Ментоловый мороз

Воздух полосил по носоглотке. Пах лекарственным карандашом для носа и мазями с ментолом. Вокруг было так белó и светлó… Моментами казалось, что он слепнет, будто дым отцовских сигарет прокрался под склеры. Но затем в поле зрения возникало чёрное пятно — птица, деревянный обломок или щенок — не всегда разберёшь. Джисон сворачивает с намеченной траектории, и наконец тёмные очертания складываются в детский валенок. Кто-то обронил. Он представил этого ребёнка: в капюшоне на меху, болоньевом комбинезоне и колючем шарфе, который закрывал бы почти всё лицо. Кто-то вёз его на санках по скрипучему снегу — наверняка, его дедушка. Он вздыхает, забывшись, и мороз колючками ухватывается за розовое горло. Джисон шипит и натягивает шарф до самых глаз. Молоко в трёхлитровой банке выскальзывает из рук, но он кое-как ловит его коленом. Дом женщины, что держит коров, находится чуть в отдалении от деревни. Выходить из дома в такой снегопад вообще не хотелось. Поэтому бабушка послала туда именно его — чтобы не тащиться самой по сугробам. — Берегись! — слышится крик откуда-то сбоку. Джисон поворачивает голову и в ужасе видит летящие на космической скорости санки. Прямо в его сторону. Он резко, словно бельчонок, отпрыгивает, еле удерживая и себя и банку молока. Мимо проносятся деревянные санки, с гулом рассекая воздух. Из-под пытающихся затормозить валенок вырывается целый веер снега. Санки пересекают тропинку, заходят на территорию уже залежавшихся плотных сугробов и резко останавливаются, будто врезаясь в невидимую стену. Незнакомый мальчик подпрыгнул и, нелепо вскрикнув, приземлился в сугроб, исчезая в его пушистой глубине. Наступила тишина, потревоженные снежинки медленно и величаво опустились обратно на тропинку. Джисон опомнился, поставил банку на более-менее горизонтальную поверхность и поспешил к месту аварии. — Извините… вы в порядке? — спросил он. Голос громко отразился в зимней тишине, и его передёрнуло. Незнакомец, немного поборовшись со снегом, как тюлень на льдине, с неожиданной грацией перевернулся на спину и… лёг обратно, раскинув руки в стороны. Он лежал совершенно неподвижно, и лишь глаза — тёмные и сверкающие, как у котят, смеющиеся — вглядывались в испуганное лицо Джисона. Вся его экипировка — коричневая дублёнка, плотно замотанный на шее шарф и шапка-ушанка — была щедро припорошена снегом, превращавшим его то ли в полярного медведя, то ли в снежного человека. Розовый нос и щёки пылали на фоне бледной кожи. Из-под шапки выглядывали взмокшие тёмные пряди. И тогда мальчишка засмеялся. Ярким детским смехом, переливающимся, как стеклянные шарики на ёлке. У Джисона пробежали по спине мурашки. «Похоже, головой ударился…» — с ужасом подумал он. — Почему ты смеёшься? — Ты так смотришь, будто дикого оленя увидел, — голос у незнакомца был хриплым от холода и полным веселья. — Ну… сходство есть, — неожиданно для себя улыбнулся Джисон. — Кто бы говорил! Выскочил на тропинку, как олень перед фарами… я уж думал – всё, прямо по тебе проедусь, — незнакомец поднял задумчивый взгляд к небу, но уже через секунду снова хитро улыбнулся. — Но ты быстрый, одним махом отпрыгнул! Я один раз в лесу заблудился и настоящего оленя увидел, представляешь? Такой красивый, как из мультика… Он, когда меня услышал, так замер сразу, только уши шевелились. Стоял так, наверное, целую минуту, а потом как рванул! — мальчик вскинул зарытую в снег руку, и горсть снежинок упала прямо на его лицо. Джисон сжал в линию губы, сдерживая смех. — Так вот, рванул он… Там дерево поваленное было. Я думал, он его оббежит, а нет – перепрыгнул, представляешь? Вот прямо как ты сейчас. Джисон не нашёл, что ответить, и вместо слов, пересилив остатки тревоги, сделал шаг вперёд. Протянул руку. Мальчик помедлил, оценивающе глянув на протянутую варежку, и всё же ухватился. Встал твёрдо на ноги и выпрямился — оказался чуть-чуть выше самого Джисона. Не настолько, чтобы почувствовать себя дискомфортно, а в самый раз. — Вот ты «Бэмби» смотрел? — спросил мальчик, стряхивая снег с шапки. Джисон утвердительно покачал головой. — И как тебе? — Здорово, интересный мультик, и лес там такой красивый, но… — Джисон резко остановился, замялся, осознавая, что хотел только что сказать. Поднял глаза на мальчика. Тот перестал отряхиваться от снега и выжидающе смотрел, когда Джисон продолжит фразу. Не подозрительно смотрел или злобно, а с детским интересом — и тогда он продолжил: — Это грустный мультик. Когда в начале погибла мама Бэмби, а потом в конце он сам сорвался со скалы… Я тогда… — он запнулся и выпалил почти шёпотом: — Я даже заплакал. Снегопад немного утих. Хлопья с тихим шелестом монотонно опускались на белое одеяло земли, на мальчишеские плечи и шапки. Ветер со свистом подкидывал вверх снежинки и рисовал в воздухе кольца. На банке с молоком уже образовалась приличная шапочка. — Как тебя зовут? — неожиданно выпалил незнакомец. — Меня?… Хан Джисон! — Джисон? — нахмурился тот и наклонился ближе, рассматривая лицо напротив. — Ничего себе… я думал, только вечером с тобой познакомлюсь. — Он резко отодвинулся и направился откапывать свои санки. Джисон недоумённо глядел на него, не улавливая, о чём вообще речь. — Вечером?.. О чём ты? Почему мы должны познакомиться вечером? — Ну как же? Вообще-то мы с бабушкой будем с вами отмечать Новый год, — спокойно сказал он, наконец вытаскивая за железную раму санки. — Тогда до вечера, Джисон. — Он развернулся и замер. Повернул голову и ещё раз всмотрелся в Хана: — Хочешь секрет? — Хочу… — еле слышно ответил он. — Я тоже плакал, когда «Бэмби» смотрел, — улыбнулся незнакомец и, крепче перехватив верёвку от санок, побежал обратно к холму, с которого недавно скатился. — Стой! — опомнился Джисон. Мальчик, отбежавший уже на приличное расстояние, обернулся, поднимая сползшую на лоб шапку. — А как тебя зовут? — крикнул Хан. — Ли Минхо-о-о! — прокричал в ответ мальчик и ухмыльнулся, сворачивая обратно к холму. Джисон тоже улыбнулся ему в спину, чувствуя, как щёки становятся вишнёвого цвета — определённо от мороза. Внутри почему-то взрывались хлопушки с разноцветной бумагой, яркие и радостные. Шипела и пузырилась сладкая газировка с золотым ключиком на этикетке — щекотала нос и кололась на языке. По рёбрам бегали пятнистые оленята, стуча копытцами и перепрыгивая с косточки на косточку. Когда он возвратился на обжитую землю, его тут же встретили дым из труб, мигание гирлянд в окнах и барахтающиеся в снегу соседские дети, словно зайчата — белые и пушистые. Шапки с помпонами — словно хвостики — мелькали из-за ледяных горок, сугробов и баррикад. Джисон с ними не дружил. Он вообще мало с кем дружил. Ему больше нравилось говорить с местными меланхоличными котами и псами с взлохмаченными загривками. Только гусей он не любил — они кусали щиколотки и страшно шипели, хуже горячего масла на сковороде. Ему нравилось собирать в коробку сокровища и закапывать в огороде, чтобы найти, когда тут и там появятся проталины. Нравилось копаться в бабушкиной библиотеке и нюхать жёлтые страницы, рассматривать выцветшие открытки-календарики. Нравилось строить снежные крепости от лесных волков и размахивать сосульками-мечами. А вот с другими не всегда получалось ладить. Почти никогда, если быть честным. Джисон был то слишком шумным, то загадочно тихим — колебался, как маятник, не в силах замереть на середине. Если замрёт — значит сломается. Джисон любил зиму. Летом ему было трудно дышать от жары и цветочной пыльцы. Город летом был шумным, пыльным, от асфальта тянуло чем-то странным. Коленки и локти постоянно щипало зелёнкой, а волосы выгорали безжалостным солнцем. На его рисунках из детского садика солнце было ярко-жёлтое, почти лимонное, и постоянно улыбалось. В реальности солнце вряд ли улыбается. Однажды Хан читал бабушкин журнал и среди техник засолки и рецептов удобрений вычитал, что если во время работ на огороде не мазаться специальным кремом от солнца, то наверняка возникнет рак. Его это порядком напугало, но, по крайней мере, укрепило любовь к зиме. Он рвался поскорее уехать. Далеко-далеко. Где деревянные дома походили на сказочные избушки, а лес обнимал со всех сторон, оберегая и пугая дикими лисицами-плутовками, где старушки даже летом ходят в платках и шалях, где ночью ты по-настоящему понимаешь, что такое тишина, и даже если уже считаешь себя взрослым, то всё равно невольно вспоминаешь заговоры от беды. Зимой же всё было по-другому. Мир становился больше — опустошался, замирал. Открывал своё сердце словно специально для Джисона. Во рту не утихал вкус сладких подарков вперемешку с обжигающим чаем. Небо становилось темнее, но звёзды ярче. Зима была родной. Зимой было тепло. Джисон долго лежал в кровати прошлой ночью, голова утопала в подушке на гусином пере, мягкой, пахнущей порошком с синими кристалликами и платяным шкафом. Он смотрел на белый серп из окна, слышал, как ветер ударяется о стекло, как снегом заметает дорожку у дома — завтра опять придётся убирать. Хан забарахтался, нырнул под одеяло и вынырнул уже у подоконника. Месяц глядел на него, улыбался, как незнакомец в костюме деда мороза на утреннике — ждал, когда скажешь своё желание. Он прислонился лбом к стеклу, то сразу закусало нежную кожу морозом. Сложил ладошки в замок и, зажмурившись, зашептал: — Снежинки-сестрицы, пушинки-метелицы, кружитесь, пляшите, мой сон сторожите. Ночь-матушка, звёздная, снегом прикрытая. Я знаю, ты всё слышишь, всё видишь. Возьми мечту мою, донеси вьюгой до звёзд далёких. А утром дорогу Морозу укажите, шепните о мечте моей. Пусть положит он её под самую ёлку, под корень пушистый. Да будет так… — Стряхни снег, а то намокнут! — кричит дедушка из дровника. Джисон вбегает на крыльцо, хватает веник и сметает снег с валенок. Пару раз топает и, прыгая на одной ноге, снимает. Дома тепло и нагрето. Так хорошо, что хочется плакать. На ходу снимает куртку, стягивает мокрые варежки и кладёт на батарею под окном. Половицы скрипят под ногами, он несётся на кухню. — Ба, а с нами кто-то ещё будет Новый год праздновать? — спрашивает он и втискивает банку с молоком на заставленный посудой кухонный стол. Бабушка со странными штуковинами на голове (которые называет «би-гу-ди» — звучит как заклинание) плотнее завязывает на спине фартук в голубой цветочек и вооружается прихваткой. Вытягивает противень из духовки — оттуда показывается золотистый цыплёнок, обложенный картофельными дольками. От него валит жар и аромат мяса со специями. — Да, солнышко. Моя подруга с внуком придут. Я тебе ещё вчера говорила, но, кажется, ты тогда уже заснул. Не заснул. Скорее, как обычно, замечтался. — С Минхо? Бабушка, довольно покачав головой, прячет курицу обратно в духовой шкаф и смотрит на внука. — Да-да, с Минхошей. Вы знакомы разве? — Не особо… — помялся Джисон, выводя тапком круг на половице — Вообще-то мы только сегодня встретились. — М-м-м… - протянула бабушка, — Под Новый Год люди встречаются не просто так. Значит, сегодня вы обязательно подружитесь. Так! — резко выпрямляется она и осматривает мальчика с ног до головы. — Ты как раз вовремя вернулся. Я набрала тебе ванную. Иди искупайся, а потом ложись на сон-час. — Ба! — Джисон широко открыл глаза, искренне изумившись таким словам. — Какой сон-час? Я ведь уже взрослый, могу и… — Нет-нет-нет, — перебивает его бабушка, — поспишь немного – и тогда сможешь встретить Новый год со всеми. Ты ведь уснёшь над тарелкой, как в прошлом году! Я тогда на минуту отвернулась, а ты уже носом в салате лежишь. — Всё было не так… — буркнул он, надув щёки. Бабушка тихо засмеялась и, сняв с руки варежку, положила на щёку Джисона тёплую, сухую ладонь. Он узнал бы её из тысячи, не глядя прочёл бы судьбу по бороздам и линиям. Линия любви всегда чуть длиннее линии жизни — у Джисона было так же. — Давай-давай, иди, а то вода остынет. Сладкий сон, текучий и медленный, как мёд, смешивался с далёкими добрыми голосами, колокольчиками и музыкой. Джисон разлепил глаза, потягиваясь и скидывая вбок тяжёлое одеяло. Но голоса не исчезли, а стали только чётче. К запаху детского мыла и бабушкиного крапивного шампуня примешался искрящийся цитрусовый след, появившийся вообще непонятно откуда. Он резко сел в кровати и уставился на включённый телевизор-коробку. На экране полосатый кот в валенках и шапке от руки писал письмо. А на краю кровати, освещённый голубым и зелёным, сложив по-турецки ноги, сидел Минхо. В бежевом вязаном свитере со снежинками и пушащимися, видимо недавно помытыми, волосами. Он, не отрывая меланхоличного взгляда от мультика, разламывал мандарин, а затем обернулся и расплылся в улыбке. «На кота похож…», — подумал Джисон. — Привет, соня, я думал, ты до самого Нового года спать будешь, — хихикнул Ли и протянул половину мандарина. Умяв цитрус, он побежал переодеться к празднику, натянул лёгкий тёмно-зелёный свитер с горлом и причесал растрёпанные после сна волосы. Когда вернулся в комнату, Минхо уже придвинулся ближе к телевизору и рассматривал, стоящие перед ним фигурки-бегемотики из киндер-сюрпризов. Из динамиков послышалась заключительная песня, побежали титры, и только тогда Ли опомнился, зыркнул на Джисона и полез себе в карман. Загремел чем-то и, поднявшись с ковра, подпрыгнул к Хану. В руку легла металлическая круглая коробка с шишками на крышке и витиеватой надписью: Кедровые леденцы с лимоном, мёдом и прополисом. Тяжёлая. — Это что, конфеты из шишек? — изумился Джисон. — Ага, — довольно улыбнулся Минхо, — бабушка говорит, они полезны для иммунитета. — А что такое прополис? Минхо нахмурился. — Не знаю… наверное, что-то вкусное. По крайней мере, конфеты точно вкусные. В подтверждение своих слов он открыл коробку, достал жёлтую конфету, похожую на пастилку для горла, и тут же сунул её за щеку. Джисон внимательно проследил за его реакцией и только потом попробовал. Он сделал задумчивое лицо, а заметив, что Минхо внимательно наблюдает и ждёт вердикта, — включил режим «мозгового штурма», прикрыл глаза, подпёр подбородок кулаком и стал перекатывать леденец языком. — Ну что? — не выдержал Ли. — Что думаешь? Они, конечно, не сильно сладкие, но тоже ведь здоровские. Тем более они из шишек! Джисон наконец открыл глаза и, промедлив немного, медленно и деловито кивнул. — Одобряю! — твёрдо сказал он. — Вот знаешь, будто врачи наконец-то научились делать сиропы от простуды вкусными, а потом заморозили их в леденцы. — Мне кажется, это не врачи делают сиропы… — улыбнулся Минхо, склонив голову вбок. — Тебе кажется… — насупился Хан. Воздух вокруг живой ёлки был свежий и душистый. Он пах смолой — сладковатой, хвойной, текущей по венам дерева в заснеженной чаще. Колючие ветви-лапки чуть склонились от тяжести стеклянных игрушек. Белоснежные зайцы с розовыми ушами и носами, рыжие упитанные медведи с олимпийскими кольцами на брюшках, вытянутые красные звёзды и серебряные шишки, отражающие огоньки. Среди них медленно пульсировала-мерцала гирлянда. Лампочки опутывали каждую ветку и спиралью поднимались к венчающей верхушку звезде. Дедушка уже собрал стол-книжку — он гордо стоял в середине зала, застеленный отутюженной скатертью с мелкой синей вышивкой по краю. Джисону показалось, что перед ним не еда, а целый макет съедобного города. Большое блюдо с оливье стояло в самом центре — в холодильнике наверняка осталась ещё половина таза. Рядом лежал блестящий золотистый цыплёнок, окружённый картофельными ломтиками. Джисон бегал глазами по столу: сельдь под шубой, незнакомый салат, аккуратные бутерброды на белом батоне и хрустальная розетка с икрой, нарезка овощей, сыров, колбас, холодец… Он задержался на чудовищном прозрачном желе с мясом и демонстративно поморщился, взглянул на Минхо — тот разделял его чувства. Дедушка заметил реакцию детей и, тяжело вздохнув, полюбовно улыбнулся холодцу. Джисон резко присел на корточки и поднял скатерть, Минхо нырнул следом. Под столом стройным рядом стояло несколько тёмно-зелёных бутылок с пробками и этикетками на иностранном языке — это было не особо интересно. Гораздо привлекательнее выглядела пузатая двухлитровая бутылка «Coca-Cola». Как по команде, из телевизора зазвучали бубенчики и знакомая музыка. Ли быстро вынырнул из-под скатерти, Джисон поспешил за ним, но ударился макушкой об стол. Минхо тут же подхватил его под локоть и принялся тереть макушку «чтоб шишки не было». В телевизоре зажигалась целая аллея из ёлок, и по дороге катился огромный ярко-красный грузовик с Сантой на кузове. — Праздник к нам приходит! — уже позабыв о шишках, пропел Джисон. — Праздник к нам приходит! — подхватил Минхо, всё ещё держа руку на чужих волосах. Реклама закончилась, всем детям досталось по стеклянной бутылке колы, и весёлый голос с экрана объявил: «До Нового Года осталось полчаса!». Минхо опять оглядел комнату и наконец заметил ещё одного жителя дома. Большой рыжий кот совершенно немыслимым образом уместился на узком подлокотнике кресла и посапывал, не обращая внимания на внешний мир. Белые длинные усы свисали с мордочки — иногда он дёргал ими, но затем снова замирал. Джисон еле сдержался, чтобы не начать его обнимать, а вот Минхо сдержаться не смог. Его глаза распахнулись шире, стали круглыми и блестящими, как у плюшевых медведей. Он опустился на корточки у кресла и провёл кончиком пальца по рыжей шерсти у ушка. Кот мурлыкнул, лениво открыл один глаз и не узнал кто перед ним, но, видимо, не сильно из-за этого смутился, потому что в следующее мгновение прислонился к ладони Минхо и снова погрузился в сопение. — Какой хороший! — восхищённо прошептал Ли. — Как его зовут? — Суни. Он кот воспитанный, но любит поесть… Ты для него новый человек, так что он точно пристанет к тебе, когда за стол сядем – будет просить еду. — И что, совсем ничего нельзя будет дать? — расстроенно спросил Минхо. — Только если по-тихому, — улыбнулся Хан. К Джисону подошла бабушка Минхо — маленькая, пухлая, с мягкими веками и чёрными яркими глазками, точно такими же, как у Ли. Улыбнулась так широко и по-домашнему, что у Джисона сразу стало теплее в груди, будто на него накинули ещё один свитер. Она погладила его по голове, как гладят крошечных, пахнущих молоком, котят — и сказала: — Мальчики, садитесь скорее кушать! Дедушка достал колу и осторожно обхватил её двумя руками, боясь неожиданного химического эксперимента. Медленно повернул крышку, прислушиваясь. Газированное «пс-с-с…» вырвалось наружу, но фонтана не случилось. Дедушка довольно хмыкнул и разлил газировку по толстым стеклянным стаканам. Пузырьки поднимались вверх, ловили блики гирлянды и вспыхивали крошечными золотыми искрами. Суни потянулся, перепрыгнул с кресла на диван и вальяжно устроился прямо на коленях Минхо — тот был в полном восторге — повилял хвостом и покосился на заставленный стол. Джисону показалось, что Минхо даже дышать стал тише, боясь потревожить хозяина дома. Раздался внезапный хлопок — резкий, как удар по пустому ведру. Джисон вздрогнул всем телом, Минхо тоже подпрыгнул так, что Суни возмущённо фыркнул. Из горлышка бутылки шампанского вылетела пробка, описала в воздухе смешную дугу и шлёпнулась прямо в оливье. Бабушка укоризненно посмотрела на дедушку, но тут же рассмеялась. Все ели так, будто пытались успеть до наступления Нового Года съесть весь стол. Минхо незаметно для взрослых тянулся под стол и отдавал Суни кусочки курицы. Рыжий принимал их с царственным видом, как нечто должное. Взрослые говорили о своём — громко, с жестами, со смехом, — и их голоса сливались в один уютный гул с телевизором. Джисон, слушая краем уха, вдруг заметил, как в бокалах у взрослых играет что-то золотистое. Цветом напоминало «Буратино», только пузырьки были мельче. Он наклонился ближе к Минхо и шепнул: — А ты пробовал такое? — взглядом указал на шампанское. Минхо сморщился так, будто вспомнил что-то неприятное: — Ага. Ужасно. — Я хочу попробовать… — Я же говорю тебе, оно горькое и противное! — зашипел Ли. — Мне кажется, чем старше ты становишься, тем больше тебе хочется всякой… гадости. — Я вообще-то тоже уже взрослый! — возмутился Джисон и важно выпятил грудь. — Надо ведь хотя бы попробовать. Он наклонился к одному из бокалов, вытянул шею. От шампанского пахло странно — не сладко и не приятно, как от колы, а чем-то резким, щекочущим. Пузырьки ударили в нос, заставив его моргнуть. Убедившись, что взрослые увлечены разговорами, Джисон быстро отпил полглотка. И тут же скрючился, будто его ударило разрядом. Сморщил нос и сжал губы что есть сил. Минхо спрятал лицо в ладошки и попытался не смеяться вслух, но плечи выдавали его безжалостно — вздрагивали так, будто он собирался взлететь. Потихоньку время стало подползать к полуночи. Телевизор заговорил торжественно, в комнате стало тише, как перед чем-то важным. Последние минуты пахли мандаринами, ёлочной хвоей, леденцами из шишек и чем-то неуловимым и волшебным. А когда объявили о начале курантов комната и вовсе полностью затихла. Три… четыре… пять… Джисон почти инстинктивно придвинулся ближе к Минхо. Их плечи коснулись друг друга. Он почувствовал тепло от чужого свитера и почему-то это помогло не волноваться. Шесть… семь… восемь… Каждый удар гулко отдавался в груди. Можно загадать двенадцать желаний – по одному на каждый удар часов. Или одно, но большое и очень ценное. Глаза Джисона блестели, отражая свет гирлянды. Девять… десять… одиннадцать… двенадцать! — С Новым Годом! — громко сказал дедушка. И тут же все закричали «ура!», подняли бокалы и стаканы, чокнулись. Стекло звенело, как маленькие колокольчики. Суни встрепенулся, но решив, что это не касается его королевских дел, снова улёгся, вытянув лапы. Джисон повернулся к Минхо и они ещё раз чокнулись газировкой друг с другом. Минхо чуть подался вперёд, словно услышал что-то сквозь шум телевизора и голоса взрослых, и тихо спросил: — Ты слышишь? Джисон замер, прислушался. Вдалеке, будто из другого мира, прокатывались приглушённые хлопки. — Салют! — прошептал он, боясь спугнуть магию, и развернулся к бабушке. — Ба, там салют! Можно мы с Минхо посмотрим? На улице? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста-а-а! Он обеими руками вцепился в ткань её теплого, чуть колючего шерстяного платья. Бабушка улыбнулась и махнула рукой: — Идите-идите, только аккуратно. Минхо осторожно поднял с колен успевшего уснуть Суни, будто снимая с себя драгоценность, и опустил кота на диван. Рыжий обиженно покосился, но всё же развернулся кругом три раза и улёгся рядом с бабушкой. Мальчики сорвались с места, коридор загудел топотом. Они натягивали куртки на ходу, рукава путались, шарфы норовили упасть, шапки сползали набок. Джисон почти потерял варежку, но Минхо, смеясь, поймал её и сунул ему в руку. Обуваясь в валенки, они подпрыгивали на одной ноге, как два взволнованных воробья, а потом, наконец, вылетели наружу. Мороз с первым же вдохом нарисовал на лёгких ледяные узоры. На крыльце им навстречу ударило шипящее эхо очередного салюта. Минхо быстро подхватил Джисона под руку, не давая ему соскользнуть по укатанному снегу ступенек. И они побежали. Обогнули дом, мимо тёмных окон сарая, мимо сугробов, похожих на спящих белых зверей. Добравшись до большого утромбованного сугроба у забора, они разбежались и почти одновременно взлетели на него, как на трон. И сразу же — бах! Небо раскрылось. Как будто кто-то бросил в самую сердцевину ночи горсть сверкающего конфетти, и оно, подхваченное невидимым ветром, расцвело огромными сияющими цветами. Один — снежно-белый, другой — огненно-красный, третий — зелёный, как хвоя под снегом. Они вспыхивали, разрастались, осыпались искрами. Некоторые были похожи на гигантские ромашки, другие — на медленные звёздные водовороты, как будто кто-то на небесах расчерчивал тьму светящимися кистями. Хлопки расходились по воздуху волнами, отдавались под рёбрами. Джисон чувствовал, как сильный мороз щиплет за щёки, кусает за нос, прокрадывается под шарф, но сердце от этого билось только живее. Их дыхание поднималось перед лицами плотными облачками пара. И наконец тишина. Последняя вспышка растворилась в воздухе, оставив за собой тихое послесвечение. Минхо выдохнул — долго, так, будто выпускал из груди весь восторг сразу. И просто рухнул спиной на снежную поверхность сугроба. Снег хрустнул под ним и слегка прогнулся. Джисон обернулся. Он снова смотрел в небо, так же, как сегодня днём. Джисон, почувствовав, как внутри что-то дрогнуло и решился. Лёг рядом. Снег холодно обнял плечи, но сверху… сверху раскрылась целая вселенная. Звёзды мерцали так ярко, кто-то протёр стеклянный купол над миром. Одни горели колючими белыми иголочками, другие были тёплыми, жёлтыми, как огоньки на новогодней ёлке. Маленькие, далекие, они мигали, переговаривались, шептались и подмигивали. Он повернул голову. Минхо тоже повернулся в ту же секунду, словно почувствовал его взгляд кожей. Джисон ощутил лёгкое соприкосновение — пальцы коснулись пальцев, как будто случайно. Касание было таким тихим, что его можно было принять за движение ветра. Но потом Минхо чуть подвинулся… и крепко переплёл их руки. Пальцы сцепились. Холодные. Живые. Добрые. И тогда внутри Джисона что-то вспыхнуло. Оно проникало через поры под кожу, оплетало вены и бежало по ним к трепещущему сердцу, тёплое и наэлектризованное, крутилось где-то у солнечного сплетения, ударялось о виски. Джисон не знал, что это. Не сумел бы даже описать это чувство словами. Да и вряд ли поймёт его смысл в ближайшие годы. Вряд ли поймёт, что желание, загаданное у самих звёзд — исполнилось именно в эту ночь. Но он понимал одно — это самое тёплое чувство, какое он когда-либо знал. Тёплое, как мягкая ладонь Минхо в его руке. Как звёзды над ними. Как вся эта ночь. Как новый год.