Блютуз сигнал

Ох, как же Алтын страдал. Их чудная дружба, о которой можно было только мечтать, превратилась в какой-то сюр. Конец зимы привел все в пиковую точку, больше нельзя было молчать. Он влюбился бесповоротно. Это не случилось одним днем, просто все накопилось, когда Юра исполнял Яковские программы или когда снимал глупые видео для своего крошечного ютуб-канала. Бек любил его всего. Но между ними была определённая черта, и звалась она громко, кичово. Дружба.

Лучшие друзья!

Да, они дружили, это была дружба, но односторонняя, потому что просто дружить Алтын уже не мог, да и как тут подружишь, когда всего клинит от простых объятий или переписок до самой ночи. Он не раз набирал в мессенджере признание, но боялся его отправить. Тут же удалял и краснел. Штурмовать Юру своими чувствами он начал с пятницы, когда втихую, уже не справившись с эмоциями, пошёл к нему после московских соревнований. Он там присутствовал просто как зритель, трибуны не были переполнены, конкуренты — такие же ученики московских школ, и это просто очередная тренировка в костюмах и с медальками. Но после техничного выступления Юры трибуны взывали овации, да и сам Алтын не сдержал восторга. Он очень любил юрино катание, и с каждым годом тот становился только лучше. Поборов эмоции на льду, он стал звездой. Потому-то его и любили в Москве и Париже, в Тбилиси и Токио. Юра богоподобен на льду. Девочки дарят ему котят, цветы, милые безделушки и хрупкие поделки — всё, что должно растопить сердце их любимого фигуриста. Но сегодня Алтын тоже пришёл не с пустыми руками. Уже после выступления он пошёл за Юрой в раздевалку, где вся его напускная нежность и красота спали, он снова стал собой. — Ебанное казино! Я ненавижу это, — Юра бросился плюшевым котом из какого-то аниме в Бека, но тот постарался увернуться. — О чем ты? Все было прекрасно, — в общем-то, Алтын стал слеп, да, Юра прекрасный фигурист, за сегодня по итогам короткой программы у него первое место. — Да хуево все было, ты не считал мои перекруты на тройных? — нет, Бек не считал, он просто смотрел, как великолепный юноша пишет историю на своем московском льду. — Судьи оценили тебя как лучшего, — даже по баллам отрыв от второго места больше десяти, все перекруты не испортят общей картины. — Такие же дураки… Что там у тебя? — Бек стыдливо держал за спиной букет тюльпанов, маленькую игрушку и небольшую коробочку с браслетом. Потратил все призовые, хотел задарить его своей любовью. — Ничего, ничего, — затушевался Алтын, отходя к двери, но Юра напирал на него все ближе и теснее, пока нежные тюльпаны не оказались прижаты спиной к двери, Юра требовал ответа. — Нет, ты что-то скрываешь всю неделю, как дурак! А ну показывай! — Плисецкий потянулся руками к блестящим обёрткам, но из крепких рук смог выудить только маленькую коробочку с семейством котов. Точнее, только с двумя котами, белым-белым и полосатым, в интернете написано, что это дедушка и внук… Алтын тут же купил, не думая. — От фанаток, да? — Юра грустно усмехнулся и отправил семью бархатных котов в кучку с другими котами. Он не оценил его подарка. Через минуту белые тюльпаны и бархатная коробочка оказались там же. Бек уныло сидел на скамейке рядом, пока Юра переодевался. Внутри коробочки было предложение пойти на свидание, а на цветах карточка с комплиментом его красоте, но все это романтическое безумие померкло на фоне более громоздких букетов и подарков от настоящих фанатов. — Ты что кислый такой? Ну загнался, да, но первое место ведь мое! — Юра присел к нему рядом и выудил из пакета кота с золотом. — Смотри, они верят в меня. — Я тоже в тебя верю, — на большее Алтын был не способен, признаться в любви? Он решает подождать с этим вопросом. Сейчас он просто помогает донести до дома игрушки и цветы, расставляет их по вазам в квартире и вместе с Юрой пьёт чай.

***

Следующим шагом стало признание на асфальте. Отабек рассчитывал красиво написать о своих чувствах белым мелом. Два часа выписывал очень красиво имя ЮРА каллиграфией, старался, чтобы первая буква была заметна из каждого окна. ТЕБЯ ЛЮБЛЮ уже не так усердно, но с чувством старался, чтобы почерк был узнаваем, чтобы Плисецкий точно в этот раз не спутал с признанием фанатов. Но потом мел кончился, и Алтын оказался в замешательстве, кусочка хватило только на небольшое сердечко в конце. Два ночи на часах, поздно уже бежать за другим, потому ДРуг сфотографировал свое творчество и ушел домой. Он долго ворочался в кровати, представлял, как Юра проснётся, увидит и всё, всё, всё сразу поймёт. На утро ему пришло сообщение от Плисецкого:

«Доброе, пришелец, пойдёшь на тренировку?»

Сначала Алтын призадумался, о чем это Юра. Потом еще больше задумался, видел ли он его послание? Как оказалось, нет. Улица пахла сыростью и апрельским дождём. Надпись потекла, оставив после себя лишь белое месиво под окнами жильцов. — Почему пришелец? — у подъезда ждал Юру долго, пока тот собирается, пока причешет волосы, пока хотя бы поест немного. Разглядывал землю, думал, как повторить признание, но чтобы без таких казусов. — Потому что у тебя глаза такие, как у инопричеленца, и кожа, и уши… — Юра так, смеясь, описывал его внешность, что становилось обидно, но он всё равно ничего не мог поделать с чувствами, Юру он любил давно уже и крепко. — А что с моими ушами? — вдруг посмотрел в зеркало на мотоцикле Алтын, уши как уши… — Ну они огромные, Бек, — опять смеётся Юра, вообще любит злые шутки, но про других людей, не про близких, а в последнее время он переключился именно на друга, вечно старается его задеть. Друг думал уже грешной мыслью, что Юра уже давно всё узнал про его чувства и просто гасится, вынуждает алтына разлюбить себя. Но это было не так, их отношения не изменились от слова совсем. Бека же всегда, когда чувствует, что друзья начинают к нему что-то испытывать, сам отдаляется, сводя общение на нет. Юра так не делал. — Понятно, — но всё равно слышать от возлюбленного такую жёсткую критику своей внешности было почти невыносимо. Всю вечность Алтын считал себя вполне привлекательным, и так считал не только он. Ну конечно, до небесной красоты Юры ему далеко, но в этом же и была прелесть, что именно Юра был столь красив.

***

С того дня он сильно загнался по поводу ушей и своей инопричеленской внешности в целом. Юра же беззаботно продолжал вести с ним дружбу, писал первый, звал в гости и гулять, в общем, всё оставалось как прежде. — О, смотри, мы, — он показал ему короткое видео в интернете про ребёнка и обезьяну, которая отобрала от него телефон, и ещё совсем дитя плакал. Алтыну не понравился ролик, и он мягко забрал у Юры телефон. Вбил в поиск «котята» и выбрал самый приятный на его взгляд клип. — Вот мы, — но Юра скривил лицо и снова забрал свой телефон, возвращая то видео назад. — Не… вот мы, ты даже телефон от меня отобрал, видишь, точно мы! — Юре нравились видео с обезьянами, нравились глупые шутки и делать лицо таким недовольным. И Бек снова простил ему эту обидную ситуацию. — Мне эти коты уже в печенке сидят. Вот обезьяны — это хотя бы смешно, а что с котов твоих? Он смешон? Если обезьяны для Юры смешные, значит, и Бек для него такая же глупая мартышка, что жрет бананы и пугает туристов. Он устало покачал головой, поднялся с дивана и ушел к себе. Сегодня терпеть юрины подколки не было сил, он даже не понимал прямых намёков.

А намеки были!

Как Бека чуть-чуть его приподнимает, когда они обнимаются, когда он заправляет волосы за его уши, как помогает донести подарки и тяжёлые сумки, как греет его руки своими. Разве это дружба? Он не может с ним честно дружить, невозможно смотреть на эти губы, невозможно слышать эти подколки, невозможно. Сегодня он писал на асфальте уже краской все те же три слова: «ЮРА, Я ЛЮБЛЮ», на автограф внизу снова не хватило краски, но в этот раз хотя бы почерк узнавём. Алтын ведь помогал делать ему уроки, когда они в этом году вернулись со сборов и Юра пропустил целых две четверти. Наконец домашка была окончена, сочинения по русскому писал он, математику Юра списывались с гдз. Биологию учили вместе, на общество забили основательно. Но Юра точно не раз видел почерк Алтына, даже хвалил его за красоту. Домашку он сдал всю за три дня и стал после этого круглым отличником, потому что пятёрки ему наставили в каждую клеточку. Конечно, эти пятёрки были не за жалкие попытки Алтына понять загадочный русский язык, а за то, что Плисецкий светил своим лицом на каждом канале, демонстрируя очередную золотую медаль, принадлежащую триколору. Алтыну было приятно ему помочь, а потому именно сейчас он надеялся на согласие Юры. Мелом всё же сделал приписку: «давай встречаться?» И снова вернулся домой ждать. Утром опять сообщение от Юры:

«Ну и дебил!»

Бека тут же встрепенулся и чуть не потерялся в ощущениях. Он что, дебил?

«Юля — та еще путана», — добавил Плисецкий и прислал фото из окна.

Его уже некогда свежая надпись изъезжена колесами авто и неловко закрашенная в местах соединения букв.

ЮЛЯ ЛЮ ЛЮ ТБЯ

«Давай встречаться» просто не осозналось, зато вся придомовая часть изъезжена белыми линиями, должно быть, когда Алтын уехал домой, кто-то решил остановиться у дома и просто испачкал себе шину решил поправить... вышло только хуже.

«Да и какой придурок решил, что измазать парковку — это хорошая идея?»

Такой придурок сидел на другом конце интернет-сети и просто тоскливо смотрел на свои так и не отмытые от краски руки. Он правда думал, что это хорошая идея.

«Ну и чепух, этот клоун на Юльку запал».

«Кто такая Юля?» — написал нейтральный ответ Алтын, проглотил очередное оскорбление.

«Приедешь за мной, поговорим»

Снова уловка Юры, на которую он вёлся, и плевать, что сегодня он собирался встретиться с братом и уже почти до самой ночи распланировал свой день. Ведь если ему напишет Юра и позовёт смотреть, как растёт трава, он бросит всё и обязательно поедет. «Хорошо, через час буду.» Бек уже не так лениво, но все еще осознанно подтупливая, вышел из дома, отписался брату и другу, что планы изменились. Брату пришлось даже соврать, иначе бы он не понял такого жёсткого отказа. — Я тебя люблю, я люблю, люблю тебя я… Нет-нет, я тебя люблю, хотя это тоже плохо… Я ТЕБЯ люблю. — Он поговаривал слова на каждом красном светофоре, больше сказать ему было нечего. Вот он сейчас признается, и все будет хорошо. — Юра, ты знаешь! — Он слез с мотоцикла под оценивающий взгляд Плисецкого, подбирая ценные слова. — Ебать, ты пугающий… Я даже стремаюсь. — Юра уже собранный стоял у подъезда, окутанный плотным туманом. МЧС писали, сегодня будет плохая видимость. В отличие от машин и светофоров, Бек отлично видит Юру в мрачном утре апреля. — Стремаешься? — Снова его фразочки, снова он выглядит так, будто не пытается оттолкнуть его. — Ага, видимость нулевая. — Что правда, то правда. — Я тебя просто гулять хотел позвать. — Его? Гулять? — Но ты смотришь на меня, как будто хочешь убить. — А это была уже неправда, Бек никогда бы не подумал такого. — Пойдём. — Алтын пытался затащить его к себе на сиденье, но Юра вырвался. — Ты только не трогай меня… Пожалуйста. — Он отпрянул и пошел к пешеходному переходу, но Алтына уже накрыло. Как это не трогать?! Они всегда были рядом, всегда касались друг друга просто так, по-дружески, но сейчас Юра не даёт ему даже этого. — Туда, куда я хочу, моц не проедет. Пришлось оставить байк у дома. Алтын шел сзади молча, Юра брел впереди, после они стояли в метро так же молча. — Что случилось, ты такой кислый? — спросил Юра, когда все поезда, на которых они могли уехать на любой конец Москвы, проехали мимо. — Так что за Юля? — Снова спросил Отабек таким тоном, будто это правда для него важно. — Да так, одноклассница, соседка. Шалава та еще. — Юра правда ненавидел всех людей на свете. Но он ведь терпел только присутствие Алтына рядом. — Зря я пил с ней из одного стакана, мне кажется, у меня теперь на губах вкус каждого мужика, каким она сосала. — Реально такая ужасная? — Юра жаловался на всех людей, но про Юлю он слышал впервые. — Если ей белой краской пишут признания, то не такая и ужасная, это мне с людьми не везет, одни уебы. — Друзей у Плисецкого и вправду не было, а все его окружение неужели просто уебы? И он сам уебан? Потом приехал поезд, снова молчали, Юра смотрел в пол, Бек в потолок. — Куда едем? — На Щелково. — Будто это что-то дало ему. Юра достал наушники и протянул Алтыну левый. Что там такого ценного на Щелково, Алтын не знал, синяя ветка вообще для него не имела никакого интереса, но именно сегодня он задумался. Какая же огромная эта Москва. Слушали юрин модный реп про деньги, тачки, тёлок. Про всё то, что не относится не к их жизни. — Картье? — И тут на руке Юры блеснул браслет. Тот, что Алтын подарил ему. Тот, что оказался в куче других подарков, всё же Юра выделил его среди других подарков фанатов. — Да, кто-то из девчонок подкинул. — Показал гвоздь с рядом белых камешков. Все его призовые ушли на него… Всё. Но хотя бы Юра его носил, хотя бы был доволен дорогой вещью. — Не боишься, что фанат будет просить что-то взамен? — Конечно, Алтын не такой, но боже, как же хотелось чего-то взамен. — Обычно мне дикпики в директ присылают… Тут хотя бы чел запарился. Думаешь, это от мужика? — Браслет слишком внимательный именно на его руку, Бека сильно запарился выискивать его по Цуму. — Там была какая-то карточка? — Потому что Отабек клал туда признание в чувствах. — Там было что-то, но я такую хуйню не читаю. — Хуйню… Он выбросил карточку, как выбрасывает все открытки фанатов. — Я берегу, что мне дети дарят, даже самые нелепые открытки. — Поезд чуть качнулся, и Юра опал на него, тут же отпрянул, стушевался. Нет, он не хотел выслужиться, показаться лучше, чем есть, просто было обидно, что Юра выбросил именно его открытку! — Бек, ты опять скукурузил такую морду. — Морду? — Ты чего загнался, я их в коробку скидываю… Если тебе важно, я найду эту открытку от того мужика? Тебе важно? — Юра защищается и напирает одновременно, потому Бек и сдается перед ним, потому проигрывает каждый раз. Вышли наконец-то на поверхность, быстро побежали вверх по ступени на свежий воздух. — Иди за мной. — Щелково та еще деревня, и потому Юра, как верный Сусанин, повёл его вдоль торгового центра, но даже не взглянул на светящиеся витрины. — Не отходи, а то музыки не слышно! — И честно, Отабек старался за ним успеть. Потом ждали какой-то автобус, Юра шагал почти интуитивно, иногда оборачивался за серым Алтыном. — Знаешь, хочу! — В шуме открывающихся дверей крикнул Алтын, и Юра обернулся. — Чего хочешь, псих! Не пугай, бля. — Опять недоволен, сел на последнее сидение, на самую галерку, и снова уткнулся в свой телефон, переключил музыку на удручающий пост-панк. — Хочу, чтобы ты открытку нашёл, и цветы от него, и игрушку. — Юра закатил глаза и кивнул не глядя. — Хорошо, поищу. — Прогулка вообще не клеилась, погода за окном такая же серая, как пост-панк, такая же, как два обиженных будто друг на друга молодых человека. И самое противное то, что любить его меньше Алтын не стал, каждый его взвизг, громкое слово или мат еще больше распаляли молодое горящее сердце. Пусть Юра его не любит, пусть недоволен, вечно зол, и брови его опасно выдернуты, он всё равно его любит. И Алтын бы не захотел сидеть в модной чайхане с братом, лучше уж быть гонимым чертями по всей столице, чем наслаждаться жизнью. Быть гонимым чёртом одним единственным, что пялился в карту и прикидывал, сколько ещё им ехать. На остановке совершенно пустой, некрасивой подмосковной вышли так же на расстоянии друг от друга. — Нам туда! — Крикнул Юра и схватил Бека за руку, потащил на такой же уродливый надземный переход, но тут же расцепил руку, когда, не выдержав, Алтын сжал тонкие холодные пальцы чуть сильнее. — А теперь туда! И начался длинный, бесконечный, удручающий поход по пригороду, по тропинкам и асфальтным потрескавшимся дорожкам. Песня сменилась песней, они молча шагали вперёд вдоль гаражей разных мастей, машин и огородов. Он уже тысячу раз задался вопросом, на хуя он тут, но ответом было только одно имя. Он тут ради Юры. Если его друг хочет гулять по заваленным снегом окраинам, то пусть ведёт, Бек за ним хоть на лед, хоть в пустыню, главное, чтобы придержал язык за зубами, потому что еще несколько таких громких слов его влюбленное, горящее сердце может не пережить. — А потом сюда, — он пошёл своими белыми кроссовками по грязному щебню, Бек брёл сзади, не поднимая головы, думал, как собраться с мыслями, признаться. Точно уже не сегодня, а то им же как-то добраться до дома нужно будет, а ехать с Юрой, что обязательно ему откажет, сил никаких нет. — Скоро снег растает, — юный апрель вгонял в немую тоску похуже, чем ревущий ноябрь. — Твои кроссовки, Юр? — Да забей на них! — отмахнулся Юра и дернул вперёд, разрывая блютуз-сигнал. — Подожди! — поднял глаза на удаляющуюся светлую голову Алтын и задержал дыхание. Просто огромных размеров тарелка возвышается над горизонтом. — Вот видишь! — пищит Юра от восторга. Им идти еще минут шесть, но теперь оба взгляда направлены вперёд на сам чудный объект. — Что это за… — но тут Юра сворачивает в противоположную сторону и выводит Алтына на заснеженную аллею, сигнал восстанавливается, музыка давит на ухо, но он не имеет никакого права вытащить наушник, ему ведь Юра его дал. — Радиотелескоп! Видел! Сейчас немного тут пройдём, сорри, что так грязно! — но он не извинялся искренне, он никогда не извинялся, в этом и был весь Плисецкий. Наконец-то он предстал перед ними во всей красе, высокая антенна могучей стальной конструкции, владеющей всем пространством над лесом. Первой эмоцией была тишина, людей вокруг больше не было, школьники, что встретились им по пути, разбежались, и друг стоял перед ним совсем один. Горло алтына свела судорога очевидного восторга, он даже не мог представить, что их данный выматывающий путь будет стоить того. Что он и сам испытает сумрачный ужас от наблюдения этого объекта. — Крутая, да? — улыбнулся ему юра, и алтын снова почувствовал себя особенным, именно его Юра позвал разделить это. Тарелка гудела и неспешно крутилась по кругу, будто живой организм со своими целями. Она двигалась в своем темпе, а вот Алтын стоял неподвижно, будто это он стальной объект, забытый людьми. В этот момент Юра был совсем красивым, восторженно открытые широко глаза, улыбка окрасила губы в красный. Губы, что хотелось смять неимоверно. — Огромная, пиздец… Как уши твои, — но только Юра мог испортить этот несложный восторг. Он это умел получше многих. Больно слышать снова о себе такое, только смирился с этими ушами, как Плисецкий вновь напомнил ему. Мириться с этим характером было почти невозможно. — Юр, — тихо буркнул он, но Плисецкий уже не унимался. — Да похожа на тебя! — отмахнулся юноша. — Тоже одна в лесу стоит, ее кто-то же привез сюда. Вот она и смотрит туда! — Плисецкий ткнул на рдеющее небо, на далёкий космос, что не виден днем. — На меня? — оказывается, у него было больше общего с инопланетной вещью. Такое же инопланетное одиночество. — Тоже сидит, как ты, пердит, чего-то ждет, сто лет стоит и ждет сигнала непонятного. — развел руками Юра, навел камеру на движущийся объект. — Я не жду сигнала из космоса, — отрицает свое одиночество Алтын. Будто не ждет изо дня в день сообщения Юры. — Ага, встань вот так, — фотографирует его грустное лицо. — Круто вышло, дружище, — это «дружище» больнее каждого слова, сказанного им сегодня. — Она просто из другого мира, инопланетная тарелка для супа. — Может, она не ждет сигнала от других, может быть, она сама их посылает и надеется получить ответ, — Алтын буравит взглядом браслет, фотографию их совместную с полароида под юриным чехлом. Ждет, когда тот съезвит еще какую-нибудь гадость, он больше не будет терпеть, ответит. — Хреновый у нее план: кричать в пустоту и ждать, что там есть еще пришельцы, — да, Алтын был единственным раскосым на сборах и московских этапах, единственный смуглый, единственный пришелец из степи. Но его так тянуло сюда, к Юре, потому что терпеть невозможно. Плисецкий же нахмурился, подбирая слова. — Никого там нет за сто лет. Абонент недоступен. В его словах было столько нечаянной, пронзительной правды об их собственной ситуации, что Алтын вздрогнул. Юра, кажется, и сам это осознал, потому что поспешил добавить, уже с привычной попыткой сбить пафос: — Хотя, если там, на той стороне, такие же, как ты, сидят, то они точно ответят. Только непонятно, на каком языке. На своём, инопланетном. — Может, им и язык не нужен, — неожиданно мягко парировал Отабек. Он наконец оторвал взгляд от Юры и посмотрел на одинокий телескоп. — Может, инопричленцы твои сигналы светом посылают. Или тишиной… Как вот эта штука, она же не кричит. Она просто… слушает. Юра в ответ замер. Он поймал этот взгляд и не смог отвести глаз, бирюза блекла в закате. Эта параллель, что очертил сам Юра между безмолвным гигантом и их собственным невысказанным была слишком очевидной. — Молчание — оно тоже сигнал, да? — пробормотал юноша, больше сам себе, чем Отабеку. — Типа, если молчишь — значит, согласен. Или боишься. — Или ждешь, — тихо добавил Алтын, смиряя его долгим взглядом. — Жутковато, если подумать, — сказал Плисецкий, снова глядя вверх. — Такая махина. А польза от неё, может, раз в сто лет. Остальное время — просто стоит. Как памятник самому себе. — Не памятник, страховка. На всякий случай. Чтобы знать, что если что-то важное случится — мы это не пропустим. — Нашел силы бороться с Юрой, Бек возражал его словам с наибольшей силой. — Страховка… Это круто сказано. На всякий случай. А то, что «всякий случай» может и не случиться, никого не волнует? — Юра улыбнулся бессмысленной красоте объекта, улыбнулся Алтыну. — Ты чувствуешь своей вражеской душой что-то? Она притягивает тебя? — но его притягивал вовсе не телескоп. Его притягивал Юра, свое непосредственностью и вечным недовольством. — Чувствую! Что на всякий случай она тут, она всегда тут, Юр! — Он говорил о телескопе, но думал о себе: «Я тут стою. Готовый. На всякий случай». И его сердце сделало рывок, болезненный и сладкий одновременно. — Говорят, если ее отключат, то гравитация земли остановится и Виктор улетит со своего акселя в стратосферу, — снова о своем Юра, но слова проглотил, даже кадык, неяркий, но двинулся на его шее красивой волной. — Какой же ты ребёнок, она не держит никакую гравитацию, — напомнил уроки физики Алтын, но Юра снова предложил другую версию. Готов был верить в любую глупость, лишь бы не в одиночество красивого объекта. — Конечно, потому что если ее отключить, то на всех телефонах Москвы будет играть Макан! И Митя Фамин! — засмеялся Юра, поворачивая на себя фронтальную камеру, он сначала делал одно селфи за другим, а потом Бек вытянул его айфон из рук и навёл камеру снизу, чтобы запечатлеть их и ту самую бесконечно огромную тарелку. — Вспомни уроки, Юр, и Макан нам тоже не грозит, она нужна, чтобы слушать, а не транслировать, — удержал его ладонь в своей Отабек, взглянул в бирюзовые глаза и терпеть перестал окончательно. — Она может лишь устать ждать, и тогда ее отключат, признают, что ждать больше нечего. — Какой же ты душный. — Только его лицо приблизилось к юриному, только он нашел силы сказать что-то больше глупых метафор, как Юра скривил лицо. — Конечно, отключать ее нельзя, вдруг и правда Макан играть начнёт, или гравитацию отключат, или вообще пришельцы прилетят… Черные человечки твои… Собратья по разуму. — Плисецкий! — Всё, была последняя капля, самая последняя. — А то что? Я не понимаю думы твои о высоком… Не дорос еще о великом рассуждать. Все уроки да школа, а она вон как холодильник у деда на даче стоит, что-то гудит. Бестолковая дрянь, ненавижу всё твое пришельское! — Врал Юра, но так отчаянно, что Бека ему верил, как он может ненавидеть то, куда сам его привёл, то, с чем сделал столько фотографий. — А я ненавижу твое аниме, и реп твой тоже ненавижу! — Но это не значит, что он их не смотрит и не слушает. Надежда последняя разбита, Юра никогда не будет с ним, никогда! — Что ты сразу-то не сказал… Я тоже его не люблю. Ради тебя включал, — тут же дёрнулся Плисецкий, остывая. Небо сгустилось, и закат начал опускаться за тарелкой. Бека просто скривил лицо отвращением. Ради него? Какая жертва! — Ты так ничего и не понял? — Но Юра не уловил сигнал, не поймал волну, отвернулся и присел на корточки. — Я тебя не понимаю, ты, чертов мигрант, как на другом языке мне говоришь. Что не так, русским языком скажи, что со мной не так? — Зато, когда Юра обижался, терпеть это было невозможно, выше его сил, потому он присел рядом. — Я тебя люблю, — всё, точка невозврата, больше обсуждать им будет нечего. Юра еще раз шмыгнул, непониманием уставился на него. — Чего, блядь? — Ну да, больше они не смогут быть даже друзьями. — Дважды повторять не буду, — отвернул лицо Алтын, а Юра вмиг цепко коснулся губами его щеки. Хотелось сбежать подальше, потому что даже поцелуй его был противным, ядовитым. — Любишь? — Пришлось кивнуть и поджать губы. В ответ щека горела, как горит иногда от боли пощечин, да, его поцелуй как пощечина. Надежда умерла сегодня, и всё происходящее сейчас воспринимается как продолжение унизительной прогулки к краю Москвы. — Забудь, — встал, отряхивая колени, но Юра поднялся за ним и обнял, как не обнимал уже несколько месяцев. — Не забуду… Я ведь тоже. Думал, тебе дружить важнее, — он не скажет, что любит, но другие слова уже давно за него всё сказали. Юра расстроенный держится за него. А облегчения от признания и даже какой-то взаимности не наступает. — Я на хуй слал эту дружбу, — вырывается из объятий юры Алтын, но тот его уже не пускает. — Прости, — шепчет Плисецкий, звенит браслетом на худом запястье. — Я правда не думал, что нравлюсь тебе. Думал, оттолкну тебя, и уедешь в Алматы, я как-нибудь справлюсь. Но больше не могу, Бек. Не могу, — поднимается на носочки, целует в щеку. — Ты так близко всегда, не могу отпустить. — Зачем оскорблял тогда и меня, и всё, что я делаю? — Не хочет целоваться Алтын, еще час назад он бы растекся в розовую лужу в ногах Юры, но все его слова обидные и крепкие стали его бронёй, он не позволит восторженной слезе скатиться, не позволит своим губам коснуться Юры. — Я флиртовал, — больше никакой боли, только терпение, Алтын рассмеялся. — То, что у меня уши как эта тарелка, тоже флирт? — Всё же немного отстранился для удобства Юры Отабек. — Да, это же классно. У тебя очень сексуальные уши, Бек, — Юра смущается, он почти розовеет. — А то, что я на обезьяну похож? — Еще одно уточнение, потому что нужно обсудить всё, всё, всё. — Да, правда, они крутые, и вы чем-то похожи. — Ты сказал, я пугающий, — последнее, о чём переживал Бека. — Страх сковывает меня, и я становлюсь беззащитным, обними меня, ну же, — и всё же смиряется с Плисецким Алтын, сгибается и целует его влажно, долго, как не привык, как только представлял, брал губами больше и больше Юры. Позже до него дойдёт, что юра вообще не умеет вырывать чувства, укусы непрошенная, агрессия являлась жадной страстью, и успокоение наступило только после грубых поцелуев, только после соприкосновения голых тел. Переживания и ревность оказались детскими истериками и бросанием коньков в его лицо. Решалось успокаивающими поглаживаниями по спине и убеждениями в том, что Юра исключительный. А нежность была такой же шуточной и странной. Юра не видел примеров настоящей искренней любви, а потому вёл себя всегда по-разному, но каждый раз боялся потерять Отабека сильнее, сжимая его ногами на пояснице. — Так это ты котят принес? — Им нужно ещё о многом поговорить, но пока они садятся на автобус до станции «Щёлковская». — Я люблю их.