твои объятия

      звонок моей двери разрывает тишину, к которой я так привыкла. ты не контактировала со мной больше суток. с тех пор, как. алекса сказала, что бросает тебя. ты должна была собрать вещи и переехать в свою квартиру, но ты пропала на четыре дня. открываю двери, делаю шаг назад.       — ал-алайя-я-я, — надрывно рыдаешь, практически падаешь в мои руки. похлопываю тебя по плечу, закрываю двери.       зима. двадцать пятое декабря, ни настроения, ни украшений. ты кашляешь. заболела что ли? снимаешь длинную тёмно-зелёную куртку, белоснежные кроссовки, ныряешь в свои мягкие тапочки-зайки, ставишь объёмную сумку возле зеркала, смотришь на себя, шмыгаешь носом. твои запястья в жёлтых синяках, крапинка жёлто-зелёного цвета тянется по шее, щёки припухшие. мы вместе писали заявление на алексу за домашние побои, на заседание ты идти отказалась, а я всё же схожу. оно через три недели. оказывается, алексис занималась рукоприкладством не только в отношении тебя – её любовница также успела пострадать, и вот она в ярости присоединилась к твоему иску. ни видеть её, ни видеть алексу ты отказалась наотрез.       — я обустраивала дом, — говоришь, когда полураздетая плюхаешься на мою постель.       двухспальная высокая кровать, я всегда хотела быть принцессой на горошине, ортопедический матрас, две тонкие мягкие подушки, в которых теряется голова, большое лёгкое, но тёплое одеяло и пушистый плед на сменку. всё не донесу до стирки. в прошлый твой приход был плед. возле кровати прикроватные тумбочки по обеим сторонам, напротив высокий комод, у входа большой шкаф в упор в стену. всё здесь выдержано в серебряных тонах, всё матовое, всё идеальное.       — тебе бы украсить квартиру по-рождественскому, — осматриваешься.       — вы… — вопросительно меняю тему.       — она закатила мне очередную истерику, обвинила во всех грехах вселенной и назвала сумасшедшей, — тараторишь на одном дыхании, несколько раз сухо покашливая. — сказала, что рада, что меня бросила.       ты звучишь вымотанно, измученно. ложусь к тебе на бок, поглаживаю рукой по щеке. мягкая, немного тяжёлая. я уже дралась с алексой из-за этого, осталось только ждать, пока её ущерб сойдёт с твоей кожи. мне так жаль. оторвать бы руки этой чокнутой. накрываешь мою ладонь своей, ведёшь ими вниз по телу. ты в нелепой чёрно-белой футболке с v-образным глубоким вырезом и серых джинсах с завязками на талии.       — не холодно? — приподнимаюсь на локти, оглядываю комнату. холодный воздух идёт из открытых окон, в комнате и кухне. в зале я закрывала ровно до твоего прихода.       — согрей меня, — тихо отвечаешь.       накрываю одеялом, сажусь к тебе. довольно улыбаюсь.       — чё лыбишься, говорю, поцелуй меня там, обними, — выглядываешь из-под одеяла. вздыхаю.       — странная ты, — бормочу под нос, тянусь к тебе.       поцелуй выходит смазанным. твои искусанные губы ездят по моим своей шершавостью, я стараюсь зацеловать каждый миллиметр раненой поверхности, пока ты замираешь, позволяя себя обцеловывать. дыхание спирает, я хапаю кислород ртом, отстраняясь раз за разом, пока ты наконец не разрываешь потерявшие смысл телодвижения.       — возьми меня, алайя, — заглядываешь в мои глаза. — возьми меня.       так ты говорила в нашу первую ночь, когда была в перерыве с алексой. под градусом тебя не заботил травмирующий опыт, и я была уверена, что ты в перерыве, который берётся для подготовки к расставанию, поэтому меня мало беспокоили твои недоотношения. я хотела тебя, ты хотела меня. любые проблемы казались вторичными.       наконец адекватно целую тебя, прохожусь по искусанным губам, верхней, нижней, спускаюсь на твою шею. ты говорила, что ничего уже не болит, но синяки так и не сошли. они вгоняют меня в тоску.       — солнц, ал, — хихикаешь, треплешь руками мои волосы.       хихиканья переходят в постанывания, постанывания в поскуливания, я расплываюсь в поцелуях твоего тела. гематома, синяк, зажившие царапины. мы вместе их обрабатывали.       — алайя, ниже, — оттесняешь мою голову вниз руками.       на локтях придвигаюсь к тебе, стягиваю джинсы вместе с трусами. раздвигаю большие половые губы, приникаю языком к клитору. веду по кругу, с нажимом елозя языком по прямой. ты мерно стонешь, вгоняя меня в мысли. я не знаю, что будет дальше. не знаю, долго ли наши отношения продержатся. не знаю, сходимся ли мы в быту. не знаю, та ли ты самая, с которой я хочу провести остаток жизни и вся вот эта чехарда.       — солнц, м, — шипишь, тянешь руку ко мне. переплетаюсь с тобой пальцами, сглатываю. настолько быстро, насколько могу двигаю языком, ведя тебя к оргазму. ты сжимаешься, я с лёгкостью вылизываю тебя одним размашистым движением. кончиком языка несколько секунд циклюсь вокруг головки клитора, замедляясь. судороги тазовых мышц, натянутость как струна, затихшее дыхание в предвкушении.       — ал, ал, — хрипишь сквозь кашель. сжимаешь мою руку, глубоко быстро дышишь, заходишься в стоне, — прекрати, — облегчённо вздыхаешь, кашляешь несколько раз. провожу языком снизу вверх, мимолётно входя в тебя. безвкусная сегодня.       откидываюсь на спину. с тобой всегда посередине. не быстро, не слишком долго, не жарко, но и явно не холодно, не громко, но и не тихо уж точно и так далее. ты везде ловишь золотую середину.       — пойдём пить молоко с мёдом? — в потолок спрашиваю, заведомо понимая, что ты проваливаешься в пучины сна.       — я за воду, — тихо медленно говоришь.       мнёшься ко мне, прижимаешь к себе. ты пахнешь рождественским печеньем и горячим шоколадом. додуматься – духи со шлейфом шоколада. мягкая, тёплая, родная.       — в твоих объятиях хочется тонуть, — сонно бормочешь, утыкаясь носом в мою грудь.       засыпаю под твоё мерное дыхание. завтра будет лучше.