In the eye of the storm

Барти сумасшедший. О, да он просто псих. Абсолютно точно. Только псих может так методично вбивать свой кулак в лицо уже отключившегося человека. Ох, блять. Барти издаёт смешок, напоминающий рычание, на секунду останавливается от погружения костяшек в кровавое месиво, которое когда-то было носом. Брызги крови на лице светятся зелёным в неоне уличных вывесок. Выкрашенная в такой же ядовитый цвет передняя прядь его волос также мерцает. Липнет ко лбу. Этот сукин сын смеётся. Конечно, он, блять, смеётся. Эван смотрит на него, вопросительно подняв одну бровь. Прямо посреди улицы? Серьёзно? И из-за чего? За то, что какой-то несчастный посмел назвал его по фамилии. Всего-то. Но нет ничего хуже, чем зацепить Барти разговорами о семье. И за это получаешь. Бедолага за долю секунду оказался на асфальте, задыхаясь от удара о твёрдую поверхность, а через мгновение Барти уже был на нём. Еще секунда и кулак Барти с садистической точностью врезается в нос. Кровь хлещет, это только раззадоривает. Удар следует за ударом, кровавые сгустки размазываются по лицу парнишки, брызги отлетают на футболку Барти и на его лицо, попадают на губы. Барти облизывается. Он, мать его, облизывается. Медленно, наслаждаясь, проводит языком по губам, сглатывает. Улыбается маниакально, зверино. Больной. Да, пожалуй, это отлично описание личности Барти. Больной, сумасшедший, совершенно оторванный. От реальности, от норм общества, от своей семьи и самого себя. Он давно свихнулся и… о, он сводит Эвана с ума. Потому что на Барти невозможно не смотреть, и в то же время совершенно невыносимо быть свидетелем некоторых его выходок. Например таких, как эта. Эван привык ко многому – его не пугают ни драки, ни вид крови. Он, в какой-то степени, тоже наслаждается этим. Не стоит напоминать Барти о его происхождении и связи с отцом. Эвану почти жалко бедолагу на асфальте, почти. Но улица слишком людная, вокруг уже собирается толпа, шокированные люди перешептываются, но никто не решается подойти и оттащить Барти от бессознательного тела, в которое тот вцепился. Эван совсем не боится Барти и его безумия. Отчасти они в одной лодке. Но он не собирается вмешиваться, давая Барти полную свободу. Его безумие — его обитель забвения, Эван не в праве лишать его этого. Барти топит боль в пляске бешенства и агрессии. Это известный факт, для Эвана уж точно. Так было всегда, с самого детства. Это была одна из первых истин, которые Эван усвоил, едва познакомившись с Барти в поезде перед первым курсом. Мальчик с бешеными зелёными глазами, прячущий худые руки в длинных рукавах мантии, набросился на второкурсника с Пуффендуя, который, признав в первогодке черты лица видного чиновника, не нашел ничего лучше, кроме как громко заявить, что Крауч-младший теперь пришел кошмарить их школу, пока старший душит Министерство. Барти набросился на него, несмотря на разницу в росте и весе, несмотря на кучу зевак, сбежавшихся со всего поезда, чтобы посмотреть на новенького со знаменитой фамилией. Барти дрался яростно, отчаянно, словно это всё, что у него есть и всё, что делает его – им. Он даже укусил старосту, который старался оттащить его в сторону. Эвану уже тогда показалось это чем-то трагичным, куда более глубоким, чем на тот момент мог осознать его одиннадцатилетний мозг. Регулус тогда сказал, что людей, с которыми семейных тем стоит избегать, куда больше, чем кажется на первый взгляд. Регулус не бывает не прав. Эван не был напуган поведением нового друга. Он был впечатлён. Восхищён даже. Он никогда раньше не видел, чтобы кто-то так бурно и открыто выражал свою злость. Не сдерживаясь, не думая о последствиях. Безумно. И это была свобода. И это притягивало как магнит. Эван никогда не покидал сторону Барти. В какой-то степени он учился у него этой открытости день за днем. И падал в него тоже день за днём. — Кто-нибудь, вызовите уже полицию! — чей-то голос в толпе совсем не нравится Эвану. Он знает, что такое полиция, и это звучит как много мороки. Совсем не весело. Раздражающе. Они могли бы трансгрессировать отсюда, но Пандора очень просила не ввязываться в неприятности и соблюдать Секретность. Что ж, один пункт уже провалился, стоит попытаться придерживаться хотя бы второго. Так что Эван качает головой, потирая виски. Вокруг шумно и слишком много лишних людей. Он шагает вперед, чуть наклоняется и ловит запястье Барти на лету, предотвращая попадание ещё одного удара в лицо бедолаги. — Всё, герой. Теперь пошли отсюда, — лениво отвечает Эван на озадаченный взгляд Барти. — Чего? Барти, кажется, потерял связь с реальностью, полностью отдавшись порыву ярости. Такое бывает. Маниакальная тяга к разрушению всего вокруг часто приводит к тому, что Барти разрушает и своё восприятие действительности, выпадая из неё, теряя счёт времени и отчётсвоим действиям. Он смотрит на свои руки, перепачканные в крови, затем переводит взгляд на лежащего без сознания парнишку под ним. Осознание загорается в глазах мгновенно, яркой вспышкой, игривой искоркой. Его радужки практически светятся в ночи, отражая свет городской иллюминации. Губы растягиваются в широкой, абсолютно жуткой улыбке, демонстрируя кровь на зубах. Барти доволен собой. — Всё, вставай и бежим, иначе пиздец, — Эван заставляет себя переключить внимание с безумной улыбки Барти на толпу, жужжащую, как осиный рой. Барти не нужно повторять дважды. Он не видит во фразе Эвана ни угрозы, ни предупреждения. Для него это лишь предложение для смены локации, очередное приключение в его безумном мире. Он вскакивает на ноги, небрежно переступая через отключившегося парня, ещё раз бросает на него взгляд и плюёт на него. Он плюёт на него. — Пиздец, — выдыхает Эван и бросается бежать сквозь толпу, расталкивая людей, пихаясь локтями и плечами, испытывая прилив адреналина, заставляющий его тело практически вибрировать. Барти следует за ним с громких хохотом. Люди расступаются в ужасе и замешательстве, кто-то продолжает звать полицию. Барти заливается, выкрикивая оскорбления в адрес тех, кто встаёт у него на пути. Эван слышит как несколько раз Барти бьёт кого-то, кого-то толкает так сильно, что человек падает. И продолжает бежать. Ночной лондонский воздух холодный и тяжелый от сырости. Им тяжело дышать, он обжигает лёгкие, но бодрит освежающей влагой, оседающей на коже и волосах. Кудри Эвана вьются сильнее. Барти на бегу успевает ткнуть в них пальцем. Эван фыркает, прибавляя ход. Адреналин продолжает ускорять его сердцебиение, смешиваясь с неровным дыханием от бега, тело Эвана почти искрится. Кровавая улыбка Барти добавляет вспышек к его и без того наэлектризованному состоянию. Они несутся по узким тёмным переулкам, перепрыгивая через канализационные люки. Маневрируют между припаркованными машинами. На полном ходу Эван сносит зеркало у одной из них. Сигнализация смешивается со звуками полицейской сирены где-то в далеке. Барти издаёт торжествующий возглас, показывая средний палец в сторону ревущей машины и, хватая Эвана за рукав куртки, бросается вперёд ещё яростнее. Вся ситуация, очевидно, доставляет ему неимоверное удовольствие. Он буквально сияет в своем безумии и азарте. Он мог бы быть метеором, рвущимся сквозь кварталы, разрушая всё на своём пути, если бы ему хватало силы гравитации. Энергия, исходящая от Барти невообразима, его магия — горячая и искрящаяся. Эван обожает чувствовать её. В ней драйв и адреналин, ураган и кометы. Она наполняет Эвана до краёв, и он смеётся в голос, в унисон возгласам Барти. — Пошли нахуй, ублюдки! — ревёт Барти, неистово смеясь и запрокидывая голову. Он совершенно не смотрит куда бежит, поэтому не успевает даже заметить, как на полном ходу врезается всем телом в фонарный столб. Эван замирает на месте, глядя как Барти валится на асфальт, хватаясь одной рукой за голову, другой за плечо. — Ебать, ты живой? — Эван склоняется над ним тяжело дыша. Волосы липнут к мокрому лбу, слегка мешая обзору, но даже так он видит, как тонкая струйка крови скатывается со лба Барти на глаз, а затем стекает вниз по щеке. Не хорошо. Барти корчится, напряженно хмуря брови. Прикусывает окровавленные после драки губы. Видимо, металлический привкус приводит его в чувства, потому что через мгновение, он снова лыбится, стараясь подняться. Попытка опереться на руки проваливается, одна из них просто отказывает, резко сгибается, и Барти бьётся локтем об асфальт, шипя от боли. — Дерьмово, да? — он выплёвывает смех вместе с кровью и слюной. Мерзкое зрелище, но Эван не отворачивается. Он опускается на корточки, запускает руку в волосы Барти, сжимает их у корней, и тянет голову на себя почти неосторожно, просто чтобы получше осмотреть лицо. Барти лишь криво ухмыляется. Его глаза полузакрыты, а зрачки расширены, и он смотрит как бы сквозь Эвана, не фокусируясь на нём. Совсем не хорошо. — Да уж, полное дерьмо. Звук сирены становится более отчетливым. Эван оглядывается. Вокруг почти никого. Они едва успели выбежать из подворотни, прямо на повороте из которой Барти и влетел в столб. Видно лишь небольшую компанию, стоящую через дорогу. Они курят, смеются, то и дело пихают друг друга локтями. Вероятно, даже не заметив, что случилось. Оно и к лучшему. Вся ситуация начинает стремительно действовать Эвану на нервы. Он надеялся отлично провести вечер, напиться, раскурить несколько сигарет пополам с кем-то и, может, потанцевать. А в итоге ему пришлось совершить марш-бросок длиной в несколько кварталов. Он, конечно, не возражал, в какой-то степени, это было действительно весело, но было бы куда приятнее, провести остаток ночи без патрульных машин на хвосте. И без того, чтобы Барти заработал себе сотрясение. Пора убираться отсюда как можно скорее. Эван за волосы притягивает Барти ещё ближе, почти касаясь его носа своим. Тяжелое горячее дыхание приятно ощущается на холодной коже. Эван внимательно всматривается в потемневшие глаза напротив. В них никакого изменения, всё такой же туман и концентрированное безумие, способное затащить в себя кого угодно. Эван почти не сопротивляется. В конце концов, в ответ на Барти смотрят точно такие же бешеные синие глаза. — Если мы трансгрессируем, обещаешь не блевать на меня? — Эван скорее предупреждает, чем спрашивает. — Конечно, когда такое было? — Барти врёт, ухмыляясь, обнажив зубы. — Никакой рвоты. — Только посмей, — Эван сдаётся, зажмуривается, и они вдвоём исчезают с ночной улицы с глухим хлопком. Оказавшись в квартире, Барти первым делом выворачивает всё содержимое своего желудка Эвану под ноги. — Ох, ёбаный ад, Барти! — Эван шумно выдыхает, нисколько не удивлённый. Барти вытирает рот рукавом и смотрит на Эвана снизу вверх — он так и остался лежать на полу, в дискомфорте дёргая ушибленным плечом. Картина просто гадкая: всё его лицо — лоб, глаза, губы и даже зубы в крови, под носом сопли и следы рвоты, одежда грязная и мятая. Барти. — Всё ещё классный, а? — Барти умудряется недвусмысленно поиграть бровями. Эван закатывает глаза так сильно, что кажется, он мог бы увидеть свой мозг. — Заткнись, это мерзко. — Мальчики! Пандора появляется из кухни, запыхавшаяся и перепуганная. Эван чувствует её раньше, чем она оказывается в дверном проёме. Его магия всегда тянется к ней — плоть от плоти, два тела — одно сердце. Магия Пандоры сладкая, тёплая, звенящая в воздухе. Румянец на её бледной коже первым делом бросается в глаза. Эван привык к этому, его собственная кожа реагирует также, как и у сестры. И, вероятно, смотря на неё он будто смотрит в зеркало, потому что спадающий адреналин позволяет Эвану почувствовать, как горят его щёки. — Дора! — радостно отзывается Барти и пытается подняться снова, но ноги подводят его. — Бог ты мой… — Пандора сокращает расстояние между ними в несколько легких шагов, опускается на колени возле Брати и со всей нежностью начинает вытирать его лицо полотенцем, висевшим на ее руке. Барти шипит и хмурится, но позволяет Пандоре избавлять своё лицо от мерзких следов его похождений. Он блаженно опускает веки и льнёт к её касаниям. Эван наблюдает за этой привычной картиной, борясь с улыбкой в уголках губ. С тех пор, как Барти переехал, точнее говорить, сбежал к близнецам Розье, у них с Пандорой возникла связь, предугадать которую никто бы не смог. Барти, взбалмошный, жестокий и абсолютно больной на голову, потянулся к свету, теплу, мягкости Пандоры. Она приняла его. Вероятно, он и сам не понял, как это произошло, будучи не из тех, кто копался бы в чувствах и причинах привязанности. Но каждый раз, когда Пандора оказывалась в его поле зрения, его горящие безумством глаза теплели. Он обращался с ней бережнее, чем с кем-либо. Она была единственным человеком, к которому Барти проявлял хоть каплю осторожности и человеческого, по всем нормам морали, отношения. Она заземляла его, даже если он не осознавал в полной мере, какой эффект её присутвие на него оказывает. Пандора же, в свою очередь, видела в нём треснувшую, надломанную душу, которую все остальные видеть в Барти перестали. Он был ураганом, несущемся на полном ходу, разрушающим всё на своем пути. Люди в страхе разбегались, предпочитая не связываться с этой хаотичной энергией. А Пандора видела в нём большую трагедию. «В эпицентре торнадо так тихо. Оно истощает себя с каждым вращением. Вот почему оно пытается засосать в себя как можно больше. Чтобы не быть в тишине,» — говорила Пандора. И оставалась. Не закрывала глаза, не старалась убежать. Она тянулась к шторму внутри Брати и он, кто бы мог подумать, заботливо проходил сквозь неё, не причиняя ни капли разрушения. Эван находил это удивительным. Самый деструктивный человек в его жизни обрел дом в самом хрупком, что у него было. В Пандоре. Эван видел в сестре солнце и капли росы. Она была светом и блеском, смехом и звоном колокольчиков. Порой ему казалось, что при рождении, кто-то зло пошутил и разделил душу надвое. Одна половина стала Эваном, другая — воплотилась в красоту и нежность. И всё, чего всегда Эвану будет не доставать — всегда будет в Пандоре. Добро и ласка, чудо и искры. — Он врезался в столб. Возможно, у него сотрясение, — Эван нарушает тишину, переводя взгляд на лужу под своими ногами и, кривясь, вытаскивает из рукава палочку, взмахом очищая ковёр. — Нет у меня никакого сотрясения. — Сколько пальцев? — Пандора хмурит брови, промакивая капли крови на лбу Барти. Её вторая рука нежно держит щёку, чтобы зафиксировать его голову. — Эван, покажи ему пальцы, у меня заняты руки. Эван со вздохом опускается рядом и подносит к лицу Барти два пальца, практически тыча ему в глаз. — Четырнадцать, — смех Барти хриплый и напоминает лай. — Он в порядке, — заключает Эван. Пандора косится на него. Раздражённая. — Я ведь просила вести себя хорошо. — Нам не пять, — Эван усмехается, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо сестры. — Эван, ты не понимаешь всей серьёзности происходящего, верно? — голос Пандоры напряжен и непривычно холоден, контрастируя с лаской её рук, ухаживающих за Барти. — Бартемиус… То есть, люди в Министерстве сейчас активны как никогда. Они ищут, они ждут. Любого повода, любой возможности. Они следят. Любая выходка Барти может спровоцировать. Это опасно. Эван, я предупреждала. При упоминании отца, Барти заметно напрягается. Сквозь бледную кожу видно, как пульсируют вены на его лбу, как сжимается челюсть. Пандора, осознав свою ошибку, принимается мягко гладить Барти по голове, баюкая, как маленького ребёнка. Это смехотворно. Их связь до нелепого милая и неописуемая. — Нахуй его, — плюётся Барти. И тут же осекается, глядя на Пандору, — Извини. Она лишь качает головой, палочка материализуется в её пальцах. Пандора шепчет заклинание, поднося искрящийся серебром кончик к виску Барти. Целебная магия — холодящая и успокаивающая. Кровь испаряется, ссадины на лице пропадают. Барти в блаженстве прикрывает глаза. — Это должно его стабилизировать, но отлежаться пару дней придётся. — Ты собираешься привязать его к кровати? Иначе я не понимаю, в какой Вселенной он останется на месте больше чем на час. — Эван! — Ты прекрасно знаешь, что я прав. Слушай, я очень рад, что ты брала курсы первой помощи и прочего, но ты вряд ли научилась запихивать шторм в банку. — Тёплый воздушный поток может направить шторм в тихую гавань. И Эван понимает её. Он так гордится их связью, общей степенью странности и пугающей других мудростью. Он любит говорить с сестрой метафорами. Потому что она поймёт, прочтёт задуманное по одному только взгляду. И он прочтёт её тоже. Они укладывают Барти на диван. Эван помогает ему переодеться. Пандора готовит чай, добавляя в него несколько капель чего-то целебного. Остаток ночи проходит в тишине и подобии уюта их маленькой семьи. Разве это не забавно? Эван беззвучно усмехается, передавая Барти кружку. Их крошечная квартира, абсолютно идиотское поведение, крики на улице, вспышки адреналина и теплота, которую удаётся поддерживать Пандоре. Эван живёт контрастами, это вся его жизнь. И эти двое рядом. И война, но он не хочет думать о ней. Барти же не думает. Иногда Эван гадает, думает ли он о чем-то вообще. Барти не был всегда целиком отлетевшим. У него были вспышки агрессии, истерики, в нём была злость, много. Но у него также был блестящий острый ум, и опасная глубина мышления. Иногда он пугал даже Регулуса. Эвана это поражало. Восхищало тоже. Но всё становилось хуже от каникул к каникулам. Каждый визит домой словно сжирал сознание Барти по крупицам. Каждый раз на платформе Эван чувствовал от его магии всё больше импульсов — резких, тревожных, но (и Эван не мог ничего с этим поделать) манящих. А в месте с тем, выходки Барти становились безумнее. Он ускользал куда-то в эти вспышки ярости, и возвращался в реальность всё сложнее и медленнее. Нехотя, будто обычный мир казался ему куда более небезопасным, чем хаос, который рождался в его голове. Эван поздно понял, что однажды Барти нырнул туда и не всплыл. Понял поздно, потому что, как оказалось, всё это время тонул вместе с ним. Но у Эвана была Пандора, которая тянула к нему руки, и он хватался за неё и стремился к свету. У Барти был Эван. Барти ведь знал об этом, да? Эван надеется, что знал. Когда Барти засыпает под эффектом зелий, Пандора мягко, но настойчиво уводит его на кухню. Там стынет так и не законченный ужин. Пандора любит готовить, хоть и не очень умеет, но никто не жалуется. Эван ворует ломтик помидора с разделочной доски. — Я расстроена, — прямо говорит Пандора, опускаясь на стул, она упирается локтями о стол и укладывает голову на ладони. Эван садится напротив. — Он будет в порядке. Мы были в маггловской части города, это просто уличная драка, вот и всё. — Удача, если действительно так. Но ему совсем ни к чему ввязываться в такое снова. Тем более сейчас. С чего вообще всё началось? — Как обычно, — скучающе отвечает Эван. — Мы проталкивались сквозь толпу на входе в клуб, чтобы пройти быстрее, Барти пихнул кого-то, а этот бедолага такой: «Смотри куда прёшь, Крауч». Ну и… Что? Пандора смотрит на него не моргая. В её голубых глазах плещется ужас. И Эван не понимает, он действительно не понимает, пока… — Что ты сказал? — Мы проталкивались… — Нет, ты сказал «маггловской части города». У Эвана складывается два и два. Откуда магглу знать, кто такой Бартемиус Крауч? Откуда магглу знать Барти? — Блять. — Вас кто-то ещё видел? Кто-то ещё знает, что вы были там? — в её голосе паника. Она встаёт с места и в два шага подходит к окну, задергивает плотные шторы. Эван молчит. Идиот, он такой идиот. Осторожность никогда не была сильной стороной их с Барти тандема, но можно ведь было догадаться. – Блять. — Значит, это был волшебник. Ты не почувствовал его магию? — Пандора снова поворачивается к нему лицом. Эван задумывается. Мысленно возвращается на ночные улицы Лондона, в толпу и городской шум. Он чувствовал яркие искры, резонирующие от Барти. Знакомые горячие волны его естества. Но нет, больше он ничего не чувствовал. Способность, которая не обманывала его с детства, была его даром, в эту ночь молчала, реагировала только на Барти. Вокруг больше не было никого, кто обладал бы магией. Какие бы сильные волны не излучал Барти, Эван привык к ним как к своим собственным, хоть и никогда не знал, как они ощущаются. Барти бы не перекрыл его «радар». — Нет, не почувствовал, — Эван отвечает растерянно. — Но это невозможно. — Невозможно… — повторяет Пандора, измеряя шагами кухню. Вдруг замирает. – Только если это не сквиб. – Что? — Если ты не почувствовал магии, но этот кто-то знает о нас, вероятно, это сквиб. — Очевидно, — Эван пытается придать себе более уверенный и расслабленный вид, но сестра видит его насквозь. — Охотники за торнадо. Эван понимает о чём она. Это люди, которые намеренно преследуют ураганы, бесстрашно приближаются к ним. Кто-то специально искал Барти там. Охотился за его штормом. И они получили, что хотели. Представление, которое Барти устроил на улице, было грандиозным. Только последствия пока остаются загадкой. Ясно одно – маггловская часть Лондона больше не такое безопасное место для развлечений и возможности отключить голову. Эван уже жалеет об этом. Ему нравилось бывать там. Теряться в толпе благословлённых неведеньем магглов; курить; наблюдать за Барти, который сливался с хаосом улиц, словно был для этого рождён. Будет трудно убедить его, что теперь такие вылазки для них так же опасны, как и выход в Косой переулок, например. Барти не послушает. И Эван, конечно же, пойдет с ним. Потому что он и сам, похоже, охотник за торнадо и всегда им был. Всегда тянулся на встречу буре. Пандора читает его мысли и кивает, не без тревоги во взгляде. Всё-таки, тяга к стихийным бедствиям, видимо, у них в крови. — Что будет дальше? — Эван устало запрокидывает голову назад, щурясь от света лампы на потолке. — Я… я не знаю, — честно признаётся Пандора. — Мне нужно связаться с Лили… — Нет. — Это безопасно, Эв. Эвану не нравится Лили. Ему вообще не нравятся люди, особенно те, кто якшается с Орденом. Этим жалким подобием сопротивления. Их слишком мало. Они, вероятно, даже не понимают, насколько велик перевес сил. А он совсем не в их пользу. Но большинство членов ордена — Гриффиндорцы, а потому, все как один упрямые, идеалистичные кретины, которые верят, что могут изменить весь мир просто силой своего непомерного эго. Но Пандора им верит. И Эван сдаётся. — Как скажешь, — он слишком устал для перепалки. Пандора вновь читает его без слов и кивает в сторону спальни. Эван покидает кухню, перед этим с любовью потрепав сестру по волосам. Эван проваливается в сон практически мгновенно. Ему снятся беспокойные сны, но просыпаться не хочется. Что-то подсказывает ему, что реальность не окажется более благосклонной. В своих снах он видит искрящиеся метеоры и космические бури на незнакомых планетах и, может быть, это причина, по которой он бы хотел поспать подольше.