Once more to see you

Посиделки у камина в гостинной по вечерам стали негласной традицией. Впервые это произошло после победы в Варасте. Потом вдруг повторилось. Потом повторилось ещё раз, и ещё. Ричард рассказывал надорские мифы, пел традиционные песни своего края под аккомпанемент лютни. Рокэ тоже не отставал: Пел под гитару песни и на кэннали и на талиге, травил байки про морских чудовищ, услышанные ещё в Алвасете, пересказывал какие-то сплетни, подслушанные при дворе. Иногда забывался и даже начинал рассказывать что-то про семью и детство. Всегда вовремя обрывал себя, конечно, не доходя до каких-то щепетильных моментов. Не хватало ещё дать слабину и разрыдаться перед монсеньором, словно девчонка. Хотя что-то внутри подсказывало, что Ричард не осудил бы. Атмосфера во время этих посиделок была какая-то интимная, даже романтическая. Приглушённые голоса, проникновенные песни, вино в бокалах, лёгкое потрескивание дров в камине — всё это как-то настраивало на романтический лад. Рокэ не раз представлял, как такие вечера закончатся в постели. А можно и не в постели. В целом, можно прямо тут, на шкурах перед камином. Но как-то пока не складывалось. Этим вечером Рокэ, почти неожиданно для самого себя, затянул старинную песню на кэнналийском. Никогда раньше не пел её при Ричарде, а тут вдруг потянуло. Лирический герой страдал из-за неразделённой любви и упрашивал объект симпатии обратить на себя внимания. Какой примитив! Зато чувство, понятное во все времена. Ричард говорил как-то, что немного понимает по-кэнналийски. Интересно, насколько? Рокэ даже не знал, хотелось ли ему, чтобы монсеньор уловил смысл песни. С одной стороны, наверное, да. С другой, Ричард может тут же его остановить, как бывало всегда, когда Рокэ пытался намекнуть, что между ними могло бы быть нечто большее. Рокэ бросил томный взгляд на Ричарда. Так хотелось, чтобы он смотрел с обожанием и желанием. Но то, что он увидел в глазах эра чуть не вышибло ему воздух из груди. Взгляд Ричарда был полным нежности и какой-то бездонной печали. Рокэ даже показалось, что в глазах монсеньора блестят слёзы. Рокэ был готов поклясться: так оруженосцев не смотрят. Так не должны смотреть даже на самых близких друзей, с которыми прошли огонь, воду и жесточайшие сражения. Вдруг лицо Ричарда посерьёзнело, и тот резко отвёл взгляд. Рокэ даже не заметил, как сбился и перестал петь. В комнате повисла густая, напряжённая тишина. Лишь дрова в камине слегка потрескивали. Наверное, стоило бы продолжить песню, сделав вид, что ничего не было, но пальцы не слушались, а слова застряли где-то в горле. Рокэ, наверное, не смог бы описать свои ощущения, даже если бы был самим Дидерихом. Внутри всё сжалось от осознания: Надорский Вепрь влюблён в него. Рокэ ничего не придумал, не выдал желаемое за действительное. Но зачем же смотреть так печально, если Рокэ готов? Даже неважно, на что конкретно, просто готов. Да он сам ведь уже раз сто намекал, чуть ли не прямо говорил! “Почему, почему ты так не хочешь быть счастлив?! — хотелось закричать Рокэ — Неужто кто-то разбил тебе сердце и ты боишься подпустить кого-то к себе?! Кто? Гадюка-королева? Или этот, Джастин Придд?” Или Ричард боится слухов? Но он ведь получше Рокэ должен знать, что слухи так или иначе пойдут про любого человека, хоть сколько-нибудь известного в свете? Особенно, если этот человек держится почти что особняком, как монсеньор. Наверняка кто-нибудь и про то, что герцог Окделл спит со своим оруженосцем насочинял. И что теперь? Разве Ричарду не плевать? — Думаю, мне надо поработать, — проговорил наконец Ричард до ужаса спокойным и безразличным голосом, — доброй ночи. Сейчас Рокэ должен встать и отправится в свою комнату. Но тело не слушалось. Нет, оно просто не хотело вставать. — Зачем вы так? — Рокэ стало тошно от того, насколько жалобно звучит его собственный голос. Ричард замер над кучей бумаг, лежащих на его столе. Некоторое время он молчал, но потом тяжело вздохнул и произнёс: — Прости, Росио, я не могу. Так нельзя, и ты это прекрасно знаешь. Ричард словно ударил его головой об стену этим “Росио”. Рокэ ужасно грела эта форма его имени, произнесённая губами монсеньора. А сейчас он использовал её, говоря такие ужасные слова. “Да вы можете хотя бы раз нормально объяснить, почему нельзя?!” — чуть не крикнул Рокэ. Кровь стучала в ушах, горло саднило от подступающих слёз. К счастью, Рокэ удалось сдержать вырывающийся наружу крик — гордость вовремя взяла верх. Он не какая-то истеричка. Если монсеньор не хочет — не надо. Рокэ не собирается его упрашивать. Он медленно (хотелось бы, чтобы тут было ещё и “гордо”, но это было не так) поднялся, так же медленно направился к двери. — Прости, — ещё раз произнёс Ричард бесцветным голосом. Это стало последней каплей. Рокэ молнией вылетел из кабинета монсеньора, хорошенько хлопнув дверью. Горячие слёзы брызнули из глаз.