Недостаточно

В тусклой комнате яркий свет телефона отражался на стенах. На экране высветилось новое сообщение:      -«Запонки в виде стервятников. Ручная работа». По тому, как сбивчиво были расставлены слова, было ясно - собеседник писал взволнованно. Скэриэлу это всегда казалось до смешного забавным. Нет, не сам Дарсериан был забавен, а то, как тот невольно раскрывал себя: нервность, наивная открытость, неловкое желание понравиться как же ее было много. Жалкая, трогательная взволнованность, которая раньше вызывала у полукровки пренебрежительную усмешку. В редкие, но становящиеся всё чаще моменты, когда Готье игнорировал его после очередной ссоры, Скэриэл начинал писать Дарсериану. Очередная пустая переписка - такая же бессмысленная, как и все его попытки привязать к себе собственную одержимость. Это не было интересом. Даже не любопытством. То, что заставляло Скэра снова и снова тянуться к телефону, было гораздо хуже - эгоистичная нужда хоть на мгновение почувствовать внимание другого человека. Глупая, болезненная слабость, которую он позволял себе только рядом с Готье… и иногда, в приступах ревности, - с Дарсерианом. Он мог отправлять длинные сообщения, прикладывать фотографии, писать бессвязные фразы - не из желания порадовать кого-то, а лишь чтобы заглушить голод одиночества, который копился в нём годами. Только это никогда не помогало. Одного взгляда Готье, случайного прикосновения - даже просто произнесённого им имени - было достаточно, чтобы смести со Скэра все макси.На секунду он становился до мерзости тактильным, до болезненности жадным и до дрожи зависимым от его внимания. Казалось, что даже если бы он переспал с Дарсерианом, этого было бы недостаточно. Сколько бы пустых, бездушных переписок он ни вел — всё блекло перед Готье. Взгляд, улыбка, смех- и все мышцы внутри будто тянулись к нему, как к единственному источнику тепла, который Скэриэл когда-либо знал. ……… Бывали ночи, когда пустота накрывала так резко, что он открывал шкаф, судорожно выхватывая рубашку Готье - ту самую, украденную пару месяцев назад во время последнего визита. Тогда полукровка ещё убеждал себя, что делает это «ради плана», что вещь пригодится, если вдруг понадобится… Как же он был глуп. И как же это было далеко от самого мерзкого, на что Скэриэл был готов, лишь бы стать к нему ближе. Ему хотелось прикоснуться кожей к самой душе Готье - ощутить её, забрать, присвоить, поставить на нем метку, впиться в грань его сущности. Хотелось сжимать и растягивать эту близость, наслаждаться ею до безумия, пока от Готье не останется ни единой части, не отмеченной им.Он прижимал рубашку к лицу, вдыхал слишком глубоко, будто пытаясь заполнить лёгкие тем, чего ему отчаянно не хватало. Ещё. Больше. Ткань мягко шуршала между пальцами, а внутри всё горело от желания утонуть в чужом запахе, раствориться в нём, исчезнуть.И каждый раз, очнувшись, он ловил себя на одной и той же, растущей до ужаса мысли: Этого мало. До жути мало. Недостаточно. Поставить прослушку в его комнату, подкупать полукровок-прислужников за любую крупицу информации… красть вещи… присваивать себе каждую его частичку — от фотографий до случайных сообщений. Скэриэл ловил каждый взгляд, каждое движение, каждое дыхание, будто пытался собрать Готье по фрагментам, чтобы наконец удержать рядом то, что не принадлежало ему от рождения. Как бы он ни старался привлечь его внимание, отогнать от него остальных, отпугнуть претендентов - их становилось только больше. И Скэриэл ненавидел. Ненавидел каждого полукровку, что прислуживал Готье. Ненавидел патрициев, которые смели заговорить с ним. Ненавидел Люмьера и Гильермо - за то, что находились рядом. Так близко. Смех Готье, вызванный чужими словами, заставлял его кровь кипеть, а кости ныть. В такие моменты у Скэра буквально срывало крышу. Хотелось оторвать Готье зубы, вырвать язык, который смеялся в чьей-то ещё компании. И с каждым разом сдерживать этот порыв становилось всё сложнее.