Расскажи мне, Ворон, как тебя любить

Превращаться в ворона было не просто умением. Это было частью его сущности, тёмным даром, который Рокэ Алва обратил в оружие. И с появлением в его жизни Ричарда Окделла это оружие обрело новое, странное применение. Как же было сладко в первые месяцы! Подлететь к окнам покоев юного герцога и, уцепившись когтями за каменный выступ, слушать, как тот в сердцах проклинает своего «тирана-наставника» за изнурительные тренировки, за замечания по этикету, за запрет на третий кусок пирога. Брань лилась музыкально, с жаром, и Рокэ, невидимый в ночи, тихо каркал от удовольствия. Пусть ненавидит, зато жив, здоров и полон огня. Но со временем сладость отравлялась, превращаясь в самый горький яд. Хотелось слышать не проклятия, а что-то иное. Слова благодарности, может быть. Или просто своё имя, произнесённое без раздражения. А потом появилась Она. Катарина. Ричард стал пропадать в её будуаре. Возвращался оттуда задумчивым, с лёгким румянцем, и на язычке у него только и было, что «её величество», «она такая мудрая», «какая у неё тонкая улыбка». Рокэ молчал, сжимая кулаки под столом. «Идеал, ха. Нашёл, дурачок, кого боготворить». Боль стала невыносимой, когда он, пролетая мимо открытого окна кабинета Ричарда, увидел на столе листок со стихами. Любопытство, острое и ядовитое, заставило его залететь внутрь. Он прочёл. Оду. Восхваляющую «ночные косы», «алебастровую кожу», «бездонные синие очи». От одного эпитета Рокэ чуть не вырвало прямо на драгоценный пергамент. «Защищай таких идиотов, которые сами на плаху лезут. Нет бы выбрать кого получше…» — подумал он с горькой насмешкой над самим собой. «Меня, к примеру». После этого он перестал следить. Слишком больно. Пусть сам разбирается со своей двуликой королевой и её играми. Рокэ запер своё сердце на замок, погрузившись в дела, стараясь не замечать, как бледнеет и хмурится его оруженосец, как его взгляд ищет встречи с ним, а не находя, тускнеет. Так могло бы продолжаться вечно: Ричард, томящийся по недоступной королеве, Катарина, томящаяся по холодному Алве, а сам Алва, томящийся по тому, кто был прямо перед ним, но казался дальше любой звезды. Всё изменила одна пьяная ночь. Возвращаясь поздно из патруля в облике ворона, Рокэ уловил знакомый звук — всхлипы, переходящие в рыдания. Они доносились из комнаты Ричарда. Сердце, которое он считал окаменевшим, дрогнуло. Он подлетел к щели в ставне. Внутри царил хаос. На полу валялась пустая бутылка крови, хотя тот всегда предпочитал слёзы. Ричард, в одной смятой рубашке, сидел на краю кровати, лицо было красное и заплаканое. И он говорил. Громко, отчаянно, обращаясь к… портрету Рокэ, а откуда здесь, кстати, его портрет? — Ты с-совсем меня не любишь! — выкрикивал он, размахивая рукой. — Не замечаешь даже! Я для тебя — пустое место! Если я умру, ты д-даже не заметишь! Рокэ замер на подоконнике, каждое слово впиваясь в него, как нож. — А я… я люблю тебя! — голос Ричарда сорвался на визгливую, пьяную искренность. — Всё готов ради тебя сделать! А ты… даже не ревнуешь! А если и ревнуешь, то её, Катарину, а не меня! Чем я хуже того же Придда?! Я очень красивый! Гибкий! Утончённый! Меня тоже можно соблазнить, Леворукий побери! На этих словах силы покинули его. Он повалился лицом в подушку, заглушая новый приступ рыданий, его плечи судорожно вздрагивали. Ворон за окном больше не мог оставаться птицей. Тёмная вспышка — и на ковре в комнате стоял Рокэ Алва, босой, в тёмном халате, с лицом, на котором бушевала буря из гнева, нежности и ослепительного прозрения. Какой же он был слепой! Какая же глупая, прекрасная, невнимательная душа! Он подошёл к кровати. Ричард, услышав шаги, обернулся. Его заплаканные глаза широко распахнулись от ужаса и непонимания. —М-монсеньёр?! Откуда Вы… я… — Замолчи, — тихо сказал Рокэ, и в его голосе была такая интонация, что Ричард мгновенно притих. Герцог сел на край кровати рядом с ним, взял его за подбородок, заставляя посмотреть на себя. — Ты утверждал, что я не ревную тебя? Ричард мог только кивнуть, по его щеке скатилась новая предательская слеза. — Я ревновал, — признался Рокэ, и его голос зазвучал низко и опасно. — Каждый раз, когда ты произносил её имя. Каждый раз, когда ты уходил к ней. Я ревновал так, что готов был сжечь этот дворец дотла. И я перестал смотреть, потому что больше не мог этого выносить. — А твои глупые, подражательные стихи ни о чём, — отрезал Рокэ. — Я читал. И мне было противно. Не от стихов. От мысли, что они посвящены не мне. — Они были о тебе,— пробормотал Ричард. — Тем лучше для тебя. Он медленно, давая тому время отстраниться, провёл большим пальцем по мокрой от слёз и "крови" щеке Ричарда. —Ты спрашиваешь, чем ты хуже Придда? Ты — лучше. Ты — всё. Ты — мой. И раз уж ты так настаиваешь на том, что тебя можно совратить… — Рокэ наклонился так близко, что их дыхание смешалось, — позволь же мне, наконец, исполнить это твоё желание. И он поцеловал его. Это был не тот поцелуй, о котором, возможно, мечтал пьяный Ричард в своих фантазиях о королеве. Не нежный и поэтичный. Это был поцелуй-притязание. Поцелуй-захват. Голодный, яростный, полный лютейшей ревности, боли и всепоглощающего облегчения. В нём был вкус слёз, алкоголя и той самой правды, что так долго скрывалась. Ричард сначала замер, затем ответил — неумело, отчаянно, впуская в себя всю бурю, всю ярость и всю нежность, которые изливались на него. Его руки вцепились в халат Рокэ, как тонущий хватается за соломинку. Рокэ оторвался, его дыхание было тяжёлым, а глаза горели в полумраке. —Ты хотел, чтобы я тебя желал? — прошептал он, его пальцы уже распахивали тонкую рубашку Ричарда, обнажая гладкую, горячую кожу. — Так получи. Получи сполна. И забудь обо всех других. Только я. Понял? Ричард мог только кивнуть, его голова кружилась уже не от вина. Рокэ сбросил с себя халат и прижал его к постели, своим весом, своей силой, своим желанием. Его губы и зубы прошлись по шее, ключицам, груди Ричарда, оставляя отметины, которые завтра будут говорить лучше любых слов: «Занято. Принадлежит Алве». Он не был особенно нежен. Нет. В его прикосновениях была ярость собственника, долго ждавшего своего часа. Но даже сквозь эту ярость Ричард чувствовал безумную, бережную заботу. Когда пальцы Рокэ, смазанные маслом с ночного столика, вошли в него, чтобы подготовить, боль смешалась с таким всепоглощающим чувством правильности, что он застонал, выгибаясь навстречу. — Мой, — прошептал Рокэ ему в ухо, медленно входя в него, заполняя до предела. — Мой глупый, невнимательный, прекрасный мальчик. Никогда больше. Никогда не уйдёшь к другой. Ричард обвил его ногами, впиваясь пальцами в мускулистую спину, принимая каждый толчок, каждое движение как данность и как дар. Это было больно, страшно, ослепительно. Это было именно то, чего он хотел, даже сам того не понимая. Быть замеченным. Быть желанным. Быть его. Когда волна наслаждения накрыла его, смывая всё — и ревность, и боль, и глупые стихи, — он закричал имя Рокэ, не титул, а имя. И Рокэ, подхваченный его спазмами, нашёл своё завершение с тихим, победным стоном, навеки запечатлев себя внутри него. Они лежали в спутанных простынях, тяжёлые, липкие, без сил. Рокэ притянул Ричарда к себе, прижимая спиной к своей груди, и зарылся лицом в его золотые, теперь взъерошенные волосы. — Завтра, — тихо сказал он, — я научу тебя, как надо писать оды. Начнём с твоих ресниц. Они похожи на лучи солнца на рассвете в Кэналлоа. Ричард слабо рассмеялся, прижимаясь к нему. —Это ужасная метафора, монсеньёр. — Рокэ, — поправил тот, целуя его в плечо. — После этого ты будешь звать меня Рокэ. И мы продолжим твоё обучение. Утром. И Ричард, засыпая в его объятиях, понял, что его пьяная истерика была самой мудрой вещью, которую он когда-либо совершал. Потому что она привела его сюда. Домой.