Живые здесь не лучше мёртвых.

Ноябрь.

Шёл снег. Мир плыл перед глазами, раскалываясь на тысячи осколков. Ещё одно окно продовольственного центра было выбито автоматной очередью засевших внутри боевиков. Оглушительные выстрелы разрывают барабанные перепонки. Наша группа готовится к штурму, укрываясь за расстрелянными в решето автомобилями. Команда «Пленных не брать» была понятна мне предельно чётко. — Группа, гранаты наизготовку! По моей команде… — командир отсчитал три секунды и крикнул, зажимая уши. Моя рука швырнула в окно «лимонку». Раздалась череда взрывов — и на секунду часть огневого оркестра стихла. Я и ещё несколько сотрудников ГО воспользовались этой возможностью и выбежали из укрытия, чтобы как можно скорее добраться до магазина. Кто-то поскользнулся на льду и грохнулся. Первый «счастливчик» уже дотянулся до входа, как тут же поймал очередь в грудь. Мы укрылись за стенкой. Раненный заливался воплями, мучаясь в страшной агонии, ещё живой. Его голос становится всё более хриплым и быстро стихает на фоне выстрелов. Мой товарищ Женёк сорвал с плеча автомат, сунул его в окно и отстрелял вслепую целый рожок. Следом полетела граната, раздался глухой хлопок — и мы вломились внутрь. На полу корчился полуживой боевик. Я швырнул его автомат в сторону. Физиономия Жеки приобретает садистские черты, он забивает лицо раненого ботинком насмерть, превращая содержимое черепной коробки в кисель. В этот момент мы с остальными проходим далее. В дальнем конце коридора мелькнул силуэт. Руки сами вскинули ствол, палец машинально нажал на спуск. Короткая очередь срезала человека на месте. Он упал на пол и остался лежать, убитый. И вдруг — тишина. Даже топот сапог по битому стеклу стих. Продовольственный центр был разгромлен в пух и прах, а пол был залит кровью. 8 трупов из-за банального голода. Я сплюнул горькую чёрную слюну на пол и схватил с прилавка бутылку водки. Одним ловким движением рука открутила крышку, я сделал глоток. Вспомнилась молодость в Афгане. Вот он — конец второго тысячелетия.

Как же всё это началось?

      

1999 год.

Близких у меня не было. И быть не могло. Всё моё существование сводилось к работе — тяжёлой, безжалостной. Постоянное желание заглушить свою внутреннюю боль тяжким трудом и алкоголем. Работая, мечтать о доме, дома — тосковать по работе. Я без дела шатался по комнате в обнимку с бутылкой. Не оставлял ни секунды на собственные мысли. Я верил, что так будет лучше. Иначе сознание бы меня сожрало. Порой мне хотелось завыть.

Эпидемия... Сначала были робкие сводки из-за рубежа. Потом слухи — сначала шёпотом, потом громче. Они накатывали волнами. Телевизор трещал по швам от новостей. Очень быстро поползла вверх смертность. Один из мартовских вечеров, выходной. Я был основательно пьян, а коопторг ещё работал. Я пришёл за едой. Среди голых полок лежала одна-единственная пачка гречки, моя рука потянулась к ней — и в тот же миг чья-то костлявая лапа впилась в упаковку мёртвой хваткой. Я посмотрел на него, он выглядел жутко, глазницы - словно две марианские впадины. Где-то глубоко в них хищно поблёскивали зрачки. Он тянул упаковку на себя, я на себя. Та разрывалась от этих насильственных действий, крупа понемногу начала падать на пол. Когда пачка разорвалась окончательно и зёрна попадали на грязный пол, а в руках осталась лишь упаковка, во мне что-то сорвалось. Я избил его. Ещё долго моя нога колошматила его скрюченное, костлявое тело, не в силах остановить эту вспышку слепой ненависти. Я помню кровь на сапогах. Потом били меня... Последующие часы выпали из памяти. Я очнулся в чём-то вроде вытрезвителя. Тесная камера, решётка на двери и нары, на которых в луже собственной блевотины спал какой-то чумазый доходяга. Фрагменты переваренной пищи капали на пол, источая зловоние. Мне не шибко хотелось становиться одним целым с этой субстанцией, поэтому я забился в угол, подальше от источника вони, и попытался уснуть. Безуспешно. Залётные пассажиры менялись, но куча блевоты на нарах оказалась неизменной. Из хорошего можно отметить только то, что время от времени мужик в погонах швырял в мою сторону миску с чем-то в роде органической пищи. Если страшно безвкусное варево вообще можно назвать пищей… Я проторчал в этом кошмаре, кажется, суток пять. Вышел на свободу в четверг утром, не похожий уже на самого себя. Солнечный свет резанул по глазам. Я шёл по вымершей улице домой. Проходя мимо главной площади Заставного, я увидел здание Горсовета. Когда-то его пастельно-бежевые стены величественно вздымались к небу. Теперь же здание было грязным и отвратительным. Город был маленький и за полтора часа можно было обойти его вдоль, поперёк и даже по диагонали. Но мне это не требовалось, поэтому на дорогу я потратил гораздо меньше времени. Частный сектор уже зашуршал под ногами щебёнкой, а там я быстро отыскал свой дом, номер семнадцать. Покосившаяся калитка, тропинка, крыльцо… Я подошёл к дому и отворил дверь, та с лязгом раскрылась и я шагнул внутрь. Доска под подошвой привычно скрипнула, рецепторы вкусили привычный, пропитавший стены запах - затхлости, одиночества и пыли. Вот он, дом. Даже при условии, что загребли меня на выходных, мне всё равно пришлось пропустить несколько рабочих дней. Я тогда работал в комплексной бригаде. Разговор с начальством вышел тяжёлым. Чтобы замять историю, я согласился на адские переработки.

***

Дни превращались в недели, недели сложились в месяц. Эпидемия не думала отступать, а никакого толкового карантина так и не ввели. Мы, рабочие, всё равно каждый божий день выходили на работу. Голод давал о себе знать. Я забил на больничные. Превратился в какой-то живой спиртовой раствор, в алкогольный двигатель, который заправлялся каждый вечер до состояния отключки. При такой-то концентрации в крови спирта никакому вирусу не выжить. Удивляюсь, как я сам сумел пережить такие пьянки. Время шло, а новости становились всё круче. Смертность поползла вверх, а еда ныне выдавалась в особых продовольственных центрах по талонам. Власти, конечно, пытались прививать по поводу числа жертв, но против братских могил не попрёшь. Дождь лил как из ведра. По плану у нас была обычная прокладка труб, но начальство в последний момент вверило мне с моими оставшимися коллегами экскаватор и несколько комплектов ОЗК, в которых нам было наказано работать. Рано утром мы приехали на пустырь за городом, огородили его и принялись копать огромный котлован. До последнего было секретом то, почему мы работаем в противогазах. «До последнего» — это до той минуты, пока на участок не потянулись набитые под завязку труповозки. Солдаты стали сгружать и сбрасывать в котлован чёрные, бесформенные мешки. Сотню? Больше. Мы не нуждались в объяснениях. Всё и так было ясно. Вонь просачивалась сквозь противогаз, от неё нельзя было спрятаться. Когда всё закончилось, мы закопали их. Никто тем вечером не проронил ни слова. Нас лишь заставили подписать соглашение о неразглашении. Стоя под душем, я тёр себя мочалкой до тех пор, пока не содрал кожу. Это не помогло избавиться от запаха.

***

С каждым днём дела становились ещё хуже, потихоньку пришлось затягивать поясок. На улицах стали появляться солдаты, власти ввели комендантский час. Питаться было нечем — кончились свежие овощи и мясо. Я таскал в подвал крупу и консервы, преимущественно рыбные. Это всё, что я успел урвать. Запасы быстро кончились, потому что талоны на еду не позволяли шиковать, а мне требовалась пища. Участились случаи мародёрства и насилия. Потом начались забастовки у Горсовета… Военные разгоняли их силой. Кажется, там даже кого-то убили. Я в то время работал, у меня не было времени думать, пытался не допустить того, чтобы мне приходилось задумываться о происходящем. Навязчивые мысли так и лезли в голову. Стрельба… Да, точно кого-то убили. Всех, кто оказался на линии огня. Десятки тел в чёрных мешках, выложенные на площади ровными рядами. Работы для экскаватора было придостаточно. На время я помешался на мыслях о трупах. На помощь пришла выпивка. Она расслабляла, помогала забыться в себе. Синий экран озарял лысину, я сидел напротив телевизора в красном кресле, ощупывая щетину. Она раздражала. Я пошёл в ванную комнату и взял лезвие. Навязчивые мысли прокатились по мне мурашками. Рука дрогнула и я залил майку кровью. Маты, ор, пьяный бред, потом вата… Рана была довольно глубокой, шрам точно останется. Наступило утро, пора было идти на работу. Щетину я так и не сбрил… Стояла середина апреля. Пора было готовиться к худшему — подцепила вирус уже добрая половина нашей бригады. Главный госпиталь Заставного был переполнен и не справлялся с нагрузкой. На злосчастной площади военные, при поддержке Красного Креста, разбили целый палаточный лагерь За считанные месяцы улицы вымерли окончательно. По ним полз туман, и без того чужеродные каркасы зданий теряли в нём последние очертания. Голова гудела с похмелья, мы с товарищем молча стояли на пустыре, затягиваясь кислым дымом. Я не выдержал: — Думаешь, это кончится когда нибудь? — Это? — Он указал бычком на свежевырытый котлован. — В общем… Да. — Определённо кончится! Для мертвецов, конечно. Им то уже, знаешь-ли, всё равно. Мы все там будем когда нибудь. — Он затушил бычок о подошву сапога, сплюнул и пошёл огораживать участок. Через две недели он лежал в подобной яме. Должно быть, мёртвым действительно лучше, чем живым. Накатил ужас.

***

Я проснулся посреди ночи от звона разбитого стекла. В доме кто-то был. Сорвавшись с койки, я нащупал в темноте первый попавшийся под руку предмет, им оказался молоток. Скрипучий пол выдавал и чужака, и меня. Я крался на звук, потом нажал на выключатель. Сердце ушло в пятки раньше, чем я успел что-либо понять. Предо мной предстал бледный как сама смерть, сгорбившийся и вонючий человек, на его теле были свежие порезы от стекла, он был грязным, волос на голове практически не было. Мёртвые глазницы сверлили меня насквозь. Я узнал в этом издалека похожим на человека существе того мужика из магазина. Тело остолбенело, не в силах сделать хоть что-то. Он изучал меня, его тело дышало, лёгкие хрипели. И тут из-под его кожи полезли опарыши. Сотни белых, жирных личинок. Они сыпались на пол, их тела противно извивались, расползаясь по углам. Терпение мужика кончилось. Жутко завопив, он побежал на меня. Я истошно заорал, замахнувшись молотком. Металл с характерным хрустом рассёк куски мертвенной кожи и раскроил череп, кровь забрызгала молоток, моё лицо и бетонные стены. Тело грохнулось навзничь. Я отпрянул и провалился на стоявший позади стул. Кровь, растекаясь лужей, подползла к ноге, пощекотав холодком большой палец. Я поджал ноги. Откинув в сторону всё ещё державший в руках молоток, я с ужасом вцепился в голову. Кажется, крики слышал весь район. Это всё было похоже на дешёвый ужастик. Черви, труп, кровь, молоток… В дверь постучали. Я лихорадочно смыл с себя кровь, подбежал к двери и приоткрыл её, заслонив коридор своим полуголым телом. За дверью оказался сосед. — Ты чего орёшь, а? Случилось что? Опять кошмары эти твои?! — Всё... Всё нормально, Ефимыч… Плохой сон. Я просто… Извиняй, если разбудил, хорошо? Всё в порядке. — Я второпях закрыл дверь и вернулся в гостиную. Мне не было сейчас особого проку трепаться с соседом про мои ночные кошмары, а тем более пускать его в дом… Тело никуда не делось. А куда оно, чёрт побери, могло деться?! Это же мертвяк грёбаный! Его тело было покрыто волдырями, прикасаться к нему было мерзко. От него веяло могильным холодом, будто жизни в нём и не было никогда. Мне было плевать. Я взял рабочие перчатки, натянул респиратор и принялся за дело. Лопата… Я много копал. Да, позвонить в милицию было бы отличным вариантом. Так и представляю: «Это милиция? Здравствуйте! В мой дом вломился грабитель, я ему пробил насмерть башку молотком! А за месяц до этого я избил его в коопторге за упаковку гречневой каши!»… Великолепный план, который я тут же отбросил. Это тело выглядит так, словно уже на половину разложилось. Нормально находиться в одном помещении с ним было тяжело даже в респираторе. Я прикопал его на заднем дворе, где когда-то рассчитывал вырыть место под пруд. Не судьба. Молоток оказался там же. Черви уже успели расползтись по комнатам и в ту ночь я уже не мог уснуть. Свидание с бессонницей было проведено в дальнем углу веранды с бутылкой спиртного в руках. Кисти дрожали, сердце колотилось. Людей я убивал и раньше. Но к убийству не привыкнешь. Особенно лицом к лицу. Разве я видел, во что превращались тела от брошенной мной гранаты? Нет. Я жрал песок, трусливо вжавшись в землю в надежде не быть задетым осколками. А что до мертвеца... Клянусь всем, что осталось во мне ещё человеческого — в его глазах не было ни капли жизни. Они были стеклянно-мёртвыми. Никто меня в этом не переубедит. Но он шёл на меня. Он хотел причинить мне боль! Может, это была месть? Я ведь его избил, а он меня выследил. Но насколько гуманно поступил я? Действительно ли нужно было вскрывать ему башку молотком? Я был напуган, я пил. Пил до тех пор, пока руки не опустились, а сердце не успокоилось. Глоток за глотком. Потом, уже под утро, я отключился. Ушёл во временное забвение, чтобы вновь вернуться через несколько часов, разочаровавшись в том, что проснулся. Я видел чудесный сон.