Где твои крылья, Ангел?

      Малек просыпается посреди ночи от шороха на второй половине кровати. Нехотя разлепляет глаза, поворачивается к источнику звука и натыкается взглядом на чужую спину, словно высеченную из мрамора. Под алебастровой кожей, подчеркнутые лунным светом, проступали ребра; мышцы плеч были неприятно напряжены. В районе лопаток ещё оставались красноватые следы от его, Малека, ногтей — пусть и коротко подстриженные, им удалось расцарапать нежную спину. Чуть выше, на шее, можно было разглядеть бледнеющий засос. Картина, по скромному мнению Синнера достойная кисти лучших живописцев, которых только носила эта земля. Зрелище портили лишь уродливые, рваные шрамы, расположившиеся с обеих сторон позвоночника. ***       «Архангел Михаил, глава святого воинства ангельского, отныне и навеки ты нарекаешься падшим. Наказание твоё — вечность скитаться по земле, никогда не взлетая в небеса и никогда не спускаясь в геену огненную, ибо на то воля Его, кого предал ты и от кого отрёкся.»       За хладно-торжественными словами следует треск мышц и сухожилий, который сразу теряется за пронзительным криком. Отсечь крылья единым взмахом меча было бы слишком просто, слишком милосердно для их Бога. Вместо этого их обрубали неаккуратными взмахами секиры, медленно отрывая от их хозяина, омытого собственной кровью и слезами. Сидящий на коленях, с судорожно сгорбленной спиной, обнаженный по пояс Архангел не мог вспомнить ни единой молитвы — они все спрятались за мутной пеленой, которая, рождаясь в районе лопаток, расползалась по всему телу и застилала разум. Пальцы на босых ногах непроизвольно поджимались сильнее с каждым влажным звуком разрубаемой плоти, тошнотворный запах забился в ноздри, совершенно мешая дышать. Ногти впились в плечи, тоже стремительно окрашиваясь в алый — кровь тонкими струйками потекла до локтей, но быстро смазалась крупными каплями, брызнувшими из спины.       Впервые за ужасно долгие годы Малек не смог сдержать слёз. Жестокость не была ему чужда, отнюдь, но он и представить не мог, какой совершенно бездушной кровожадностью наполнен последний суд над ангелами, совершившими грехопадение. Сквозь завесу слёз представшее перед ним зрелище виделось одним ярко-красным пятном на фоне белоснежных сводов и проникающего в самую душу кристально чистого света.       Какое счастье, что Малек оной не обладал, как и, по всей видимости, присутствующие.       Он не был здесь ни приглашенным гостем, ни вызванным свидетелем, наоборот, он явился сюда тайно и скрывался в немногочисленных тенях этого ужасно светлого помещения, в котором расставленные по периметру колонны терялись высоко в облаках. Пока смерть существует и существует везде, Синнеру (точнее, Аваддону) остаются открытыми двери даже на небеса, на ангельский суд.       И он смотрит, не в силах ни защитить, ни облегчить пытку. Микаэль знал, на что шёл и его последний полёт в отчий дом был наполнен твердой решимостью, которую выдавал ледяной блеск в глазах. Сейчас Малек понимает, почему тот вызвал смутную тревогу в его черством сердце — с таким взглядом обычно идут на верную смерть.       Он позволил себе выглянуть из тени лишь когда, казалось бы, больше крови из Архангела вытечь не сможет, а от былых криков остались лишь хриплые всхлипы и шипение. Никто не посмел его остановить или помешать, когда Малек сначала провел ладонью по липкому от крови плечу, ощутив под пальцами крупную дрожь, а после аккуратно поднял искалеченного Архангела на руки. Тот машинально уткнулся Синнеру в изгиб шеи, пропитывая ткань рубашки своими слезами.       В гробовой тишине были слышны только уверенные шаги Малека Синнера, забирающего на землю своего падшего ангела. ***       Стараясь не шуметь, дабы не отвлекать любовника от созерцания сада, на который открывался вид из панорамных окон спальни директора "Астреи", Малек соскальзывает с кровати и, обойдя её, подкрадывается к нему. Чуть дрогнувшие плечи дали понять, что незамеченным он не остался, но дальнейшее выжидающее бездействие послужило немым разрешением подойти ближе.       Синнер так и поступает: встав аккурат за спиной Микаэля, он бережно убирает его волосы со спины, положив золотую копну на чужое плечо и медленно, почти невесомо проводя кончиком орлиного носа по обнажившейся шее, ластится подобно домашнему коту, выражая пусть и редкую, но совершенно искреннюю нежность, которую питает к своему хозяину. Шумно втягивает воздух, смакуя чужой запах, состоящий из мятных ноток и холодного пота, в котором тот проснулся. Кончиками пальцев он касается грубых рубцов на чуть влажной, а оттого и прохладной спине и ловит подушечками едва ощутимую дрожь. Кладет ладонь увереннее, проминает окаменевшие мышцы, стремясь её унять, пока вторая рука, медленно огладив чуть выпирающую тазовую кость, ложится на живот, обводя пальцем пупок и притягивая ближе к себе уже двумя руками, сцепленными в замок чуть ниже талии.       Микаэль в ответ на ленивые объятия только рвано вздыхает, но отстраняться не спешит, наоборот: директор льнёт к чужой обнаженной груди, обмякая в крепких и невыносимо трепетных руках. Ему кажется даже забавным то, что этим исключительно человеческим жестом его одаривает  парадоксально очеловечившиеся за недолгую жизнь на земле существо. И парадоксально тёплое для того, за кем вечно следует фантомная армия мертвецов, аки послушные псы.       Вечно плетущий свои непостижимые интриги, ведущий никому не понятную игру, с легкостью обводящий вокруг пальца и людей, и бессмертных, Малек Синнер сейчас совершенно бесхитростно поднял голову и потянулся к лицу Микаэля, легко, почти по-детски клюя его в щеку, слепо ища его губы. Микаэль, чьи последние силы забрал преследующий его кошмар-воспоминание, тихо хмыкает и поворачивает голову, встречаясь с губами Малека своими.       Теперь, когда лишь луна выступает их немым свидетелем, им более никто не помешает.