупкую и уязвимую оболочку, иногда пропускающую внутрь что-то чужое в виде существа, под названием Истязатель разума. Но когда рядом был Майк, границы эти растворялись, как сахар в горячем чае. Он ощущал не кожей, а чем-то более глубоким, возможно самой душой. Излучаемое Уилером тепло было как безопасная аура, в которую он мог погрузиться, как в горячую ванну после долгого ледяного и жуткого дня. Майк. Для Байерса это слово давно перестало быть просто обычным именем. Оно стало точкой отсчёта, маяком в тумане, тёплым одеялом в холодную ночь. Майкл был не просто лучшим другом. Это был самый первый и самый правильный выбор во вселенной, сделанный ещё совсем маленьким Уиллом. Солнце в его личной солнечной системе. И Уильям, был скромной и немного неуклюжей планетой, чья орбита навсегда принадлежала этому солнцу. Рядом с ним никогда не было никакого страха или чувства долга, было лишь чистое влечение. Он буквально боготворил его. Это было похоже на религию, где священными текстами были складки на футболке Майка, его смех и серьёзность в его тёмных глазах, когда он что-то объяснял. Когда Майк Уилер был рядом, мир вдруг обретал размер, цвет и смысл. Его присутствие было для Байерса как свет в конце тоннеля, не ослепительный и далёкий, а тёплый и близкий. Шёпот из того страшного перевёрнутого мира стихал, шрамы на руках переставали ныть болью, а в груди разливалось что-то тёплое и приятное. Эта любовь была как безумная и сладкая болезнь. И от этой болезни он сходил с ума. Безумие это было тихим и проникало в любую щель. Оно звучало в голове навязчивым гулом, когда их плечи случайно соприкасались в школьном коридоре. Оно разливалось по жилам, когда Майк смеялся с его шуток. Оно заставляло сердце биться судорожно и громко, будто пытаясь вырваться из груди и отдаться тому, кому оно по праву принадлежало. Он сходил с ума от того, как был сосредоточен Майк, когда держит джойстик. От того, как его нижняя губа была чуть влажнее верхней. От запаха, не просто мыла или шампуня, а хлопка футболки, чернил от ручки и чего-то, что было просто Майком. Этот запах сводил Уилла с ума. Он ловил его на кофте Уилера, которую тот иногда забывал, и зарывался носом в ткань, как какой-то наркозависимый, впитывая этот аромат, пока сердце не начинало биться так, будто хотело выпрыгнуть. — слева, Уилл, осторожно! — голос Майка был приглушённым и интимным в тишине комнаты. Его колено, согнутое на диване, прижалось к бедру Уилла. Контакт был как удар тока, но не резкий, а слишком долгий. Шатен случайно сделал неверный ход, и его персонаж на экране погиб с пиксельным воплем. Майк засмеялся, и этот звук прошёлся по Уильяму искрой. Он повернул голову, чтобы посмотреть на него, и мир вокруг остановился до этого профиля. Он наблюдал за Майком. За тем, как тот прикусывал нижнюю губу в концентрации, как его длинные ресницы отбрасывали тени на щёки, как пальцы, такие худые и уверенные, ловко управлялись с джойстиком. Каждая деталь была драгоценна. Уилл собирал эти моменты, как когда-то собирал в лесу необычные камешки, и складывал их в тихую сокровищницу где-то в своём сердце. Здесь хранились все счастливые воспоминания, что заставляли забыть как правильно дышать. И вдруг нахлынула память. Не какая-то яркая картинка, а сенсорный взрыв. Запах крови и пыли, жгучая боль в колене, солёный вкус слёз во рту. Шестилетний Уилл, лежащий на гравии подъездной дорожки дома Уилеров. И рядом был велосипед. Мир перевернулся, закружился, сошёлся в алой точке разодранной кожи на коленке. И из его горла, раньше, чем пришла мысль, раньше, чем он вспомнил родное слово «мама», вырвалось хриплое, полное надежды «Майк!». И тут же явился ангел в потёртых кроссовках. Шестилетний Майк. Не мама, которая была в доме, на кухне с миссис Уилер, а именно Майк, бросивший свои игрушки, и чьи глаза стали вдруг огромными и не по-детски мудрыми. Он не заплакал, не засуетился. Он просто опустился на корточки, и его маленькая рука легла на спину Уилла. «Я здесь. Всё будет хорошо. Дай посмотреть». Его голос был тихим, но удивительно твёрдым. И в этом голосе была такая бездна заботы, что Уилл тут же перестал рыдать. Майк помог ему дойти до дома, почти неся на себе его вес, а потом сидел рядом на кухонном стуле, крепко держа его за руку, пока Джойс промывала и обрабатывала рану. Его пальцы были липкими от конфет, но тогда это было самое надёжное прикосновение в мире. С тех пор «Майк» стало синонимом безопасности. Это имя он шептал, когда в школе было страшно, когда одноклассники отпускали обзывательства. Его он мысленно повторял как молитву в холодной пустоте Изнанки, когда все остальные связи с реальностью порвались. Майк был его самой прочной нитью, ведущей обратно к свету, к теплу, к домашнему запаху ванили и старого дерева. С тех пор «Майк» в его личном словаре означало лишь «спасение», «безопасность» и «дом». А позже это слово начало означать и нечто большее, что заставляло сердце сжиматься от сладкой боли. — ты точно в порядке? — Майк снова вывел его из прошлого. Игра уже была на паузе. Майк смотрел на него, его брови были слегка сведены. Знакомая, бесконечно дорогая, гримаса заботы, — ты как будто уплыл куда-то. — да, я… просто задумался, — сказал Уилл, чувствуя, как тепло разливается по щекам. Боже, как он его обожал в такие моменты. Эта забота была не навязчивой, не удушающей. Она была тихой и постоянной, как биение сердца. Майкл просто видел его полностью. Видел не «странного» Байерса, не зомби-мальчика, не жертву и не солдата в войне с монстрами. Он видел обычного Уилла. И в этом взгляде Уильям чувствовал себя настоящим. — о чём? — спросил брюнет, откладывая джойстик на диван рядом и уже полностью глядя на друга. — просто… вспомнил что-то… — он слегка опустил глаза, — когда я упал с велосипеда прямо здесь у тебя во дворе. Когда нам было по шесть. Майк помедлил, а его взгляд смягчился и стал тёплым. — ты тогда так рыдал, — сказал он, и уголки его губ дрогнули в улыбке. Но в этой улыбке не было насмешки. Была общая память. Он тоже помнит. Прекрасно помнит, — Я тогда думал, ты сломался пополам. — я звал тебя, — тихо сказал Байерс, и это признание повисло в воздухе между ними, тяжёлое и значимое. — даже не маму. Тебя. Наступила тишина. Они смотрели друг на друга сквозь синее мерцание экрана. Уилл видел, как понимание, нежное и глубокое, озарило лицо Уилера. Он ничего не сказал. Он просто медленно поднял руку и легонько, кончиками пальцев, коснулся щеки Уилла. Прикосновение было таким бережным, таким трепетным, что у Уилла перехватило дыхание. — я всегда приду, — тихо сказал Майк. Его пальцы провели по скуле и задели край уха. — Всегда, Уилл. Понимаешь? Байерс не мог говорить. Он мог только кивать, чувствуя, как под этим прикосновением его кожа расцветает жаром, а сам он тает как снег. Его сердце колотилось где-то в горле. Майк не убирал руку. Его взгляд скользнул с зелёных глаз Уильяма на его губы, задержался там, и в воздухе вдруг что-то изменилось. Напряжение сгустилось, стало осязаемым, прямо как влажность перед грозой. И тогда Майкл наклонился вперёд. Медленно, давая Уиллу время отстраниться. Но Уилл не мог пошевелиться. Он был заворожён. Он замер, наблюдая, как лицо лучшего друга приближается, как его дыхание смешивается с его. Он закрыл глаза в тот миг, когда их губы едва коснулись друг друга. Первый поцелуй был не поцелуем даже. Это было прикосновение. Нежное и самое ласковое на свете. Это был просто контакт. Но для Байерса этого было достаточно, чтобы его мир взорвался и собрался заново, уже навсегда изменённый. Губы Майка были мягче лепестков, теплее солнечного света. В этот миг вселенная перестроилась. Сложилась в идеальный узор. Никакой Изнанки, никаких монстров, никакого страха. Только тепло, только мягкость, только Майк. Майк отстранился на сантиметр, как будто проверяя. Уильям открыл глаза и увидел в его взгляде лёгкую панику, но сквозь неё пробивалось что-то яркое, то же самое, что бушевало и в его собственной груди. И ещё зарождающуюся страсть, робкую, но настоящую. Этого взгляда было достаточно. Уилл сделал то, на что никогда бы не отважился раньше. Он сам потянулся вперёд. Второй поцелуй был уже более уверенным, но не менее бережным. Губы Уилера были мягче, чем он мог себе представить. Они двигались осторожно, почти неумело, но с такой сосредоточенной нежностью, что Уиллу захотелось плакать от счастья. Он поднял руку и запустил пальцы в густые чёрные волосы Майка, ощущая их шелковистую текстуру. Майк издал тихий, сдавленный звук, не то вздох, не то стон, и притянул его ближе. Его рука нашла талию друга и прижала его к себе. Уилл сходил с ума. С ума от этого вкуса чая с сахаром во рту и чего-то неуловимого, что было просто Майком. С ума от этого запаха, который теперь был так близко, что заполнил все его лёгкие. Он целовал его, с безумием, с отчаянной нежностью, которая копилась в нём годами. Каждое прикосновение, каждый взгляд, каждый тихий смех, всё это теперь находило выход в движении губ, в поглаживании талии через тонкую ткань футболки. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, оно было горячим и прерывистым. На экране замер пиксельный герой, забытый и ненужный. Мир за пределами их дивана просто будто бы перестал существовать. — я… я не знал, что хочу этого так сильно, — тихо, интимно говорил Майкл, его голос был хриплым и непривычным. — а я всегда знал, — выдохнул Уилл, и это была правда. Это знание жило в нём с того самого дня на гравии, с того первого выкрика любимого имени. Майк снова поцеловал его, уже смелее, глубже, и Уилл полностью растворился в этом ощущении. Он был дома. Но не в доме Уиллеров. Его домом были эти руки, держащие его так крепко, эти губы, эти тёмные глаза, в которых всегда отражался весь мир. Дом был здесь, в лабиринте светотени на лице Майка, в тепле его дыхания, в тихом биении его сердца, которое Уилл чувствовал сквозь две футболки. Байерс отвечал на поцелуй с робкой страстью, открываясь ему, как цветок, который ждал этого солнца всю жизнь. Языки их встретились, и это новое ощущение, интимное и влажное, заставило Уилла тихо стонать в губы Майка. Звук, который он никогда раньше не слышал от себя. Уилер ответил тем же, его поцелуй стал более настойчивым, но не менее нежным. Он целовал его, как что-то драгоценное и хрупкое, что одновременно хотелось и беречь, и поглотить целиком. Рука Уилла скользнула под футболку Майка, коснувшись горячей кожи. Майк вздрогнул и притянул его ещё ближе, так что они почти упали на диван, сплетясь в объятиях. Они целовались долго, теряя счёт времени, открывая друг в друге новые ощущения. Страсть, долго дремавшая под слоем дружбы, проснулась, не яростная и разрушительная, а тёплая, как весенний ручей. — я люблю тебя, — на выдохе сказал Уилер, и слова эти, такие простые и такие огромные, прозвучали как окончательное заклинание. — всегда любил. Просто… не знал, как это назвать. Уильям чувствовал, как слёзы наворачиваются на глаза, но это были слёзы очищения, счастья. — Я тоже, Майк… всегда. Майк ещё разок поцеловал его, коротко, но со всей силой этого нового признания. Потом мягко притянул к себе, устроившись так, чтобы Уилл лежал, прижавшись к его груди. Он обнял его, крепко, будто защищая, а губы прикоснулись к его макушке. — спи, — прошептал Майк, — я здесь. Никуда не денусь. Уилл закрыл глаза, погружаясь в это ощущение абсолютной безопасности и принадлежности. Он чувствовал каждое стук сердца Майка у себя под ухом, его тепло, его дыхание на своей шее. Хоукинс за окном мог быть холодным и тёмным, изнанка таить неизвестные угрозы. Но здесь, в этих объятиях, была вся любовь, какая только могла существовать в мире. И её было достаточно, чтобы осветить любую тьму. Он нашёл не просто любовь. Он нашёл свой дом. Потому что дом — это не место. Дом — это человек. И его дом был под именем Майк. Он был прекрасным, цельным и бесконечно любимым.