Метка Дракона

Пламя в камине гостиной Гриффиндора плясало, отбрасывая на стены и потолок беспокойные тени. Оно не грело — лишь подчеркивало холод, засевший глубоко в костях, в самой сердцевине Гарри. Он сидел в своем кресле, отгороженный от всеобщего веселья невидимой, звуконепроницаемой перегородкой. Оттуда доносились лишь приглушенные обрывки: раскатистый смех Фреда и Джорджа, спор о квиддиче, звон чашек о блюдца. Он наблюдал, как за ожившей картиной в золоченой раме — яркой, шумной, принадлежащей другому, нормальному миру. Его пальцы, будто помимо воли, нашли под рукавом тонкую кожу внутренней стороны запястья. Там, под грубой тканью, пульсировал странный, живой жар — не боль, а настойчивое давление, как тихий, но упорный стук в запертую дверь. Метка. Она не давала забыть о себе ни на секунду. Особенно сейчас, когда единственный источник этого сводящего с ума аромата был где-то далеко, в своих подземельях. Его отсутствие было почти мучительнее присутствия: тело, настроившееся на эту частоту, томилось в тишине, а разум лихорадочно дорисовывал картины, где источник запаха был рядом с кем-то другим. Гарри с силой потеребил запястье, пытаясь заглушить зудящее ощущение, и поднял взгляд. Его внимание, словно намагниченное, притянулось к дивану у самого очага. Там сидели Рон и Гермиона. Они не спорили. Не перебрасывались привычными, почти ритуальными колкостями. Они сидели плечом к плечу над раскрытым фолиантом — каким-то увесистым томом по теории защитных чар, — и их позы излучали новое, тихое согласие. Рон что-то показывал пальцем на странице, его рыжие брови сведены в сосредоточенную складку. Гермиона кивала, ее карие глаза в отблесках огня казались теплым, жидким янтарем. Но это было не главное. Воздух вокруг них изменился. Он стал гуще, насыщеннее, приобрел иное качество. От Рона всегда пахло чем-то уютным и съедобным — печеными яблоками, корицей, хлебом с хрустящей корочкой. Теперь этот запах стал увереннее, глубже, с легкой, едва уловимой ноткой чего-то диковатого, первозданного — как смола на сосновой коре. Запах альфы, который искал и находил отклик. А от Гермионы витал сложный, умный аромат старого пергамента, полыни и чернильных орешков. Но сейчас, вблизи Рона, он отдавал теплом спелой груши и медовой сладостью — запахом омеги, которая чувствует себя в безопасности рядом со своим альфой. Их ароматы не просто смешивались. Они сплетались, перевивались друг с другом, создавая вокруг пары единое, успокаивающее силовое поле — ауру взаимного приятия, понимания, которое уже перестало нуждаться в словах. Гарри наблюдал за ними, и в его сжатой груди кольнула острая, режущая боль. Не зависть. Нечто более горькое и одинокое. Это было чувство человека, стоящего по ту сторону стекла теплого, ярко освещенного дома, в котором кипела своя, цельная жизнь. Их связь росла естественно, пусть и неловко, пробиваясь сквозь толщу лет дружбы и споров. Его же собственная, навязанная связь была похожа на ядовитый плющ, впивающийся шипами прямо в душу. Рон внезапно поднял голову, и его взгляд, ясный и прямой, наткнулся на Гарри. Что-то в сгорбленной позе друга, в мертвенной бледности, в том, как он почти бессознательно тер запястье, заставило Рона нахмуриться. Он что-то тихо сказал Гермионе, и ее взгляд — всегда такой быстрый и оценивающий — плавно скользнул по лицу Гарри. Но в отличие от Рона, Гермиона почувствовала разницу сразу, на уровне, недоступном бетам и даже некоторым альфам. Как омега, она была настроена на эмоциональный фон. И от Гарри сейчас исходила не просто усталость. Это была плотная, кисловатая волна тоски, стыда и… невысказанного желания, такого острого, что оно резало, как лезвие. И сквозь эту волну, сквозь привычную «тишину» Гарри, она уловила слабейший, призрачный шлейф. Не аромат, а его отсутствующее эхо — горьковато-сладкое, тонущее в собственном отчаянии. Ее лицо не дрогнуло, но в глазах, всегда таких умных, вспыхнуло не сочувствие, а быстрое, безжалостное понимание. И глубокая, тягостная печаль, будто она увидела не просто проблему, а подтверждение давних, самых страшных догадок. Они встали почти синхронно и направились к нему, проходя сквозь шум гостиной, как два корабля, рассекающие беспокойные волны. Их объединенное «поле» приблизилось, и на мгновение знакомые, родные запахи — хлеб и чернила, лес и мед — оттеснили ледяную пустоту внутри Гарри. Стало легче дышать. — Гарри, — Рон опустился на корточки перед его креслом, его широкие плечи заслонили огонь, отчего лицо погрузилось в тень. — Ты чего тут один киснешь? Завтрак не удался? Или Снейп снова вылил на тебя весь запас яда? Попытка шутки прозвучала вымученно, почти жалостливо. Гермиона присела на широкий подлокотник кресла, и ее легкое, прохладное прикосновение к его плечу было одновременно утешением и безмолвным укором: почему ты снова замыкаешься в себе? — Все в порядке, — автоматически буркнул Гарри, и голос прозвучал хрипло, неиспользованным. — Просто… устал. Ты не устал, Гарри, — сказала Гермиона, и в ее голосе не было вопроса, только констатация факта. Ее взгляд упал на его руку, все еще сжатую на запястье. — Ты прячешь руку. Постоянно. Рон нахмурился еще сильнее, улавливая лишь верхушку айсберга, доступную альфе. — Она права. Что случилось? С Малфоем опять? Он достает тебя? — в его голосе зазвучало низкое, глухое рычание, и знакомый запах печеных яблок на секунду отдал гарью. Этот звук, этот запах, это прямое, простое участие стали последней соломинкой. Стена, которую Гарри выстраивал изо всех сил, дала трещину, а затем рухнула с тихим, внутренним грохотом, обнажив сырую, незаживающую рану. Он больше не мог. Молчать было все равно что медленно задыхаться в одиночестве. Но прежде чем он успел что-то сказать, заговорила Гермиона. Не глядя на него, а уставившись в потухающие угли камина, голос ее был тихим и очень четким. — Это началось не сегодня, — произнесла она. — Эти взгляды. Еще до метки. Ты ловил его глаза, Гарри, и он ловил твои. И в них была не просто ненависть. Было… узнавание. Такое же яростное и потерянное, как у тебя. — Она медленно повернула к нему голову. — Ты чувствуешь его запах, не так ли? Не так, как другие. И он… он чувствует твой. Я почти уверена. Потому что когда вы смотрите друг на друга, воздух между вами… меняется. Напрягается. Как перед грозой. Гарри замер, словно его поймали на месте преступления. Его тайна, которую он так тщательно прятал даже от себя, была вытащена на свет и названа своим именем. Он не смог ни кивнуть, ни покачать головой. Он просто смотрел на нее, и в его взгляде читалась вся бездонная, животная растерянность. Рон переводил взгляд с Гермионы на Гарри, и его лицо медленно менялось от гнева к полнейшему недоумению. — Что? Что вы… Гермиона, о чем ты? Он же «пустой»! Его не чувствует никто! — Кроме одного, — безжалостно, но без злобы парировала Гермиона, обращаясь теперь к Рону. — Альфа истинной пары чувствует свою омегу всегда, Рон. Даже если сигнал искажен, подавлен или… сломан. Это не вопрос силы запаха. Это вопрос резонанса. — Она снова посмотрела на Гарри, и ее голос смягчился, стал почти медицински-сострадательным. — Метка — это лишь внешнее проявление. Она ставит точку в том, что уже было написано. Ты носишь ее, не так ли, Гарри? Больше не было смысла скрывать. Не было сил. Он медленно, будто каждое движение отнимало последние капли мужества, опустил взгляд на свое запястье. Пальцы, холодные и негнущиеся, нашли пуговицу манжета. Щелчок расстегивания прозвучал в тишине оглушительно. Ткань, шершавая от частых стирок, мягко поддалась. Он задержал дыхание — последний миг в старой жизни, последняя секунда до того, как все изменится навсегда, — а затем отодвинул рукав. Свет от огня и люстры упал на бледную кожу. Серебристый дракон. Он не просто был нарисован — он светился изнутри, слабым призрачным сиянием, будто под кожу зашили осколок далекой, холодной звезды. Каждая чешуйка, каждый изгиб напряженного крыла, острый кончик хвоста — все было выписано с болезненной, неестественной четкостью. Знак. Приговор. Неопровержимое доказательство. В гостиной гудели голоса, трещали поленья, но в их маленьком треугольнике воцарилась гробовая, давящая тишина. Гарри слышал, как Рон резко, со свистом втянул воздух, будто его ударили под дых. Видел, как Гермиона медленно подняла руку и прикрыла ею полуоткрытый рот. Но в ее глазах не было шока. Было тяжелое, горькое понимание. «Я же знала» — говорил ее взгляд. «Я чувствовала, что это придет». — Метка истинной пары, — наконец прошептала она, и в ее голосе звучала не романтика, а почти благоговейный ужас перед силой, которую она обозначала. — Это… это же… — начал Рон, но голос сорвался, потерявшись в хаосе эмоций. Он уставился на светящийся узор, будто видел перед собой нечто чудовищное и прекрасное одновременно. — Но это же… это хорошо? Это значит… — он попытался найти хоть какую-то позитивную нить, но его лицо исказилось от внутренней борьбы между желанием поддержать и леденящим осознанием того, что это значит. — Это значит, — перебила его Гермиона, и ее голос вновь обрел тот плоский, безэмоциональный тон эксперта, цитирующего страшные строки из учебников, — что где-то есть альфа, чья метка — его зеркальное отражение. Что их магические ядра сплетены на уровне, недоступном для понимания. — Она посмотрела прямо на Гарри, и в ее взгляде была суровая правда. — Это не ярлык и не украшение, Гарри. Это часть тебя. Вплетенная в самую суть, в твою омега-природу, какой бы уникальной она ни была. В учебниках «Уникальных связей» Хирона Черного написано, что попытка насильственного разрыва такой связи… все равно что вырвать кусок собственной души. Оставшаяся часть может никогда не зажить, оставив после себя пустоту. Хуже, чем у тебя сейчас. — Кто? — вырвалось у Рона, и это уже был не вопрос, а низкое, дикое рычание. Он вскочил на ноги, его кулаки сжались так, что кости хрустнули. Запах гари, пороха и яростной, дикой силы стал почти осязаемым, заставляя группу первокурсников у другого камина беспокойно обернуться. — Кто этот… альфа? Гарри закрыл глаза. Слово, которое жгло его изнутри, которое он боялся произнести даже в кошмарах, повисло в воздухе между ними, тяжелое и ядовитое, как испарения ядовитого зелья. Он открыл рот. Горло сжалось. Он заставил себя выдохнуть. — Малфой. Это прозвучало не громко. Шепотом, полным стыда и отчаяния. Но в тишине их круга оно грохнуло, как удар грома. Рон отшатнулся, будто от физического удара. Его лицо сначала побелело, как мел, потом налилось густой, багровой краской. — Малфой? — он прошипел, и в этом шипении слышалось нечто нечеловеческое, первобытное. — Этот… этот ядовитый, высокомерный слизняк? Эта тварь? Нет. НЕТ, ГАРРИ! Этого не может быть! Это ошибка! Надо к Помфри, к Снейпу, к Дамблдору! Это… это подделка, проклятие, все что угодно! Он метался, его ярость искала выход, цель, но наталкивалась только на холодный, неумолимый факт, сияющий на запястье лучшего друга. Гермиона же не издала ни звука. Она лишь слегка зажмурилась, как будто почувствовала физическую боль — отчаяние Гарри, ярость Рона и чудовищную несправедливость ситуации ударили по ее собственной, нежной омега-психике. Она понимала это на уровне, недоступном Рону. Понимала цену такой связи и весь ужас, если она обращена против тебя. — Он знает? — наконец тихо спросила она, когда Рон, запыхавшись, умолк. Гарри кивнул, не в силах вымолвить еще что-то. Образ ледяного, исполненного чистой ненависти взгляда в классе зелий снова вспыхнул перед ним, обжигая изнутри. — Думаю да. Он видел. И… он смотрел на меня так, будто я что-то самое мерзкое, что только могло появиться в его жизни. Будто я… осквернил саму идею того, что должно было быть священным. Рон издал звук, похожий на рычание загнанного, раненого зверя. — Я убью его. Клянусь мечом Годрика, я сейчас же спущусь в это чертово подземелье и… — Рон, остановись! — Гермиона вскочила, хватая его за предплечье. Ее пальцы впились в ткань мантии, белые от напряжения. — Подумай! Что ты сделаешь? Изобьешь его? И что? Его отец снесет Хогвартс, Министерство, все, что стоит на пути! А Гарри… — ее голос дрогнул, и она на миг замолчала, собираясь с мыслями, с силой. —Ты облегчишь ему жизнь? Или обречешь на муки вины, боли и, возможно, на настоящую, физическую агонию, если эта связь исказится? Ты хочешь сломать его окончательно? Рон замер, тяжело дыша. Он смотрел на Гермиону, и в его широко раскрытых глазах бушевала ярость, смешанная с жгучей, детской беспомощностью. Он был альфой. Его инстинкт, его кровь, его новая природа требовали защищать, атаковать, устранять угрозу. Но реальность, холодная, сложная и несправедливая, опутывала его со всех сторон, как крепкие сети. И слова Гермионы, подкрепленные ее знанием омеги, били точно в цель. — Но что же тогда делать? — он спросил уже не яростно, а с отчаянной, разбитой мольбой, глядя то на Гермиону, то на Гарри. — Мы не можем просто сидеть и смотреть! Мы не можем позволить этому… этому ублюдку… — Ничего, Рон, — перебил его Гарри. Его голос прозвучал удивительно спокойно, плоским, выгоревшим тоном, будто после долгого крика наступает полная, беззвучная пустота. Он медленно застегнул манжет, намертво скрывая светящийся знак. Движение было усталым, окончательным. — Ничего нельзя сделать. Так сказала Гермиона. Это… необратимо. Просто… — он отвернулся, уставившись в темное окно, за которым маячили очертания спящего замка, — просто жить с этим. Он чувствовал их взгляды на себе — полные боли, ярости, бесконечной, животной любви и полного, обескураживающего бессилия. Их поддержка была теплым, тяжелым плащом, накинутым на плечи в лютую стужу. Но плащ не мог остановить ледяной ветер, дувший из самой глубины его существа, из того места, где теперь навеки поселился серебристый дракон и леденящее имя его врага. Трещина была обнажена. Правда, уродливая и неоспоримая, вышла наружу. _____________________ Зелёный, призрачный свет из-под Чёрного озера не освещал комнату — он пропитывал её, как яд, превращая пространство в подводную гробницу, где время текло медленнее, а звуки гасли, не долетев до стен. Тишина здесь была иного качества, чем в башнях над землёй: не тёплой и наполненной жизнью, а густой, тяжёлой, как вода на предельной глубине. Воздух пах камнем вековой кладки, воском чёрных свечей и резким, дорогим одеколоном, который Драко теперь распылял с маниакальной щедростью, пытаясь создать химический барьер, стену из искусственных ароматов между собой и тем единственным, преследующим его запахом. Он стоял перед зеркалом в резной раме из чёрного эбенового дерева, сбросив мантию на пол, где она лежала бесформенным тёмным пятном. Безупречно белая, накрахмаленная рубашка с высоким воротником и манжетами была его последней бронёй, последним символом контроля. Медленно, с отвращением, будто сдирал с себя липкую, ядовитую паутину, он расстегнул левый манжет и отогнул безукоризненную ткань. Метка. У него она не была изящным силуэтом. Это был хищник, вычерченный на его коже резкими, угловатыми линиями. Дракон с приоткрытой пастью, в которой угадывались острые клыки, с крыльями, занесёнными не для полёта, а для сокрушительного удара. Он не светился призрачным лунным сиянием, как у Поттера. Он слабо горел холодным, серебристо-стальным пламенем, будто его выжгли калёным железом прямо в плоть, в наказание. В полумраке комнаты метка отбрасывала слабые, зловещие блики на бледную, почти прозрачную кожу и застывшие, словно высеченные из мрамора, черты лица Драко, отражавшегося в зеркале. Он смотрел на это клеймо, и ярость, которую он носил в себе с того самого мгновения в классе зелий, подступала к горлу. Но это была не горячая, слепая злость. Это было нечто иное — глубочайшее, леденящее душу оскорбление. Система, в которую он верил всей душой, которую его род лелеял и оттачивал веками, словно изысканное оружие, дала чудовищный, унизительный сбой. И сделала его не победителем, а пленником. Заложником собственной, предавшей его крови. Его тело, его магия, сама суть его как альфы признала в Гарри Поттере — полукровке, выскочке, враге — свою идеальную пару. Это было не ошибкой. Это было кощунством. Кулак, сжатый до побеления костяшек, с глухим, приглушённым ударом обрушился на мрамор столешницы умывальника. Боль, острая и чистая, пронзила руку, но не принесла облегчения. Она лишь подлила масла в тлеющий внутри холодный огонь бешенства. Он хотел разбить зеркало. Разбить эту комнату. Но он был Малфоем. И Малфои не ломались. Они контролировали. — Любопытный способ медитации, Малфой. Или ты решил проверить прочность замкового камня на личную толерантность к боли? Формула проста: сила удара, делённая на площадь костяшек, помноженная на твоё текущее отчаяние. Голос прозвучал из глубины комнаты — ленивый, насмешливый, с лёгкой хрипотцой, будто его владельцу было скучно даже дышать. Блез Забини полулежал на кровати Драко, листая без особого интереса иллюстрированный фолиант о редких, почти забытых ядах. Его поза была воплощением небрежной элегантности, а тёмные, почти чёрные глаза блестели холодным, аналитическим любопытством учёного, наблюдающего за интересным, но потенциально опасным экспериментом. Драко не обернулся. Он продолжал смотреть в зеркало, на своё отражение, искажённое ненавистью и тем странным, новым выражением — смесью ужаса и решимости. — Заткнись, Забини, — его голос был низким, напряжённым, как тетива лука. — Я не в настроении для твоих дешёвых психоанализов. Убирайся, если тебе нечего делать. — О, мне всегда есть что делать, — парировал Блез, отложив книгу и удобнее устраиваясь на шёлковых подушках. Его собственный запах, обычно нейтральный и сдержанный, старый херес и сухая пряность, сейчас казался намеренно спокойным, оазисом разума на фоне бушующей ярости Драко. — Но наблюдать за твоим медленным саморазрушением куда интереснее, чем читать о ядах, которые тебе в любом случае никогда не достать. Ты ходишь, как призрак, уже который день. Пэнси на взводе — она не понимает, почему её блестящий, новоиспечённый альфа вдруг столь… отстранён. Даже когда позволяет ей висеть на себе, как дешёвому, хотя и дорого выглядящему, аксессуару. Драко резко опустил рукав, скрывая пылающую метку, будто совершая акт насилия над самим собой, и наконец повернулся к нему. Его лицо было идеальной маской — бледной, высокомерной, бесстрастной. Но в серых глазах, холодных, как зимнее озеро, бушевала буря, которую уже невозможно было сдержать полностью. — Пэнси, — произнёс он, отчеканивая каждое слово, — инструмент. И она будет выполнять свою функцию. Чётко и эффективно. Забини медленно, почти театрально, поднял одну изящную бровь. — Функцию? Каков же твой грандиозный замысел, о стратег? Развлечь слизеринскую публику утомительными театральными постановками «Счастливая парочка»? Поверь, зрители уже начинают зевать. Даже Крэбб и Гойл спрашивают, когда будет экшн. — Это не для них, — прошипел Драко, делая шаг вперёд. Его голос понизился, стал опасным и тихим, как шипение змеи перед ударом. — Это для него. Для Поттера. Каждое её прикосновение, каждая моя фальшивая улыбка в её сторону — это послание. Послание, выгравированное на его костях. В комнате повисла пауза, густая и звенящая. Забини уставился на него, и в его всегда насмешливых глазах мелькнуло настоящее, неподдельное удивление, быстро сменившееся леденящим, почти восторженным пониманием. Он свистнул, низко и протяжно. — О. Вот оно что. Метка. Её зеркальное отражение оказалось в самом неожиданном, самом ироничном месте. На запястье нашего общего любимого гриффиндорского мученика. Драко не ответил. Ответом было его молчание, тяжёлое и насыщенное такой ненавистью, что её почти можно было пощупать. Забини покачал головой, но не в осуждение, а в признание гениальности и чудовищности ситуации. — Драко Малфой и Гарри Поттер. Истинная пара. Если бы это не было так трагически смешно, я бы назвал это поэтичной справедливостью высшего порядка. Вселенная, должно быть, обладает извращённым, чёрным юмором. Отец твой… — он не договорил, но смысл был ясен. — Не смей, — голос Драко дрогнул, в нём впервые прорвалась настоящая, голая боль. Мысль о Люциусе Малфое, узнавшем, что его единственный наследник, последний отпрыск древнейшего рода чистой крови, навеки связан магией самой своей сути с полукровкой, маглорождённым героем света… Эта мысль была настолько ужасна, что её нельзя было даже допустить. Это означало бы не просто гнев. Это означало бы полное, бесповоротное падение. Отвержение. Позор, который не смоешь ничем. — Он не должен узнать. Никто не должен узнать. Никто. — Тогда твой план приобретает новый, мрачный блеск, — констатировал Забини, его ум уже работал, сопоставляя факты. — Ты хочешь контролировать неконтролируемое. Использовать Паркинсон как живой щит, как громоотвод. Показать всему миру — и, что важнее, ему — что у тебя есть выбор. Что твоя воля, твой разум, твоё происхождение сильнее твоей крови. Это… амбициозно. И безнадёжно. — Это необходимо, — отрезал Драко, и в его тоне уже не было сомнений. Он видел план теперь ясно, чётко, как шахматную партию, где все фигуры, включая его самого, были всего лишь пешками в борьбе против судьбы. — Завтра, после уроков, я приглашу её в Хогсмид. Не в «Три метлы» — там слишком тесно, слишком много своих. На главную улицу. Или на мост у озера. Туда, где будет многолюдно. Туда, где его могут вытащить его верные, простодушные гриффиндорские щенки погулять, подышать воздухом, отвлечься. — Он почти улыбнулся, но это была улыбка без тени тепла, улыбка хирурга, берущего скальпель. — Я буду нежен. Внимателен. Буду смотреть на неё так, будто она — единственная омега в мире. Буду целовать её, если потребуется. И я буду следить. За каждым окном, за каждым тёмным проёмом, за каждым силуэтом на холме. Чтобы увидеть, как он это примет. Чтобы увидеть боль в его глазах. Забини молчал несколько долгих секунд, оценивая масштаб замысла и степень отчаяния, которое за ним стояло. — Жестоко, — наконец сказал он, и в его голосе звучало не осуждение, а холодное восхищение мастерством. — И гениально в своей жестокости. Ты будешь казнить его не словами и не кулаками. Ты будешь казнить его своим мнимым счастьем. Счастьем на его глазах. Это изысканно. — Это не казнь, — поправил его Драко, и его голос звучал, как отточенная сталь, готовая вонзиться в плоть. — Это демонстрация силы. Моей силы. Над судьбой. Над этой чудовищной, нелепой прихотью магии. Над ним. Он снова подошёл к окну, за которым колыхались тёмные, бездонные воды озера, поглощавшие весь свет. Где-то там, высоко в своей красной и золотой башне, сидел сейчас Гарри Поттер. Со своей меткой. Со своей болью. Со своими друзьями, которые, наверное, пытались его утешить. Пусть пробуют. Завтра он даст им всем, и особенно Поттеру, новый, более горький повод для слёз. — Предупреждаю, — лениво произнёс Забини сзади, — Пэнси — не самый долговечный инструмент. Она начнёт требовать настоящего чувства. Настоящих… обязательств. — К тому времени, — не оборачиваясь, сказал Драко, глядя на своё бледное отражение в тёмном стекле, — я найду способ разорвать это. А пока… пока она будет делать то, для чего рождена. Украшать мою руку и быть моим оружием. Забини тихо рассмеялся, звук был сухим, как шелест страниц. — Ну, если твоё оружие начнёт заедать, всегда есть запасные варианты. Я, например, — он потянулся, изображая безмятежность, — всегда открыт для интересных социальных экспериментов. Можешь отправить ко мне своего «невидимого» омегу, когда у него начнётся тот самый период. Интересно, появится ли у него тогда запах? Слова повисли в воздухе, и на секунду в голове Драко, против его воли, вспыхнула яркая, отчётливая картина. Гарри. Раскрасневшийся, с блестящими глазами, с губами, приоткрытыми в немом зове. Его тело выгибается не от отчаяния, а от желания, острого и всепоглощающего. И это желание направлено на Блейза Забини. Глаза, обычно такие ясные, затуманены инстинктом, они видят только альфу перед собой — высокого, темноволосого, с уверенной улыбкой. Гарри тянется к нему, не стесняясь, с тем самым тихим скулежом омеги, который ищет утешения. Его пальцы вцепляются в одежду Блейза, он прижимается к нему всем телом, ища источник того самого, дразнящего альфа-запаха, который сейчас, в этом кошмарном видении, исходит от Забини. А Блейз... Блейз не отстраняется. Он наклоняется, его губы касаются шеи Гарри, скользят к уху, и он что-то шепчет — обещание наслаждения. Его руки уверенно обнимают омегу, прижимают к себе, и Гарри отвечает. Не сопротивляется. Тает в этом прикосновении и тихо стонет, его дыхание срывается, и наконец-то, наконец-то, в воздух прорывается его настоящий запах — не отголосок, а полный, завершённый аккорд: взрыв спелой, сочащейся соком вишни, пронзительная чистота грозы и под ней — тёплый, манящий, сексуальный оттенок кожи, возбуждения, полной отдачи. И этот запах, этот священный, принадлежащий ему аромат, теперь смешивается с чужим. Пропитывает другого альфу. Визуализация была настолько живой, настолько реальной, что Драко не просто увидел её — он почувствовал. Ревность, чистая и животная, ударила в него с такой силой, что мир на миг поплыл. Это было не осквернение. Это было присвоение. Кража. И ярость, вспыхнувшая в ответ, была не холодной и расчётливой. Она была слепой, сжигающей и абсолютно физической. Он повернулся так быстро, что воздух свистнул. Его рука, сильная и резкая, впилась в воротник безупречной рубашки Забини, срывая его с кровати и с силой прижимая к холодной каменной стене. Звонко стукнулась голова Блейза о камень. Но это было ничто по сравнению с тем, что обрушилось на Забини следом. Драко не думал, не планировал. Сработал чистый, неконтролируемый инстинкт. Волна его альфа-феромонов, обычно сдержанных, закованных в ледяной контроль, вырвалась наружу — не как призыв, а как удар. Густой, тяжелый, подавляющий. Запах не просто кристальной чистоты и кожи — это был запах ледяной бури, сметающей всё на своём пути, запах абсолютного доминирования и неоспоримого права собственности. МОЁ, — кричал этот запах. НЕ ПРИКАСАЙСЯ. ДАЖЕ НЕ ДУМАЙ. Забини, всегда такой невозмутимый, ахнул, глаза его на миг расширились от чистого, животного шока. Его собственная Альфа-аура была смята, разорвана в клочья этой лавиной. Он задыхался, лицо побелело. Он поднял руки в классическом жесте сдачи, ладонями вперёд, но пальцы слегка дрожали. — Шутка, Малфой, — выдохнул он, голос сорвался на хрип. — Чёрт возьми, всего лишь шутка. Отпусти. Это было... излишне. Драко замер, осознавая, что натворил. Его собственная ярость, смешанная с этим диким, первобытным порывом, пугала его самого. Он медленно, будто сквозь силу, разжал пальцы. Забини сполз по стене на пол, откашлялся, поправляя смятый воротник. Его взгляд, полный не столько страха, сколько ошеломлённого переосмысления, медленно поднялся на Драко. — Ох, — тихо произнёс Блейз, потирая затылок. Он глубоко вдохнул, всё ещё пытаясь отдышаться после атаки. Потом он присвистнул, долго и тихо, глядя на Драко уже не как на раздражённого товарища, а как на нечто новое, гораздо более сложное и опасное. — Вот оно что. Значит, всё ещё... глубже. Или, прости мою прямоту, примитивнее, чем я думал. Это не просто ненависть и план, дружище. Это уже... — он не стал договаривать, но его взгляд скользнул к скрытому рукавом запястью Драко. — Возможно, ситуация сложнее, чем ты пытаешься её представить. Драко стоял, сжав кулаки, дыхание всё ещё неровное. Эхо его собственного, вышедшего из-под контроля выброса витало в комнате, смешиваясь со страхом Забини и его собственным стыдом. Он отвернулся, не в силах вынести этого проницательного взгляда. — Убирайся, Забини, — прозвучало глухо, почти беззвучно. — И забудь, что здесь было. Блейз медленно поднялся, отряхнулся, восстанавливая маску беспечности, но тень в его глазах осталась. — Как пожелаешь. Но, Драко... — он сделал паузу у двери, — будь осторожен. Играя с огнём, можно не только обжечься. Можно устроить такой пожар, который спалит всё, включая тебя. И твой безупречный план. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Драко остался один в зелёном полумраке, с сердцем, колотившимся как птица в клетке, и с меткой на запястье, которая пульсировала в такт его ярости и тому тлеющему, запретному ужасу, который он только что увидел внутри себя. Возможно, Забини был прав. Возможно, всё было сложнее. И от этой мысли стало ещё страшнее. ____________________ Хогсмид встретил их пронизывающим, игольчатым холодом, который пробирался сквозь самые плотные мантии. Небо нависало низко, свинцово-серое, предвещая снег, но это не остановило потоки учеников, хлынувших в единственную деревню за пределами замка за долгие недели учебы. Воздух звенел от смеха, криков торговцев и запаха горячего шоколада, сливочного пива и жареных каштанов. Рон, Гермиона и Гарри шли по главной улице, затерянные в толпе. Рон настаивал на этой вылазке с упрямой, альфийской решимостью: «Свежий воздух, Гарри! И какая-никакая смена декораций!» Гермиона поддерживала его тихо, но твёрдо, её взгляд постоянно скользил по лицу Гарри, считывая малейшую тень. Они пытались. Они втягивали его в разговоры о пустяках, тыкали пальцами в витрины «Зонко», предлагали зайти в «Три метлы». Но Гарри был лишь бледной тенью в этом ярком мире. Он шёл механически, его взгляд скользил по булыжникам мостовой, не задерживаясь ни на чём. Внутри царила странная пустота, глухая ко всем звукам Хогсмида. Она была единственной защитой от того, что могло случиться. От того, что он подсознательно выискивал в каждой толпе, в каждом повороте: вспышку платиновых волос и резкий изгиб знакомого профиля. И он нашёл. Не на улице, а в тёплом, запотевшем окне «Кабаньей головы». Сначала Гарри просто почувствовал укол. Острый, жгучий, как от раскалённой иглы, прямо под кожей на запястье. Он инстинктивно схватился за него, замер. И тогда его взгляд, будто наведённый невидимым лучом, метнулся к источнику. За грязным стеклом, в мягком свете люстры из оленьих рогов, за столиком у самого окна сидел Драко Малфой. Рядом с ним — Пэнси Паркинсон, почти на его коленях, её смех был беззвучным, но ядовито живым за стеклом. Она что-то говорила, касаясь его руки, а он... он смотрел не на неё. Он смотрел прямо в окно. Прямо на Гарри. Их взгляды встретились сквозь толщу стекла. В глазах Драко не было ни удивления, ни ярости. Было ожидание. Холодное, расчётливое, торжествующее. Он знал, что они здесь. Он выбрал это место. Он ждал этого момента. Затем медленно, с преувеличенной нежностью, Драко повернулся к Пэнси. Он взял её подбородок в свои длинные, бледные пальцы. Сказал что-то, от чего её лицо озарилось восторженной, глуповатой улыбкой. И наклонился. Это не был просто поцелуй. Это была демонстрация. Тщательно поставленный спектакль жестокости. Его губы коснулись её губ — нежно, властно, продолжительно. Рука Драко скользнула по её щеке, запрокинув её голову, в жесте абсолютного обладания. Пэнси обвилась вокруг него, её пальцы вцепились в его светлые волосы. И Гарри... Гарри сломался. Сначала мир просто замер. Звуки Хогсмида — смех, гомон, музыка — ушли в вакуум, оставив лишь оглушительный звон в ушах. Потом метка на его запястье взорвалась. Это была не просто боль. Это было всепоглощающее чувство — дикое, первобытное, истеричное. СКУЛЕЖ. Не звук, а ощущение. Визг загнанного зверя, рвущийся из самой сердцевины его омега-сущности. НЕТ! НЕ ЕЁ! МОЙ! ОН МОЙ! ДОЛЖЕН БЫТЬ МОЙ! — кричало что-то в нём, древнее и безумное. Это не было мыслью. Это был инстинкт, чистый, неразбавленный, сметающий все барьеры разума, стыда, ненависти. Его нутро свело судорогой тошноты, настолько сильной, что он сглотнул кислую слюну, и мир поплыл перед глазами. Колени подкосились. Он почувствовал, как по его спине пробежали мурашки ледяного ужаса и жгучего, унизительного желания. Он хотел бежать. Он хотел ворваться туда, оттащить её, вцепиться в него самому, заставить тот холодный, насмешливый взгляд смотреть только на него, видеть только его... — Гарри! Боже, что с тобой? — услышал он приглушённый, как сквозь вату, голос Гермионы. Её руки схватили его за плечи, удерживая от падения. Её запах — паника, смешанная с чернилами и полынью — ударил в нос, но не мог перебить тот единственный, воображаемый шлейф вишни и мороза, который его разум проецировал на сцену за окном. Рон обернулся, и его лицо исказилось от ярости, когда он проследил за взглядом Гарри. Его собственный альфа-запах, обычно тёплый, рванул волной жара, пепла и дикой, сокрушительной силы. — Этот... этот грязный, подлый... — он зарычал, и его мускулы напряглись для броска, кулаки сжались. — Рон, НЕТ! — Гермиона вцепилась и в него, её голос был резким, командным. — Смотри на него! Смотри на Гарри! Он не выдержит сейчас драки! Его рвёт на части изнутри! Рон посмотрел на Гарри — на его мертвенную бледность, на широко открытые, ничего не видящие глаза, на руку, судорожно сжатую на запястье. И его ярость сменилась леденящим ужасом. Он шагнул к Гарри, заслонив его своим телом от окна, пытаясь разорвать зрительный контакт, создать физический барьер. — Не смотри. Не смотри туда. Дыши, Гарри. Просто дыши, чёрт возьми. Но было поздно. Взгляд был замкнут. За стеклом, Драко Малфой почувствовал это. В самый миг, когда его губы коснулись губ Пэнси, его запястье дернулось. Резко, непроизвольно, будто по нему ударили током. Это не была боль. Это был толчок — сильный, чёткий импульс, прорвавшийся сквозь всё: сквозь приторный запах гардений, сквозь шум таверны, сквозь ледяную стену его собственного контроля. Вместе с толчком, на долю секунды, в сознание ворвалось чувство. Не его. Чужое. Густая, удушающая волна паники, смешанная с чем-то острым и едким — с той самой ревностью, которую он надеялся увидеть, но не ожидал ощутить на своей шкуре. Его метка под тканью забилась, как пойманная птица, отвечая на отчаянную трепетность другой. Драко вздрогнул и отстранился от Пэнси резче, чем планировал. Она испуганно ахнула. — Драко? Что случилось? — Ничего, — выдавил он, но голос прозвучал чуть хрипло. Он даже не посмотрел на неё. Его взгляд сам нашёл Гарри за стеклом. Тот стоял, бледный как полотно, и в его глазах было то самое опустошение, которого добивался Драко. Но теперь, почувствовав его изнутри, эта победа не принесла ожидаемого холодного удовлетворения. Вместо этого в груди что-то неприятно ёкнуло. Он быстро оправился. Натянул на лицо маску. Повернулся к Пэнси, что-то пробормотал, заставив её улыбнуться. Но когда он снова бросил взгляд в окно, в нём уже не было чистого торжества. Было что-то тяжелее. Осознание. Он только что не просто унизил Поттера. Он дёрнул за ниточку, связывающую их на физическом уровне, и та дёрнулась в ответ, напомнив, кто на другом конце. Это была не просто игра. Это была опасная, живая связь. Он намеренно обнял Пэнси, отвернув её от окна. Но под идеально застёгнутым манжетом метка ещё долго слабо пульсировала, как набат, напоминая, что тишины между ними больше нет. На улице Гарри, наконец, сумел перевести дух. Дрожь не проходила, тошнота стояла комом в горле, а метка пылала, как ожог. Скулеж в душе стих, оставив после себя ледяную, унизительную пустоту и осознание полнейшей потери контроля. Он позволил Рону и Гермионе, обменивающимся над его головой испуганными взглядами, развернуть его и почти потащить прочь от «Кабаньей головы», в боковую улочку, подальше от глаз, от окон, от того места, где только что его внутренний мир был публично казнён. — Всё кончено, — хрипло проговорил он, когда они остановились у старой, покосившейся конюшни. — Всё... Он знает. Он чувствует. И он будет использовать это. Снова и снова. Рон молчал, его ярость сменилась мрачной, беспомощной решимостью. Гермиона прижала Гарри к себе, и её дрожащий запах омеги — страх, смешанный с безграничной жалостью и пониманием, — был сейчас единственным, что не причиняло ему адской боли. А в тёплом зале «Кабаньей головы» Драко Малфой сидел с безупречной улыбкой, слушая болтовню Пэнси, и чувствовал под манжетой тихую, настойчивую пульсацию, которая медленно угасала, но не исчезала полностью. Он выиграл этот раунд. Он доказал свою точку. Но цена этого доказательства — постоянное, назойливое напоминание о связи в виде этого тихого эха под кожей — внезапно показалась ему непомерно высокой. Он заставил Поттера сгореть от стыда и ревности, но теперь и в его собственном спокойствии навсегда поселилась трещина. ____________________ Ночью в комнате на седьмом этаже царила тишина. Гермиона давно заснула, её дыхание было ровным, а запах — спокойной смесью пергамента и усталости. Но Гарри лежал с открытыми глазами, уставившись в бардовый полог кровати. Под пижамой запястье всё ещё ныло. Не болью, а странным, глубоким зудом, будто метка пустила корни и теперь тянулась вглубь, к самым костям. Он снова и снова прокручивал в голове тот момент: запотевшее стекло, насмешливый взгляд, сближающиеся лица... И каждый раз живот сжимался спазмом, а в груди поднимался тот же немой, истеричный вой. Он ворочался, пытаясь найти позу, в которой тело перестанет помнить. Но тело помнило всё. Оно помнило не только унижение, но и ту дикую, постыдную вспышку желания, которая промелькнула в самом сердце паники. Желания быть на месте Пэнси. Чувствовать на своей коже не взгляд, а прикосновение тех холодных пальцев, ощущать на губах не насмешку, а давление чужих губ, дышать тем чистым, ледяным ароматом, который теперь преследовал его даже здесь, в безопасности собственной комнаты. От этой мысли ему стало физически дурно. Он зажмурился, пытаясь загнать её обратно в самый тёмный угол сознания. Усталость, наконец, начала брать своё, накатывая тяжёлыми, чёрными волнами. Мысли расплылись, звуки замка за стенами стали далёкими... Он провалился в сон. И сон не был убежищем. Ему снилось. Сначала — только ощущения. Холод. Не враждебный, а обволакивающий, как шёлк. Он скользил по его коже, заставляя мурашки бежать по спине, но не от страха. От предвкушения. Потом — запах. Тот самый. Кристальная чистота, морозная полынь, кожа. Но ближе. Гуще. Настоящий. Он заполнял лёгкие, голову, всё существо, опьяняя, лишая воли. Затем — прикосновения. Руки. Не грубые, но уверенные. Длинные, бледные пальцы скользили по его шее, останавливаясь на биении пульса у горла. Большие ладони обхватили его бёдра, приподняли, прижали к чему-то твёрдому и прохладному — к каменной стене? К столу? Неважно. Важно было то, что эти прикосновения вызывали не отвращение. Они вызывали трепет. Глубокий, животный отклик всего его тела, которое выгибалось навстречу, искало больше. Во сне он не сопротивлялся. Он отдавался. Его собственные руки цеплялись за широкие плечи в белой рубашке, которая теперь была расстёгнута. Его губы искали тот изгиб на шее, откуда ярче всего исходил этот сводящий с ума запах. Он слышал своё собственное прерывистое дыхание, тихие, потерянные звуки, которые вырывались из его горла. И он слышал другой голос — низкий, хриплый, лишённый привычной насмешки, полный чего-то тёмного и властного. Тот голос что-то шептал ему на ухо, и слова были нежными, но в них сквозила команда. Обладание. А потом, в сюрреалистичном смещении реальности, лицо над ним изменилось. На миг это было лицо Драко — бледное, с размытыми чертами, с горящими серебристыми глазами. Но в следующее мгновение черты расплылись, и это было лицо Пэнси, её ухмылка, её губы... и Гарри отшатнулся во сне с криком ужаса и ревности, но руки, державшие его, стали её руками, её приторный запах ударил в нос, и всё распалось в хаос отвращения и тоски. Он проснулся. Резко сел на кровати, задыхаясь, как будто пробежал марафон. Простыня была мокрой от пота и прилипла к спине. Сердце колотилось где-то в горле, дико и беспорядочно. В паху пульсировало тепло, стыдное и неумолимое, напоминание о том, куда завёл его сон. Хуже всего было осознание: ему этого хотелось. Та часть, что кричала «МОЙ!» в Хогсмиде, в тишине ночи обрела форму фантазии, и эта фантазия была оголённой, сексуальной и направленной на врага. Стыд залил его с головы до ног, горячий и удушающий. Он схватился за голову, сжимая виски, пытаясь выдавить из памяти эти образы. Но они не уходили. Они жгли изнутри. Метка на запястье пылала в такт его бешеному пульсу, будто одобряя, будто говоря: «Вот он. Твой альфа. Ты хочешь его. Прими это». — Нет, — прошипел он в темноту, голос сорвавшийся, сломанный. — Нет, нет, нет... Ему нужно было воздуха. Пространства. Сбежать от самого себя. Он бесшумно сполз с кровати, накинул на пижаму мантию и босиком, дрожа от холода и внутренней лихорадки, выскользнул из комнаты. Коридоры Хогвартса ночью были другим миром — пустынным, залитым лунным светом, пахнущим пылью и старой магией. Он шёл, не разбирая пути, пока не оказался у высокого арочного окна в одном из дальних переходов. Луна висела над Запретным лесом, холодная и одинокая. Он прислонился лбом к ледяному стеклу, пытаясь остудить пылавшие щёки. Но стоило ему закрыть глаза, как перед внутренним взором снова встали те тени: бледные руки на его коже, серебристые глаза в полумраке... Его собственное тело предательски отозвалось воспоминанием об ощущениях из сна. Он сжал кулаки, ногти впились в ладони. «Это инстинкт, — отчаянно пытался убедить себя его разум. — Просто биология. Это не я». Но другая часть, та, что выла от ревности и теперь тлела от возбуждения, знала правду. Это была его тоска. Его голод. Пусть и навязанный, но принятый его плотью, его кровью, его меткой. Он мог ненавидеть Драко Малфоя всем своим существом. Но какая-то часть этого существования уже признала в нём своё предназначение. Он стоял у окна долго, пока дрожь не сменилась ледяным оцепенением. Сон отступил, оставив после себя тяжёлый, горький осадок и новое, страшное знание. Битва шла не только с Малфоем и миром. Главная битва — самая постыдная и безнадёжная — происходила внутри него. И он только что проиграл в ней очередной раунд, сдавшись во сне тому, кого ненавидел наяву. Когда первые лучи рассвета начали окрашивать небо в серо-розовые тона, Гарри наконец отлип от окна и поплёлся назад, в свою комнату. Он чувствовал себя опустошённым, вывернутым наизнанку. Но в глубине этого опустошения, под толщей стыда, тлела искра чего-то нового — не смирения, а леденящего ужаса перед силой того, что в нём проснулось. И перед тем, что эта сила может заставить его сделать дальше. Утро после той ночи было серым и безжалостным, как похмелье после кошмара. Гарри спустился в Большой зал, чувствуя, будто его череп набит ватой, а кости сделаны из свинца. Каждый звук — звон ложек, гул голосов — бил прямо по нервам. Единственное, что оставалось кристально ясным и невыносимо острым, — это память о сне. Стыд от него висел на нём тяжёлым, мокрым плащом. Он механически ковырял овсянку, не в силах проглотить ни куска. Рон, сидевший напротив, поглощал яичницу с концентрацией сапёра, разряжающего мину, и лишь изредка бросал на Гарри тревожные взгляды. Гермиона была погружена в свежий выпуск «Ежедневного пророка», но её брови были сведены, а губы плотно сжаты — явный признак того, что её мозг перемалывал что-то куда более важное, чем политические сводки. Именно она первой обратила внимание на пустое место за столом Хаффлпаффа. Её взгляд, быстрый и аналитический, скользнул по бледным, озабоченным лицам подруг отсутствующей ученицы, задержался на одной из них, которая нервно теребила салфетку и почти не ела. — Ханна Эббот, — тихо, но отчётливо произнесла Гермиона, не отрываясь от газеты, как бы комментируя погоду. — Её нет. И у Сьюзен Боун вид... потрёпанный. Рон фыркнул, откладывая вилку. — Может, просто простудились. Там, в их кельях, сыровато, наверное. — Нет, — возразила Гермиона, наконец подняв на них глаза. В её взгляде не было любопытства, только холодная констатация факта. — От Боун слабо, но пахнет. Горьковатой мятой и корнем валерианы. Классические ноты базового подавляющего зелья. У Эббот начался цикл. И, судя по всему, он спровоцировал начало у Боун. Они же живут в одной комнате, проводят всё время вместе... Синхронизация — не редкость. — Она сказала это бесстрастно, но её пальцы слегка сжали край газеты. Этот сухой медицинский факт звучал зловеще. Слова упали в тишину их маленького круга, как камни в замёрзшую лужу. Гарри почувствовал, как у него похолодели кончики пальцев. Он невольно посмотрел на стол Хаффлпаффа. Сьюзен Боун сидела с опущенной головой, и в самом деле, казалась нездорово бледной. — Начался... — пробормотал он, почти неосознанно. — И что... что она теперь? Гермиона вздохнула. Её голос приобрёл тот ровный, безэмоциональный тон, каким она зачитывала сложные параграфы из учебников. — Для большинства омег цикл — это... интенсивное состояние. Постоянное возбуждение, экстаз, потребность быть рядом с альфой. Тело ищет связь, оно хочет быть замеченным, выбранным. — Она немного покраснела, но продолжала твёрдо. — Подавляющее зелье притупляет эту остроту, сбивает жар, но не отменяет сути. Оно как... очень сильное успокоительное при мании. Она сделала паузу, и её взгляд стал тяжелее, полным не медицинского, а почти что суеверного страха перед тем, о чём она скажет дальше. — Но для истинной пары... всё иначе. Если омега находится в разлуке со своим альфой, или если альфа отвергает связь... цикл превращается в пытку. Это не экстаз. Это боль. Физическая, выворачивающая наизнанку. Будто каждую клетку разрывает от необходимости в том единственном, кто может её унять, но кто недоступен. Зелье тогда почти бесполезно. Оно лишь слегка приглушает крик, но не останавливает разрыв. — Она посмотрела прямо на Гарри, и в её глазах читалось не просто понимание, а леденящий ужас от того будущего, которое она для него предвидела. — Особенно, если связь есть, но она... не принята. Каждое слово было ударом молотка, вбивающим гвоздь в крышку его спокойствия. Гарри представил это. Не туманное «беспокойство», а конкретную, выворачивающую боль. Себя, корчащегося от неё. И единственное лекарство — человек, который его ненавидит. Тот, кто намеренно отвергает эту связь. Картина была не чудовищной — она была адской. Метка на запястье Гарри заныла, глухо и настойчиво, будто его страх. Он сжал кулак под столом. Паника, холодная и липкая, поднялась у него внутри. Он представил это: себя, теряющего контроль, ищущего... его. Вопреки всей ненависти, вопреки стыду. И Драко Малфой, наблюдающий за этим с той же холодной, изучающей ухмылкой, что и в «Кабаньей голове». Или, что было в тысячу раз страшнее, Драко, чувствующий через свою метку эту нужду и... откликающийся на неё. Не из желания, а из того же неконтролируемого инстинкта. Картина была настолько чудовищной, что у Гарри перехватило дыхание, а в низу живота похолодело. — Я не могу, — выдохнул он, не в силах сдержать дрожь. — Я не переживу этого. Если это начнётся... если он... — Нет! — Рон ударил кулаком по столу так, что задрожали чашки. Он наклонился вперёд, понизив голос до опасного, хриплого шёпота. — Всё, хватит! Ты сгораешь на глазах, гадая, строя догадки, представляя худшее! Эта... эта неопределённость тебя убивает! — А что я могу сделать, Рон? — голос Гарри сорвался. — Просить у Помфри зелье? Молиться, чтобы ничего не случилось? — Ты пойдёшь и спросишь его. В лоб. Прямо в лицо, без этих ваших дурацких взглядов и намёков, — прошипел Рон, ткнув пальцем в сторону слизеринского стола. Гарри и Гермиона уставились на него, оба в шоке. — Спросить? — переспросила Гермиона. — Рон, он же... — Я знаю, кто он! — Рон перебил её, его лицо было серьёзным, как никогда. — Но нам нужны факты. Нам нужно знать, на что мы идём. Он чувствует тебя или нет? — Он посмотрел на Гарри, и в его взгляде была вся простая, грубая логика солдата, готовящегося к битве. — Мы не можем строить оборону в полной темноте. Нам нужно знать силу и намерения противника. Иди. Спроси. Не для примирения. Для информации. Чтобы мы знали, с чем имеем дело. Чтобы ты знал. Идея была безумной. Унизительной. Опасной. Но в хаосе страха и неопределённости, которые бушевали в Гарри, она вдруг обрела чёткие, почти железные контуры. Знание. Даже самое ужасное знание было лучше, чем этот кошмар неизвестности, чем эти душераздирающие догадки. Узнать правду. Посмотреть в эти холодные глаза и услышать ответ. Даже если это будет ложь, сказанная с ненавистью, — тон, выражение, сам факт ответа что-то прояснит. Он медленно выпрямился. Дрожь в руках не прекратилась, но внутри что-то сдвинулось. Паника не ушла, но её место начала занимать другая, более страшная эмоция — решимость. Решимость посмотреть в лицо своему проклятию. Решимость, рождённая не от надежды, а от полного, безвыходного отчаяния. — Хорошо, — тихо сказал Гарри. Его голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Я спрошу. Рон кивнул, удовлетворённо, будто только что поставил сложную фигуру на шахматной доске. Гермиона смотрела на них обоих с бездонной тревогой, но не стала возражать. Она понимала логику. Понимала, что иного выхода, кроме как сгореть в собственном страхе, у Гарри не оставалось. Подготовка была завершена. Следующим шагом была атака. Или капитуляция. Гарри ещё не знал, что именно произойдёт, когда он окажется лицом к лицу с Драко Малфоем. Решение, принятое за завтраком, жгло Гарри изнутри весь день, как проглоченный уголёк. Оно не принесло покоя — лишь заменило хаотичную панику на сфокусированное, холодное напряжение. Каждый урок был отсрочкой. Каждый перезвон колокола — напоминанием, что время уходит, а страх перед неизвестностью гложет его заживо. Он знал, где его найти. После последнего урока Драко Малфой часто задерживался в дальнем переходе на втором этаже, у окон на озеро. Место для уединения. Или для наблюдения. Гарри шёл туда, и каждый его шаг отдавался гулким эхом в собственной груди. Он повернул за угол. И увидел его. Драко стоял у окна, прислонившись к каменному откосу. Вечерний свет выхватывал его профиль, делая его резким и неприступным. Он был один. Сердце Гарри сжалось. Он замер, собирая волю в кулак. Просто спроси. Просто скажи. «Чувствуешь ли ты?» Три слова. Он сделал шаг вперёд. Скрип его подошв прозвучал громко. Драко не обернулся. Но его поза изменилась. Плечи напряглись. Он знал. Гарри остановился в нескольких шагах. Воздух здесь был пропитан тем холодным, чистым запахом, от которого кружилась голова. Он вдохнул его полной грудью, и этот вдох придал ему странную, отчаянную смелость. Он открыл рот. Горло было сухим, язык казался ватным. Слова, которые он носил в себе весь день, подступили к самой границе губ, готовые сорваться в тишину коридора... И в этот миг Драко Малфой медленно, с той самой невыносимой, аристократической неспешностью, повернулся. Он не улыбался. Не строил гримас. Его бледное лицо было маской холодного любопытства, под которым таилось нечто острое и настороженное. Его серебристо-серые глаза нашли Гарри, встретились с его взглядом и пригвоздили к месту. В них читалось не удивление, не злорадство. Читалось понимание. Понимание того, почему Гарри здесь. И ожидание. Он не сказал ничего ядовитого. Не бросил насмешки. Он просто слегка приподнял подбородок, и его губы, тонкие и бледные, разомкнулись, чтобы произнести одно-единственное слово. Имя. Звук, который в его устах всегда был оскорблением, но сейчас прозвучал иначе — как признание факта. Как вызов. — Поттер. Это был не вопрос. Это был приговор тишине. Это был щелчок взведённого курка.