акт разрушения

      сон ки хуну хотелось разнести его, размазать по всей комнате, чтобы его легкие горели без возможности сделать вдох. чтобы его лицо пухло от оставленных им синяков, сгибалось в припадке агонии, а волосы были бы мокрыми из-за крови и пота. но хван ин хо упал перед ним, поднял свои жалкие, намокшие глаза, безудержно дрожа и шепча что-то губами — устраивая акт поклонения — ставя его ногу себе на колени. обнял руками и схватился так, словно это единственное последнее прикосновение, что останется к сон ки хуну.              — ты можешь убить меня. сделать все, что ты хочешь. только пожалуйста… перед смертью я хочу видеть твое лицо. пожалуйста, ки хун, — и сиплый, судорожный вдох ин хо разрывал его изнутри.              боль, злость, агрессия — это все бушевало в его груди, невыносимо разливалось по всему телу, но вид дрожащего перед ним ин хо действовал как антибиотик.              его рука дрожала с зажатым ножом, слезы грозились скатиться по его щекам, и он правда хотел убить фротмена. хвана ин хо. этот идиот назвал свое настоящее имя, — и личность ен иля разлетелась острыми осколками, впивающимися в его сердце, — сказал, что хочет услышать, как его имя сорвется с губ ки хуна в последний раз. уже настоящее.              тогда он не смог дальше скрывать свою дрожь. когда маска была отложена сторону, когда болезненный взгляд ин хо впился в него, когда замахнулся ножом… но дальше не смог сдвинуться.              хотя ударить этого ублюдка хотелось ужасно.              а теперь ин хо стоял на коленях и молил о смерти от его рук.              и когда ки хун должен был кричать на него, вымещать обиду, обвинять во всем, слова должны были из него литься как вода — это решил сделать ин хо. правда только последнее.              — я ужасно перед тобой виноват, ки хун. ты не сможешь завершить игры, моя смерть ни на что не повлияет, но я знаю, что это поможет тебе. ты должен убить меня. убить весь остальной мусор, забрать ребенка и жить дальше. забудь обо всем, что видел — и пусть моя смерть послужит точкой. давай, ки хун, — глаза ин хо отдают лихорадочным блеском, его самого трясет, руки сжимаются на голени так, что ткань угрожающе трещит. и когда ки хун ему не отвечает, последние капли самообладания пропадают по щелчку. — я каждый год наблюдаю за смертями сотни людей. я и есть причина этому. я убил чон бе. я причина, по которой погибли люди, которых ты пытался спасти. я…              из груди ки хуна раздается вой раненого животного, в чьи раны лезут пальцами. он с силой пинает ин хо так, что его затылок бьется об ледяной пол, не желая чувствовать его прикосновения.              хотя тут же оказывается в нескольких сантиметрах от ин хо, прижимая его руки к полу.              упавший нож отдается звоном.              — замолкни! сейчас же!              он не может контролировать крик, что разнесся по всей комнате. испуганные глаза ин хо не смеют даже моргать.              — ты, ублюдок, останавливаешь игры. я не буду тебя убивать, и ты не умрешь. черт возьми, хван ин хо! — теперь раненое животное бросается на охотника. только правда в том, что ин хо перестал быть охотником еще тогда, когда присоединился к игре. стал жертвой своей морали, неосознанно и отчаянно тянулся к тому, кто мог доказать другое и спасти его от своей же жизни. его руки рефлекторно дергаются под хваткой ки хуна, грудь болит, пытаясь урвать хоть маленький вдох.              ин хо не осмеливается дышать.              ки хун важнее.              ки хун смотрит на него настоящего, прожигает глазами, до приятной боли сжимает его руки и ловит каждое его движение.              — хватит нести чушь. ты молодец, ты предал меня, ты убил моих друзей, а теперь думаешь уйти от ответственности посредством своей смерти? — ки хун шипит ему в лицо, а потом внезапно хватает его за подбородок и сжимает. приподнимает выше, словно боится, что ин хо отведет взгляд. ин хо не сделает это, только если ки хун ему не прикажет. — ты будешь жить. страдать за все, что ты сделал. и ты сегодня же прекратишь игры. чего бы тебе это не стоило.              в голове ин хо нет мыслей. только отчаянное желание умирающего — сократить расстояние и впиться губы.              ин хо не заслуживает этого. поэтому он немигающе смотрит, хотя ресницы уже дрожат.              он хочет, чтобы ки хун увидел его настоящего. со всеми ранами его жизни, последствиями вынужденных выборов. но ки хун прав. он заслуживает только страданий. и если ки хун будет наблюдать за его актом боли, ему будет только на радость делать себе хуже. пока не умрет.              ки хуну все еще хочет придушить его. но ярость спадает, хоть его все еще разрывает от боли. что-то не дает ему покоя.              нервирует на задворках создания. он что-то упускает. но пока дрожь сотрясает его тело, он задвигает эту мысль. позже.              ки хуну больно. он пытается унять это ноющее чувств своим последним отчаянным шагом. смотрит на губы ин хо. а потом вгрызается в них. хочется сжечь ин хо в своем пламени.              ин хо так вздрагивает, еще сильнее распахивает глаза и застывает словно в ужасе — его дергает — и от этого ки хун прижимает его к полу еще сильнее. не дает ему выбора.              прикусывает его губу и тянет, слизывает выступившую кровь, глотает ртом неприкрытый стон ин хо. вырывающееся сердце из грудной клетки толкает его действовать дальше. и вторгается языком внутрь. а потом ин хо отмирает.              его свободная рука хватает ки хуна за волосы, грубо тянет еще ближе, жар расползается по всему телу. он думает лишь об одном. ближе.               ки хун, пожалуйста, ближе.              ки хун пытается вытрахать его языком. он не против, но через пару мгновений этого перестает хватать.              ин хо целует его грубо, сжимает волосы до боли, старается вытянуть из него душу — кусает зубами, втягивает нижнюю губу, проходится языком по небу. и, о боже, заставляет ки хуна стонать.              легкие горят, но лучше умереть, чем отстраниться.              ки хун не прекращает, и мысль, что он, видимо, думает так же, заставляет выпутать руку из волос, соскользнуть на спину и прижать так, чтобы чувствовать его грудную клетку. ближе.              он не сопротивляется. в ответ только ерзает. и ин хо не может не простонать.              два раненых животных, находящие утешение друг в друге.              ярость спадает, ки хуну чувствует, что может сделать вдох. снова вернуться к жизни.              он отстраняется от ин хо, пока тот пытается до него дотянуться — выглядит как пес, от которого уходит хозяин.              ки хун прижимается лбом к лбу, заставляя замереть. напомнить, что надо сделать вдох.              ин хо втягивает воздух и судорожно выдыхает, успокаиваясь.              когда ки хун нежно тянется к его волосам, заправляя челку назад, он понимает, что ки хун все это время сжимал его челюсть. понимание отзывается теплом внутри. ин хо думает, что буря прошла.              пока ки хун не встает с него. с силой тянет его вверх и толкает к столу. ин хо послушно ложится на стол.              ки хун оказывается между его разведенных ног и прижимается бедрами.              — я вытрахаю из тебя всю душу, а потом ты расскажешь мне все, что знаешь. это ведь лучше смерти, ин хо?              гнев вытекает в жгучее желание. он не может сопротивляться ему. особенно когда ин хо смотрит на него так влюблено и тоскливо, и особенно тогда, когда он понимает, что он — причина его состояния.              ки хуну нужно знать все об играх. ин хо ему расскажет. он остановит игры. заставит его. и вытащит клешнями недостающую часть истории ин хо.              ему все еще обидно, он не может перестать думать о том, что перед ним не ен иль. но теперь он теряется в масках. это ен иль? хван ин хо? фронтмен? но желание разбить его и собрать заново выжигает все.              ин хо смотрит на него глазами жалкого побитого щенка. только вот ки хун даже не смог его ударить.              о. он полностью в его власти.              он не может остановиться доводить ин хо, раз у него полный карт-бланш.              поэтому он хватает его за бедра и тащит на себя. ин хо не сдерживает стон и без стыда смотрит вниз, где они соприкасаются. он жаждет больше.              на дежурстве ему приходилось отлучаться в туалет и плескать холодную воду в лицо, чтобы успокоить навязчивый жар. когда ки хун спорил с ним, обсуждая план или смотрел так, словно хотел выбить из него всю дурь — сдерживать улыбку удавалось только дергающимися уголками губ. но прикасаться к себе он не смел. он не мог осквернить ки хуна своими мыслями и желаниями. а теперь ки хун агрессивно жмет его к себе и рассказывает, что сделает с ним.              фронтмену хочется победно улыбаться, ен илю хныкать и отводить взгляд, а хвану ин хо благословить образ и держать себя в мучениях. ки хун вышибает из него воздух одним движением.              он склоняется ниже, его руки оказываются на шее ин хо и начинают опасливо сжимать. ин хо не может не вспомнить как хотел, чтобы эти руки душили его, а не игрока 388. только этот взгляд лучше. он полон желания и похоти, в отличии от того гнева, что видел 388 перед тем, как последний раз закрыть глаза.              кровь стучит в ушах. он едва слышит слова ки хуна.              — или ты мне будешь рассказывать, пока я буду трахать тебя на этом столе? — он давит на шею сильнее, чувствует, как лихорадочно бьется его пульс. — ты ведь этого хочешь? ты хочешь, чтобы я выбил из тебя все мысли? — ки хун молчит, ждет, и ин хо понимает, что без ответа дальше ничего не произойдет. а он уже готов тереться об что угодно, потому что его все тело прошибает насквозь.              — я… — он морщится от того, настолько хрипло звучит его голос и заставляет себя звучать тверже, — я хочу. пожалуйста, ки хун.              и ки хун снова его целует.              а ин хо старается не задохнуться от того, насколько нежно он это делает.              он точно не достоин внимания этого человека. но это — потом.              ин хо так же ему отвечает, обхватывает губы губами, пока ки хун убирает руки с его шеи — он готов хныкать от досады и молить их вернуть. и не может не начать ерзать, когда ки хун расстегивает его плащ.              он ощущает губами, как ки хун находит это забавным — слегка улыбается в поцелуй. сердце ин хо колотится так, будто хочет выпрыгнуть и лечь прямо в ладони ки хуна.              губы пухнут, он уже не понимает, где его, а где — ки хуна. но он чувствует, как ки хун снова слизывает кровь с его покусанной губы — и задыхается в удовольствии.              пальцы ки хуна скользят под плащом, медленно, будто нарочно растягивая время, но ин хо понимает, что это — передышка перед тем, как ки хун исполнит свои слова. и оказывается прав, когда тот отстраняется, срывает оставшиеся пуговицы. ин хо приподнимается, пытается стянуть плащ, путаясь в рукавах, но ки хун, сгорая в желании, чуть ли не рвет ткань, отбрасывая ее в сторону. а потом снова набрасывается на ин хо, только теперь жертва его укусов — шея.              ин хо протяжно стонет. и откидывает голову.              пусть остаются следы. пусть завтра, если он все еще останется живым, будет рассматривать их в зеркале и помнить, чьи они.              сначала он хотел, чтобы ки хун ему принадлежал. теперь ин хо принадлежит ему, и это оказывается лучше.              ки хун прикусывает кожу до крови, оставляет глубокий след своих зубов, ин хо невольно вздрагивает и стонет от неожиданности. потом понимает — ки хун вымещает свою обиду. вытягивает из него все звуки, чтобы знать, что не только одному ему больно.              ин хо позволяет. он хочет это.              он чувствует себя живым. от прикосновений, от поцелуев, от укусов — и от осознания того, что ки хун не перерезал ему горло, не вонзил нож в сердце, не сделал ничего из того, о чем он умолял.              — ты… — ки хун отрывается от шеи, хрипит ему прямо в губы, — хоть сожалеешь об их смерти? о смерти чон бе? обо всем?              и глаза его такие мокрые, что слезы угрожают упасть на лицо ин хо.              — больше всего на свете.              он не расскажет ки хуну, что причина сожаления — не смерть. причина — боль ки хуна. он сожалеет, что заставил его пройти через эти страдания, вина гложет изнутри, но ин хо понимает, что по-другому бы не смог.              ки хуну ужасно хочется ему поверить, но знает, что после сотни масок ин хо — не сможет сейчас.              его метает в стороны. он хочет причинить боль ин хо. он хочет добиться прекращения игр. он хочет вернуть ен иля. он хочет вытрахать из ин хо душу, совмещая все желания. жар между ног отдается болезненностью.              он трется пахом, сжимая зубы и хороня в себе стон, утыкается в ключицу ин хо и тяжело дышит. а потом одним движением стягивает с него брюки.              ин хо вздрагивает, но не понимает от чего — от того, настолько открытым видит его ки хун, или от холода, пробежавшимся по ногам. а потом становится до одури жарко, когда ки хун кладет руку на бедро. задумчиво гладит— это сводит с ума — затем медленно поднимает взгляд выше.              он весь течет. из-за меня.              жар накатывает на него новой волной.              мокрое пятно расплывается по тонкой ткани трусов. ки хун уверен, что ин хо уже больно.              он не касается его. мучает дальше.              штаны давят, и он, не в силах больше терпеть, снимает их с себя. ин хо следит за каждым его движением. еле дышит.              — открой рот.              и он без колебаний делает то, что говорит ки хун.              пальцы оказывается в его рту. ему требуется пару мгновений, чтобы понять, что от него хотят.              сердце ин хо снова сжимается. не был бы не против, если бы ки хун взял его так — грубо, сухо, до боли.              но… ки хун снова его удивляет.              он облизывает его пальцы, обводя каждую фалангу, и честно — он уже не помнит, что делает. пальцы ки хуна во рту. больше… ничего.              он замирает, чувствуя, как ки хун проводит подушками пальцев по языку. это странное ощущение. ему нравится. он тихо стонет.              ки хун достает пальцы, нить слюны падает ин хо на подбородок.              — ноги шире.              ин хо раздвигает. больше не может скрывать дрожь. слова бездумно вырываются из него — контроль утекает сквозь пальцы.              — пожалуйста, ки хун.              ки хун замирает всего на секунду. а потом рычит — низко, почти по-звериному. ин хо видит, как тот пытается не сорваться в край.              но пусть срывается. ему это надо. им это надо.              ин хо снимает с себя боксеры, почти неслышно выдыхает и пытается перевернуться, но ки хун его хватает и с очередным рыком грубо возвращает на место.              — не туда. я хочу видеть, как ты разбиваешься, — голос низкий, глаза темные от желания, отдают пьяным блеском, и ин хо готов молиться, что может видеть этот взгляд, направленный на него.              он решает отпустить себя. полностью. дать ки хуну то, что он хочет. их желания совпадают.              — давай, — ин хо не уверен, что не умоляет, — возьми.              ки хун входит пальцами.              сразу двумя. глубоко и жадно.              он пытается толкать их дальше, мышцы тянутся с трудом — но загоняет дальше, давит, грубо вводит фаланги. без жалости.              ин хо шипит от боли и цепляется ногтями в край стола, чуть выгибается, а потом хрипит сквозь стиснутые зубы. и впервые — отводит взгляд, прикрывает глаза. знак полной капитуляции.              внутри жжет, но ин хо старается насадиться глубже. тихо выдыхает мгновение спустя, почти блаженно подается вверх-вниз.              но ки хун кладет руку на живот и не дает сдвинуться — не удерживает, но дает понять — ему лучше не дергаться. ин хо решает не проверять, несмотря на желание сделать обратное.              а потом ки хун разводит пальцы, начинает растягивать. движения почти грубые, но именно такие, как хочет ин хо. ему нравится до онемения ног.              ки хун добавляет третий. медленно, словно пробуя на вкус каждую секунду. ин хо изнывает от желания. пальцы раздвигаются, крутятся, сгибаются — ин хо раздается громким стоном, его прошибает насквозь. ки хун удерживает на месте.              он хочет еще. он не заслуживает попросить об этом вслух. но открывает глаза, смотрит как на бога — ресницы мокрые — и надеется, что ки хун поймет. что ки хун позволит.              и он позволяет.              ин хо снова дергается, стонет от удовольствия, пока ки хун давит на точку внутри него. хочется еще. просит ки хуна снова, теперь открыто. мыслей нет.              — еще, — сдавленно выдыхает и шире разводит ноги, — пожалуйста.              ки хун рычит. вынимает пальцы и грубо толкает их обратно, слюна неприлично хлюпает. продолжает растягивать, пока ин хо не начинает дрожать и бессвязно шептать себе что-то под нос. ресницы подрагивают, пока ки хун выбивает из него новые стоны.              и пропускает момент, когда рука ки хуна снова ложится ему на шею — и не поднять бы свой расплывшийся взгляд было бы осквернением веры.              — ты… красиво звучишь. мне нравится, — ки хун наклоняется ближе, касается губами уха, когда продолжает говорить. — сейчас. сейчас я возьму тебя. и ты мне все расскажешь. будешь говорить, пока я в тебе.              ин хо не отвечает — он не может, но прикрывает глаза в знак согласия. это не то, что его волнует. он изнывает от желания, чтобы ки хун оказался внутри.              ки хун медленно вытаскивает пальцы, будто дразнит его. каждое движение ощущается потерей, он невольно сжимается, и когда ки хун выходит — внутри становится холодно, пусто, будто забрали самое важное. невольно подается бедрами обратно, ищет, совершенно забывает, что только что сказал ки хун.              повисает тишина. звучит только их дыхание — сбитое, спертое, неприличное шумное.              а потом ки хун тянет его ниже, чуть ближе, заставляя держаться за стол.              одна рука ложится на бедро, сжимает с силой. пальцы впиваются, натягивая кожу до белых следов, которые сразу же розовеют.              ки хун не спрашивает, готов ли он.              он и так это знает.              знает по рваному дыханию ин хо, по его дрожи, по истекающему члену, по пульсирующему входу, по широко разведенным бедрам. благоговейно ждет.              ки хун проводит пару раз по члену, размазывая смазку и остатки слюны. прикасается к входу, чувствуя, как ин хо сжимается в ответ, но тут же расслабляется. задерживает дыхание и чуть приподнимается на локтях.              хочет видеть.              ки хун толкается один раз, вход обволакивает головку, внутри ужасно горячо. он выдыхает, хочется погрузиться полностью, но внутри почти сухо. сквозь гул в собственных ушах слышит мычание ин хо — заводит до ужаса. толкается рывком дальше.              ин хо чувствует тупое, глубокое давление, от которого все внутри сжимается и не может утихнуть. больно, но не рвет.              ки хун входит до конца, уже медленно, не останавливаясь, пока не прижимается бедрами. до самого упора. хватает рукой за поясницу и вжимает, не давая сдвинуться.              ин хо надрывно стонет.              звук выходит из недр его души, низкий, громкий, отдается эхом в ушах ки хуна. еле удерживается на локтях, запрокидывает голову и выдыхает.              боль меркнет на фоне того, что он теперь целый. полный. ки хун в нем. ему кажется, он потеряет сознание. а когда взгляд фокусируется, то видит, что ки хун пытается сожрать его глазами.              это ужасно приятно.              он не дает привыкнуть — сразу же двигается, хочет взять бешеный темп, но внутри до беспамятства туго. пока не спешит. каждый толчок отдается тихим стоном, мышцы сжимаются в ответ, ему до одури хорошо.              ин хо судорожно пытается податься навстречу, но ки хун сильнее сжимает поясницу, берет из него все.              ин хо не может этому сопротивляться.              не тогда, когда он пытается заглушить свои стоны, чтобы уловить чужие. и он готов поклясться, что это самое лучшее, что он слышит. сбивчиво думает, как будет прокручивать эти звуки в душе, перед сном, ночью.              а когда становится легче двигаться, ки хун втрахивает его в стол, глубоко вбивается в него, шлепки резкие и грубые.              ин хо хорошо. ки хун в нем.              он не знает, что ему может быть еще лучше, пока ки хун не чувствует, что угол не тот — все еще глубоко, но не туда, куда нужно. темп замедляется, пока не сходит к нулю.              рука скользит вниз по бедру ин хо, впивается пальцами в нежную кожу чуть ниже колена. он хватается за ногу и рывком поднимает ее на стол.              и сразу после — точный толчок.              прямо в простату.              ин хо видит звезды, почти вскрикивает, но звук слишком короткий и резкий — дергается как от удара током.              второй толчок — еще глубже. еще точнее.              третий.              руки не держат, он откидывается назад и пытается сделать несколько вдохов — но под напором ки хуна нещадно задыхается. он быстро вгоняет член, попадая по точке, рычит, стонет, пытается насадить глубже — хотя глубже некуда.              ему удается вдохнуть, когда ки хун наклоняется, замедляет движения — они почти ленивые — прижимается грудью к груди. ин хо хочет содрать с них одежду, с ки хуна — рубашку и пиджак, с себя — черную майку. хочет быть кожей к коже.              — сейчас. говори, — голос ки хуна звучит слишком близко, он почти сорванный, но все еще тяжелый и уверенный. злость постепенно вытекает из него. — пока я в тебе.              он положит к его ногам весь мир, если ки хун продолжит шептать на ухо. ин хо не может, не хочет сопротивляться, когда ки хун так жестко забирает доминирую роль. и если бы он стоял, ноги перестали бы его держать.              это лучше, чем все его постыдные мысли — постыдные не от похоти, а от страха запятнать ки хуна.              взгляд уплывает, он почти не ощущает толчков, и от этого осознания он распахивает глаза. боится, что ки хун понял, что делает, прямо сейчас развернется и уйдет, не забирая даже предложенный нож.              но ки хун смотрит. ждет.              замедляется — почти выходит, оставляет только головку внутри. наказывает за молчание.              он подвергнет риску себя, игры, вип-персон, всех, кто причастен к системе. но если это стоимость ки хуна в нем — это меньшая цена.              — я не главный здесь.              ин хо ловит, как зрачки ки хуна расширяются. продолжает говорить.              — я винт в системе. игры спонсируются вип-персонами, — едва слышно выдыхает, хрипит неполной грудью, — и я действую в соответствии с их указаниями.              ки хун тут же награждает его грубым толчком. глубоко. точно. прямо в простату.              ин хо выгибается до хруста, но ки хун его тут же подхватывает и не дает сильнее выгнуться — то ли проявление власти, то ли заботы. все смешивается в одно целое.              голос ин хо ломается, садится, стон больше похож на скулеж. ки хун продолжает размашистые движения, словно говоря «хороший мальчик».              ин хо подрагивающей рукой зарывается в его волосы, хочет провести по коже кончиками пальцев, но только сжимает, оттягивает вниз — совсем непроизвольно. жар прошибает при каждом движении.              контроль ки хуна теряется, ему приходится замедлиться, он старается не упустить мысль об играх — это ужасно тяжело, когда ин хо обхватывает его изнутри и шумно дышит на ухо.              игры. он должен думать.              хотел разбить ин хо. только в процессе сам распадается на части.              — дальше. имена. работники. остров.              последние силы уходят на то, чтобы взять себя в руки.              — каждое твое слово — мой толчок.              ин хо замирает, дрожь на секунду исчезает из его тела, чтобы вернуться с новой силой. раненое животное стало охотником.              это доводит его до перевозбуждения.              — имена… тебе ничего не скажут. у них слишком много власти, — ин хо мычит, чувствует, как бедра ки хуна двигаются пару раз. — они контролируют политику, полицию, всю систему… иначе бы игр не было. ки хун, прошу, я не могу… так…              ки хун припадает к шее, ведет языком по кадыку, всасывает яремную вену и с упоением глотает бешеный пульс. призывает говорить дальше.              — я не могу, мне нужно…              ки хун отрывается, невесомо касается губами губ, затыкает хныканые.              — молодец, ин хо. продолжай.              ин хо плохо и хорошо — плавает на грани оргазма, но бушующие волны снова тянут назад. ин хо моргает, пытаясь убрать влагу с глаз. он не может долго держаться, но ки хун его заставляет.              и еле говорит осевшим голосом.              — игры проходят каждый год, но иногда меняются месяца. остров… — ки хун гладит его по боку, почти ласково, но тут же вбивается жестко. из ин хо выходит сдавленный звук, — остров в той области, куда пак не пускает чжун хо.              ки хуну тяжело держаться, но ему нужна информация. он награждает ин хо толчками.              несколько секунд вколачивает так, что ин хо едва держится за стол.              ин хо продолжает выдавать куски информации. ки хун отчаянно пытается все запомнить, борется с биением сердца в ушах. а потом все же срывается.              хватает ин хо, тянет на себя, впивается в его губы, кусая так, что еще чуть — и съест.              ин хо отвечает с таким же рвением, руки смещаются на спину, ногти царапают нежную кожу. он старается не слететь со стола от бешеного напора, громко стонет в поцелуй. и не понимает, когда начинает плакать от переизбытка всего — только чувствует, как влага стекает по виску, неприятно щекочет.              ин хо принимает все и отдает самого себя. до последней капли.              больше, чем акт поклонения.              ки хун снова кусает за шею, оставляет засосы, показывает, чей теперь ин хо.              а потом ки хун тянется вниз. берет его член, скользит рукой в такт толчкам. ин хо видит звезды перед глазами и жалобно тягуче скулит. ногти сдирают кожу спины до крови.              ки хун держит ритм до последнего, пока оргазм не начинает подбираться слишком близко. дыхание сбивается так, словно его ударили в грудь. размашистые шлепки становятся животными.              ки хун входит резко, погружается весь, глубже, еще глубже, делает пару мелких толчков, кончает, и — замирает там, прижимаясь всем телом.              внутри ин хо пульсирует, обжигает спермой. чувствует, как его заполняет до краев. словно ки хун отдает ему все, что у него есть: ярость, боль, похоть, себя.              ки хун утыкается в ложбинку носом, дрожит, стонет сипло. и этот стон звучит как…              — ин хо…              имя вырывается из него с последним невесомым, рваным толчком. прижимается бедрами и не отпускает.              и этого хватает.              ин хо даже не касается себя.              просто чувствует, как все внутри сжимается в один тугой узел, как жар ки хуна расползается по нему и в нем, как низ живота сводит сладкой судорогой удовольствия.              и кончает.              беззвучно. но губы смыкаются, пытаясь прошептать: «…ки хун».              воздух сменяется коротким, резким всхлипом.              сперма выходит из него толчками, пачкает руку ки хуна и попадает на майку.              он не может перестать трястись, оргазм не отпускает от тех пор, пока ки хун не усиливает хватку на талии и не жмет к себе.              успокаивает.              прижимается плотнее, словно пытается слиться с ним окончательно. и до безумия нежно целует его в лоб.              — все. дыши.              ин хо чувствует биение сердце ки хуна — и пытается вторить ему. слушает его и подстраивается под выдохи в унисон.              ки хун останется внутри, пока последние судороги не утихают.              пока ин хо не делает вдох полной грудью.              ки хун позволяет себе пару секунд насладиться — внутри ин хо горячо, мокро, тесно. все еще ощущает, как сжимаются мышцы вокруг.              ки хун слегка приподнимается, убирая руку с талии, но тут же ей проводит по виску ин хо, собирая влагу. откидывает его влажные волосы назад, бережно заправляет за ухо. дует, стараюсь унять лихорадку.              ин хо хрипло выдыхает сквозь приоткрытые зубы. ему нравится лежать под ки хуном в послеогразменной неге, чувствовать нежные прикосновения. а потом приоткрывает глаза, ловит любовный взгляд ки хуна — думает, что в голову слишком ударило — но все равно чуть не задыхается.              ки хун поднимается. рука возвращается на поясницу, но тут же давит на живот.              — вдох, ин хо.              ин хо втягивает носом воздух.              ки хун начинает выходить ужасно медленно, сантиметр за сантиметром. ин хо невольно сжимается вокруг него, не хочет отпускать, но ки хун сильнее давит ладонью. ему приходится расслабиться.              головка выходит с неприличным звуком. оба вздрагивают.              сперма стекает по бедру. ин хо чувствует.              ки хун смотрит.              затем ведет пальцами, размазывает ее дальше. ин хо вздрагивает всем телом и почему-то разводит ноги шире.              это заставляет ки хуна выйти из транса.              он приходит в себя. понимает, что еле стоит на ногах. мышцы ноют. но не может себе отказать в желании снова поцеловать ин хо.              ки хун целует его. неторопливо, неглубоко, нежно — губы лениво обхватывают чужие. ин хо в последний раз распадается на части.              ки хун отрывается, тянет его к себе и поддерживает за талию, когда ноги ин хо подгибаются, касаясь пола.              дальше ведет к дивану, усаживает ин хо и прислоняется боком. наклоняет голову в его сторону.              ин хо неслышно выдыхает и позволяет себе прильнуть в ответ. они сидят так минуту.              две. может больше.       ин хо слушает дыхание ки хуна и задерживает свое. утыкается в его волосы и втягивает запах. запах ки хуна.              — я хочу простить тебя, ин хо, но… я не могу.              ин хо сильнее вжимается носом. он знает.              но хочет сделать хоть что-то хорошее напоследок.              — я остановлю игры.              ки хун замирает, перестает дышать. а потом понимает.              — цена прекращения игр — твоя смерть, ин хо? —голос звучит болезненно.              он не отвечает. в молчании кроется ответ.              ки хун резко разворачивается, хватает его за плечи, смотрит своими горящими глазами с непоколебимой решимостью. и видит ен иля.              видит такой же щемящий, ошеломленный взгляд, когда заставил его взять последние патроны. сердце сжимается до боли.              — мы придумаем другое. мы вытащим всех игроков на острове. я вытащу тебя.              ин хо не может сказать, что единственный способ — взорвать остров. и даже если удастся всех вывезти — игроков, его людей, ки хуна — он сомневается, что решит уйти.              хочет захоронить себя на острове.              дать ки хуну лучший шанс на жизнь.              чтобы он забыл все как страшный сон.                                                 когда на следующий день ин хо взрывает остров — ки хун спасает его и заставляет сесть в лодку.