«Быть и в горести, и в радости, в остроте и сладости
Звучит здорово, только бессмертие горчит»
Очередной холодный вечер должен был пройти в московской квартире, которую Иван благосклонно снимал для встреч со своим партнёром. Удобно ли было Альфреду — самому олицетворению Соединённых Штатов — покидать свой дом, чтобы встретиться раз в несколько месяцев с Иваном? Едва ли. Но приходилось иногда
(всегда) идти на какой-то компромисс ради того, чтобы отношения не превращались в скупую переписку в заблокированном у кого-либо из двоих мессенджере.
Первое время Альфреда впечатляло всё, что показывал Иван как в отношениях, так и в обычной жизни: Москва — не Вашингтон, не Нью-Йорк, здесь особый колорит, необычная, слишком здоровая еда, неулыбчивые люди и странная зима. Снега в некоторых штатах и то больше бывало, чем в столице России, а иногда сугробы покрывали тротуары и вымощенные плиткой дороги. Угадать, какой будет погода в Москве, никогда было нельзя. Как и предсказать настроение Ивана. Так вскоре пелена обаяния и приспустилась.
Иван — непримиримо грубый к посторонним людям, но пытающийся составить о себе не такое ужасное общественное мнение — не хамил обслуживающему персоналу, однако даже при просьбе помочь кому-то отвечал решительным отказом. Сам тем не менее отказов жутко не любил.
Мужчина никогда не называл Альфреда по имени, он дал ему прозвище «милый» — необидное, но обезличивающее. Может быть, называть партнёров не своими именами вполне нормальная практика, но в случае их отношений многое явно шло не так, как бывает в здоровой любви. И подобное поведение лишь подчёркивало это. Самому же Альфреду однажды пришло в голову непривычное сравнение: Иван сначала казался маяком, к его холодному свету хотелось стремиться, но когда выяснилось, что маяк-то заледенел, то стало слишком поздно.
Иван не любил прилетать в США. Не объяснял почему, впрочем, говорил, что не так часто перепадала возможность. Но Альфред никогда не отказывал партнёру в посещении своей страны, встречал дружелюбно и гостеприимно. Собственно, из-за этой «особенности» характера Ивана Альфреду часто приходилось прилетать на свидания в Россию, быть на чужой, грубо говоря, территории и играть на чужих условиях.
В политике они были двумя акулами, готовыми вгрызться друг другу в глотки. Может, было не очень хорошей идеей пытаться начинать отношения.
Они встречались непонятно зачем, и как они к этому пришли тоже оставалось неясным, но Иван никогда истинно не впускал Альфреда в своё мёртвое сердце. Их любовь для Альфреда была как тонкая верёвочка на динамите, как гильотина, от которой иронично проходила головная боль, ведь проблема создавалась куда хуже, чем изначальная. Наверное, Иван видел всё иначе, пытался убедить в этом «ничего не понимающего» Альфреда. Он утверждал, что происходящее между ними, как странами, не должно иметь ничего общего с тем, какие они личности, люди. Ведь они — человеческие олицетворения стран, а значит в них должны оставаться черты, свойственные роду людскому. Но Альфред иногда не видел в Иване ничего человеческого.
Маньяком тот не был. Напротив, он будто понимал всё, что делал, иначе не был бы так успешен на политической арене. Однако в отношениях Иван, судя по всему, ничего не смыслил. Альфред надеялся, что у него получится его «научить». Не приручить, но обуздать гнев, смягчить. Иван казался выброшенным на улицу котёнком, который шипел на каждого прохожего, но если попробовать приласкать, то вскоре ответит взаимностью.
В ответ нежности тем не менее Альфред почти не получал.
И вот наконец прозвучал звонок в дверь. Иван нарочито медленно побрёл по коридору, чтобы открыть. На пороге стоял Альфред в своей неизменной коричневой кожаной куртке и без шапки. Даже зимой. Очки его запотели от горячего выдыхаемого воздуха, а щёки немного покраснели. Молодой человек не привык к морозам, хотя сейчас было только начало декабря. Иван накидывал на шею шарф по привычке, а не потому, что ему было холодно.
— Совсем себя не бережёшь, — прозвучал пустой русский голос. Альфред не понял, что Иван сказал, потому что обычно они общались на английском. Скорее всего, Иван и не хотел, чтобы его поняли.
Иван тут же «сменил язык»:
— Разве тепло на улице? — акцент у Ивана был, но вопреки тому, как он говорил на конгрессах, чтобы позлить всех «англосаксов», на самом деле изъяснялся на английском он намного лучше, чем показывал. Альфреду даже немного грело душу, что только он слышал истинную речь Ивана.
Но так ли уж искреннюю?
— У меня нет с собой куртки теплее. К тому же я знал, что иду к тебе.
— Заболеешь.
Иногда Альфреду казалось, что Иван даже заботился о нём.
— Ну и пусть. Ты же знаешь, что у стран больше устойчивости к человеческим заболеваниям.
Иван усмехнулся. Вспомнил своё «детство», наполненное эпидемиями.
— Проходи. Я купил нам вина, сейчас приготовлю ужин.
На столе без скатерти стояла одинокая, но толстая свеча. Если бы Альфред был православным, он сравнил бы её с церковной. Только неясно — для кого и за здравие или за упокой. Альфред разложил столовые приборы на столе, даже попытался помочь с готовкой. В крепких руках Ивана большой нож для мяса выглядел пугающе.
Бытовые разговоры у них обычно ещё ладились, а вот если речь заходила о политике или, не приведи Господь, об их отношениях, то события развивались со стремительной неизбежностью в сторону ссоры. Альфред, на удивление, в межличностных взаимодействиях старался избегать конфликтов, но Иван… Оба мужчины были слишком нестабильны психологически, чтобы служить поддержкой друг для друга, однако зачем-то же оба продолжали пытаться сохранить эти «отношения». Альфред в последнее время как раз таким вопросом и задавался: «
А ради чего терпеть?»
Иван всегда был немногословен, но сегодня в связи с напряжённостью в душе́ Альфреда такая молчаливость не радовала.
— Ты не хотел меня видеть? — спросил он.
— Я же сам тебя пригласил.
— Да, но ты ничего не рассказываешь о своих делах. Прошло уже много времени с нашей последней встречи, неужели тебе нечем со мной поделиться?
— Решал политические вопросы, что ещё сказать. Много навалилось всего в последнее время, ладно, что хоть один вечер смог на нас оставить.
«Интересно, а кто виноват в том, что ты из мухи слона раздуваешь каждый раз?» — подумал Альфред, но вслух возразить не осмелился.
— У всех проблемы, Ваня. Думаешь, у меня в стране всё гладко?
Иван промолчал. В сущности, ему почти всегда было всё равно, кроме моментов, когда это касалось непосредственно его. Кто-то сказал бы, что мужчина просто не пропускал чужие тяготы через себя, но если уж он вступил в отношения, то к чему такая холодность с якобы близким?
— И тем не менее у меня было больше свободного времени, я мог бы приехать раньше, — продолжил Альфред. — Но ты не звал.
— То есть ты считаешь, что это я виноват в наших редких встречах теперь?
Голос Ивана оставался ровным, но Альфред знал мужчину слишком давно, чтобы не понять — это предвестник срыва.
— Ты отказывал мне, когда я предлагал увидеться.
— Ты знаешь, что у меня были проблемы.
«Которые ты сам и создал из-за своих зверских амбиций».
— Знаю, просто мы вроде как в отношениях, а я не чувствую себя любимым.
Иван молча развёл руками, одновременно и пожимая плечами, словно в непонимании, и обводя комнату ладонями, мол, «смотри, а для кого это всё?»
— Я… понимаю, тебе сложно. Мне тоже, я к этому вёл разговор. Но мы для того и встречаемся, чтобы хорошо проводить время и отдыхать вместе, разве нет?
— А как ты предлагаешь отдыхать — пойти в снегопад гулять? — насмехался Иван.
— Нет. Но ты мог забронировать нам места в ресторане, в твой обожаемый театр купить билеты, я согласен пойти даже на балет, если тебе угодно. Мы могли бы сходить на мюзикл, вариантов — не счесть.
Казалось, будто Альфред почти преклонился и унизился, лишь бы проводить времени с партнёром больше.
А, может, и не казалось.
— Ты забыл, где находишься? — едкая улыбка Ивана заставила поморщиться. Как надоел он со своей внутренней
(и внешней) гомофобией…
— В чём тогда была проблема приехать ко мне? У меня дома из-за таких мелочей не пришлось бы себя ограничивать.
Ты сам себе построил рамки, из которых не можешь вырваться.
— То-то ты, я смотрю, весь такой свободный, да внутри по швам трещишь.
Альфред и Иван всегда спорили ожесточённо, особенно на собраниях стран. И в личных отношениях этого, судя по всему, было не избежать. Так откуда же у Альфреда родилась слепая вера в то, что столь твёрдый в своих убеждениях человек станет более податливым? Молодой человек скрестил руки на груди, сдался, можно сказать, надоело ругаться из-за мелочей. Но только так и получалось. Большинство диалогов неизбежно превращалось в полные желчи разговоры, а настроение лишь ухудшалось.
Зачем же мужчины продолжали быть вместе, если по отдельности им лучше, чем вдвоём?
Иван продолжал готовить, Альфред сидел бездейственно. Не потому, что не хотел помочь, а потому, что считал: Иван должен сделать хотя бы что-то для отношений, даже если это обычное приготовление ужина. Вроде оба были странами, не полностью людьми, но и не бессмертными существами, должны неплохо понимать друг друга, но что-то, видимо, пошло в развитии не теми путями и теперь приходилось мириться с не всегда приятными особенностями характеров.
Альфред напоминал Ивану несносного мальчишку, который едва научился контролировать эмоции. Иван напоминал Альфреду ледяную гору, которая не таяла даже с приходом весны. Наверное, и то, и другое в своей степени было верным.
— Всё же нормально было, что с тобой опять случилось?
Иван поставил тарелки на стол, начал разливать вино, бутылку с которым без труда открыл, а ничего не выражавшее лицо Альфреда его даже не насторожило. Молодой человек хотел, чтобы на его душевное состояние обращали внимание, однако прямолинейность русского убивала всякую надежду на понимание им намёков.
Тяжело вздохнув, Альфред всё же заговорил, хотя язык лежал во рту мёртвым грузом, а глаза упорно смотрели куда угодно, кроме лица партнёра:
— Не со мной, Ваня.
— Вот оно как. И что же со мной не так?
— Каждый раз, когда я отказываюсь делать что-то для тебя или приезжать к тебе, ты начинаешь обвинять меня в безразличии. Но ты не замечаешь того, что сам не особо проявляешь чувства ко мне. Я не думаю, что отношения должны быть такими.
— Какими?
— Пустыми. И я становлюсь пуст из-за тебя, будто белый лист. Я только наедине с собой занимаюсь тем, что мне интересно.
— Это логично, у тебя свои увлечения, у меня — свои. А что до пустоты… Если ты всё видишь так, то действительно лучше разойтись.
Ни намёка на жалость или тоску, как будто происходило обычное расторжение соглашения. Альфред разозлился.
— Да что ты, кусок железа что ли?! Тебе хочется, чтобы я ушёл, или нет?
— Если ты примешь такое решение, я тебя держать не буду.
Альфреду вздумалось влепить Ивану пощёчину, но он сдержался.
— А
ты что думаешь по поводу расставания?
— Не хотел бы этого.
— Почему? Ты наши отношения видишь иначе?
— Я думал, что у нас всё хорошо.
«Хорошо» — Иван потешался над травмами Альфреда якобы беззлобно, а Альфред запомнил это и потом в качестве мести сделал то же самое через какое-то время. «Хорошо» — оба не могли прислушаться к желаниям друг друга, потому что они по сути являлись противоположностями и желали разного. «Хорошо» — на терпении Альфреда или сложной, непонятной молодому человеку любви Ивана держались их отношения?
Но ни один из них никогда не испытывал такой гаммы эмоций от человеческих взаимодействий. Повод ли это оставаться? Особенно, если этот спектр чувств вскоре сгорел дотла, превратившись в пустошь по крайней мере для одного из них.
— Наверное, по сравнению с тем, что происходило в твоей жизни до этого, всё, что есть сейчас — действительно хорошо, — Альфред от злости язвил, боль душевная не затухала, накопленные обиды выливались в ссорах, от которых потом у самого тошнота развивалась. На молодого человека вихрем накатывали эмоции, потом отступали, хотелось прекратить всё, обрубить на корню, но рука не поднималась. Он итак много ошибок наделал, выстроенное хрупкое равновесие потерять всё же страшно. Альфред не нуждался ни в чём, как думал он сам, но смелости не хватало сказать себе: «
Я не люблю его, я с ним, потому что так безопаснее, чем иметь его во врагах».
Это, скорее всего, действительно контракт был, рабочее соглашение по взгляду Альфреда. Но Иван, кажется, и правда любил, лишь делал это очень своеобразно, с учётом большого количества трудностей на его жизненном пути. Ведь за шутками шли извинения, желания рано или поздно исполнялись, а терпение Альфреда сменялось примирением и улыбкой.
Так что же это?
Любовь, созависимость или удобство?
