Отпечаток помады

Мэл знала, что так будет. Она это чувствовала где-то на краю сознания. Она всегда замечала то, что не замечал никто, из-за чего её много раз в шутку называли ведьмой, а за глаза звали всевидящей стервой. Ей было плевать на все эти разговоры невежд – да что они вообще о ней знают? В конце концов, умение читать людей играло ей на руку почти всегда. Она добилась многого, просто-напросто видя мелкие детали, незаметные жесты, скованность или, наоборот, распущенность собеседника, различая каждую смену тона чужого голоса и мгновенные взгляды. И она научилась пользоваться этим своим даром. Взрастила его внутри себя, а после лелеяла со всей нежностью, что не была ей присуща обычно. К сожалею, «почти всегда» – это ещё не «всегда». Это она тоже понимала, пусть и с горечью и необъятной обидой на саму себя. Было бы ей лучше жить в неведении? Прожить жизнь полной дуры, что размахивала бы кулаками на каждое неугодное и абсолютно прямое слово, ведь даже намеки понимать она не умела бы? Нет, конечно, нет. В ней просто говорил тот же обиженный ребенок, которого мать позвала на ужин, но сделала это так, что шестнадцатилетняя девочка сразу же поняла: это станет их последний вечер вместе, перед тем как её отошлют. Что тогда, что сейчас. Всё едино. И обида одна, и эта чрезмерная, губящая в итоге внимательность. Она стоит возле Академии. Величественное здание возвышается над ней, заставляет чувствовать себя совсем маленькой. Хочется сжаться в жалкий клубок, спрятаться от несуществующих взглядов, от злых языков, которых сейчас и нет. Хотелось бы укрыться в крепости; но не в большой, как здание позади неё, а в такой же маленькой. Чтобы оно давило на её, обвивало. Сжимало грудную клетку, сдавливало спину. Хочется тепла. Хочется согреться. Хочется почувствовать чуткие, но крепкие объятия отца, которого Мэл никогда не видела. Да что уж там – не видела! Амбесса Медарда никогда даже не заводила разговор об этом человеке. Будто и не было его никогда, а два ребенка случайно прибились к ней в разгаре какой-нибудь битвы, которых было так много на счету королевы Ноксуса, что и не счесть. А от неё Мэл никогда не просила мягкости, никогда не просила об объятиях, утешении. Просыпаясь от жутких кошмаров, Мэл утирала слёзы и молилась, чтобы больше не испытывать такого ужаса, как в этот момент. Возможно, дело было в том, что она не молилась конкретному богу, а просто надеялась, что вселенная услышит её мысли и всё исправит. Возможно, она просто молилась как-то неправильно. Потому что через неделю или через месяц, а иногда и на следующую ночь, с кровати её поднимало нечто ещё более жуткое и пугающее, чем было до этого. Когда-то давно, поднимаясь с мокрой от пота кровати, Мэл часами стояла без сна у распахнутого окна с закрытыми глазами, вбирая в себя ночную прохладу. А все её мысли были об отце. Она думала о том, как бы хотела оказаться с ним, посмотреть на него. Дать себя утешить. Рассказать то, чего нельзя было доверить матери и чем не хотелось обременять брата. Понять, чем же он был таким особенным, что Амбесса Медарда понесла от него детей. Неужто просто красив? Неужто просто обаятелен? И тогда, заплаканная и напуганная кошмаром, девочка пообещала, что больше не будет думать о нём. Ведь это так глупо: тратить время на того, кого ей не довелось знать. Больше разочарований будет, если отдавать себя призраку, которого ты сама себе выдумала. И ведь с тех самых пор Мэл больше и не задумывалась об отце ¬– ей стало так же всё равно, как и её матери или её брату (который, конечно же, делал равнодушный вид, дабы подражать сестре). А сейчас Мэл снова ощутила это наваждение. На глаза выступили слёзы. В горле встал ком, который она не могла ни проглотить, ни выплюнуть. Её губы скривились в некрасивую линию. Сколько она вообще стоит тут, под Академией? Двадцать минут? Час? А ведь даже десяти минут будет слишком много. Ноги кажутся деревянными. Мэл делает вид, будто не замечает этого, и идет прочь. Так далеко, как выйдет. На ней одно из повседневных, но элегантных платьев и легкая накидка. Ветер, что дует прямо в лицо, забирается под одежду, будто насмехаясь над Мэл. Она жмурит глаза от этих холодных порывов, из-за чего несколько слезинок вырываются из-под ресниц. Наверное, черная подводка немного размажется. Или уже размазалась. Мэл сама не разбирает, куда идет. Она даже не различает улиц, по которым бредет быстрым шагом. Ей так холодно. Накидка не спасает ни разу – Мэл уже жалеет, что вообще когда-то приобрела эту бессмысленную вещь. На улице уже давно стемнело. Фонари слабо освещают путь. Она бредет до тех пор, пока вдруг не натыкается взглядом на мост. Она прошла весь Пилтовер. От Академии и до моста. А дальше – Заун. Она выглядит так, будто её можно обворовать, а после убить. На её руках золотом блестят браслеты. Также как и серёжки у неё в ушах. Это тебе не Пилтовер. Захотят ограбить – ограбят. Она не похожа на ноксианскую варварку. Не похожа на ту, кто умеет биться. Похожа на столичную фифу в длинной юбке и с чопорным взглядом на мир. Похожа на маленькую и расстроенную девочку, что ищет покой в воображаемом отце. Простояв у моста несколько минут, она всё-таки идет дальше. Пусть только попробуют её ограбить. Её обида с легкостью может превратиться в гнев. Она не столичная фифа, сколько бы неудобных белых длинных юбок она не перемерила. А если её убьют – выстрелят издалека куда-нибудь в спину, как последние трусы, – то уже утром новость о гибели советницы Медарды разлетятся по всему Пилтоверу и Подземному городу с наградой за поимку злоумышленников достаточно высокой, дабы те, кто «что-то» видел, без зазрения совести сдали своих. Она не планирует заходить глубоко в Заун. Она не ищет лишних приключений. Извилистые, узкие улочки ведут её вниз. Подземный город зовется так неспроста. Воздух тут тяжелый. Такого ветра, как в Пилтовере, здесь нет. И такой свежести тоже. Она проходит мимо уже закрытых лавок со всяким барахлом. Здесь, ближе к мосту, ещё прилично. Пустые витрины гласят о скором завозе овощей и фруктов. Какой-то маленький магазинчик ещё (или уже?) открыт, и оттуда льется запах пряностей и благовоний. Слабый свет лампы освещает магазинчик изнутри – Мэл пялится в окно. Старая женщина, склонившись над миской, что была полна каких-то трав, без устали растирала их в нечто, что вскоре станет бальзамом, отваром или же просто специфическими по вкусу специями. Мэл заходит в ближайший бар. Он ещё не выглядит настолько дрянным, насколько обычно описываются местные заведения. А ведь о Зауне ходят легенды! О здешней грязи и бандитизме чего только не говорят. Вечно эти спокойные жители Равнины Файнера романтизируют заунитский беспредел. При входе в бар первое, что бросается в глаза – туристы. Те юноши и девушки, приехавшие в Пилтовер ради образования и лучшей жизни, бегали в убогие уголки Зауна просто ради забавы. Если они уже смогли обустроиться в Пилтовере, значит, шли в Подземный город только из-за нездорового интереса. А ведь люди эти совсем молодые. Мэл даже может усомниться в легальности распития алкоголя этим компанией – да и они поглядывают на Мэл с легким недоверием, будто опасаясь, что это старшая сестра или тётка одного из них и им нужно бежать отсюда до того, как о их веселье узнают их родители или же миротворцы. Место даже приятное, если закрыть глаза на глотающих пиво и ягу подростков. И если закрыть уши: пьяные дети имели привычку шуметь. А пьяные богатенькие дети имели привычку быть заносчивыми и думать, что им всё сойдет с рук. Одного из таких детишек вышвыривают из бара ещё до того, как Мэл садится за стойку. — Виски. Двойной. Бармен молчаливо кивает, берет стакан в руки, наклоняется за льдом. − Безо льда, пожалуйста, – поправляет она. Бармен ничего не отвечает во второй раз. Хватает стеклянную бутылку, заполняет стакан до середины и ставит перед Мэл. Она берет стакан, смотрит на его дно, покачивает янтарную жидкость. Греет алкоголь, что делать, конечно же, нельзя – это ей любой пилтоверец скажет. А она пьет, как ноксианский варвар. Пьет тепловатый двойной виски. А бармен смотрит на неё цепким взглядом. Прямо-таки следит. Мэл поднимает на него взгляд, вскидывает бровь. − Увидел что-то интересное? – едва ли не шипит она. Бармен – мужчина высокий, лысый. На его лице много татуировок, от вида которых становится больно. Он хмыкает. − Это ль вы что ль, а? Медарда та, да? Мэл опрокидывает в себя виски. Морщится от огненного вкуса. Виски здесь разводят не водой, а водкой. А то и самогоном вовсе. Она достает несколько монет и кидает на стойку, дабы не считать. − А похожа? – мычит она. Крепкий виски тут же ударяет в голову. В заведении и так душно, а теперь под воздействием алкоголя Мэл и вовсе кажется, словно дышать тут невозможно, да и ещё эта дурацкая синтетическая накидка неприятно давит на плечи, жмет в горло. Она встает с барного стула. Бармен подбирает монеты со стойки, прячет их в своем кармане. − Терь я должен сказать, что нет? Мэл уходит. Дверь за ней захлопывается. Она делает несколько шагов в сторону, заходит за угол бара. Маленький переулок между двумя маленькими зданиями. Несколько метров – и наткнешься на тупик из стены. Она прислоняется к ней спиной. Стена грязная, кое-где можно заметить и пятна от рвоты, и приклеенные жвачки. Мэл всё равно. И всё равно на то, что её когда-то красивая, но абсолютно ненавистная накидка будет безбожно запачкана. Безбожно… какая ирония. Мэл не знала богов и поэтому просила помощи у вселенной, но ничего не случилось. Она всегда была одна. Даже когда они были неразлучны с братом. Это всегда она была с ним. Но никогда не он. Она была одна. И сейчас ничего не изменилось, даже когда ей казалось, что это так. Закрывая глаза на взгляды, жесты и тон голоса Джейса, Мэл обманывала себя так, как никогда до этого. А ведь она любила. Любила так, как её любить не научили. Так, что была готова отдать что-то просто так, за саму идею этой самой любви, а не за то, что она может получить взамен. Она любила Джейса так, как не смогла бы полюбить кого-то иного. Оказывается, это была брешь. Потому что Мэл чувствовала, с каким упоением он рассказывал ей о своей работе. Его глаза горели искрами, он смеялся над чем-то, но не объяснял, над чем. Когда его не было рядом, Мэл точно знала, что он в лаборатории. Так не говорят о работе. Так к ней не стремятся, какой бы любимой она ни была. Мэл опускается на корточки. Длинная юбка её светлого платья немного задирается, но она не распрямляет складки. В ней нет брезгливости, когда она прижимается затылком всё к той же оплеванной стене. В переулке достаточно темно и узко, чтобы Мэл могла представить, что её сейчас обнимает отец. Она зажмуривает глаза почти до боли. Получается, глупые мечтания о отце не исчезли – они заменились образом Джейса, который был таким же выдуманным. В груди неприятно печёт. Горит. Она судорожно всхлипывает – слёзы опять текут по щекам. Подводке и карандашу для глаз теперь уж точно пришёл конец. Ноксианские обычаи мужчин не терпят. Любая женщина, какой бы она ни была, всегда считалась в иерархии выше любого мужчины. Амбесса Медарда никогда бы не посмела проронить слёз из-за мужчины. А Мэл слаба. Слабее, чем думала её мать. Потому что в иерархии Джейса Талиса она проиграла. Зайдя в лабораторию необъятной Академии, Мэл впервые наведалась в обитель Джейса и того, другого учёного без предупреждения. Двери открылись бесшумно, не издав ни единого скрипа. Мэл увидела только спину Джейса. Рядом прозвучали шаги. Мэл открыла глаза в тот самый момент, когда сбоку от неё щелкнула зажигалка. Мэл подняла голову и встретилась взглядом с неизвестной женщиной. Женщина прижимается плечом к стене, смотрит на Мэл заинтересованным, но сочувствующим взглядом. На женщине одежды немного, а та, что есть, – обтягивающая, сжимающая её формы. Мэл становится некомфортно лишь от её внешности. − Как ты, подруга? – женщина выдыхает едкий сигаретный дым ей прямо в лицо. Голос у неё грубый, прокуренный. Хриплый настолько, что может показаться, что женщина простужена. Мэл качает головой. Она и сама не знает ответ. Мэл увидела только того, другого учёного. Джейс сжимал его в объятиях, пока тот очерчивал руками сильные мышцы чужих плеч. Женщина протягивает Мэл свою сигарету. И Мэл почему-то принимает её. Делает маленькую затяжку и тут же кашляет. Дым проникает ей в самые легкие, дерёт горло. Женщина усмехается. Мэл делает вторую затяжку, уже более спокойно. − Да все они одинаковые, − женщина забирает у Мэл свою сигарету, докуривает её. А после сразу же запаливает вторую. Женщина не уточняет. Но Мэл чувствует себя так, будто она точно знает всё, что сейчас происходит у неё на уме. Будто она увидела это в ней – по глазам, по белому платью и отчаянию, что завело её в Заун. По слезам. По сигарете, которую она приняла, хотя и не просила до этого. Женщина снова даёт ей сигарету. На фильтре остается отпечаток её помады, и Мэл может почувствовать сладковатый привкус блеска для губ. Виктор тоже её заметил. Окинул самодовольным взглядом и ничего не сказал. Не оттолкнул Джейса, не отстранился от него. Лишь растянул губы в победной усмешке. И вот Мэл сидит здесь. Грязный переулок, оплеванная бетонная стена позади, дрянное послевкусие от виски, горькая сигарета, химозная помада и парфюм незнакомки. Она не может выкинуть из головы чужую усмешку. Эта картина стоит перед глазами невероятно ярко. Когда Мэл глубоко затягивается в который раз, её стойкая дорогая помада смешивается на фильтре с чужой, дешёвой. А все её мысли занимают слова матери, что прозвучали из уст проститутки.