Весна, 1945 год

Зима, 1944 год. Холода гнали немцев за шиворот — оставшийся взвод на границе, под руководством Третьего Рейха, отступал через лес: считай, бежал, от преследовавших его русских, горячая брань которых, сильно разбавляла морозные порывы ветра и колыхания чёрных мёртвых сосен, прячущихся в белые шубы, от страха рождённого пеплом и войной. Акт самопожертвования не оценил никто, сам он, подволакивая ногу, скуля подбитым псом себе под нос, уже жалел о своём решении: он хотел бы сконцентрироваться на чём-то более реальном, но тупая боль, уходящая с бока на всё тело, отдаляла его разум, поэтому сложно сказать о чём немец вообще не жалел. Оставалось спорить, о чём жалел больше. О том, что геройски избавил себя, подобно балласту, давая призрачный шанс группе испуганных и перекошенных от усталости в усмерть юношей вернуться домой целыми и невредимыми, но эгоистично при этом оставляя их в безмятежном неведении о том, за что же и почему же им пришлось пройти через всё это, — упереться и протащить весь немецкий фронт, тараня всё на своём пути ради запаха победы и величия, который растворяется где-то здесь, рядом с Рейхом, расщепляются на мельчайшие атомы от ледяного ужаса одиночества, тяжёлой хвои и щиплющего морозного воздуха: запах оказывается удушающим смрадом, примесью плазмы и железа; Или же о том, что он вообще развязал эту войну с Советским Союзом. Мужчину, промёрзшего и промокшего насквозь, армейские утеплённые (а от того и ещё больше громоздкие) штаны, чуть ниже колен и до самых ботинок, залитые кровью и пропитанные снегом, продолжали тянуть вниз. Тяжело прижимали мужчину к земле, чёрствой и абсолютно беспощадной к иностранному захватчику. Метель выла громче него; его утомлённых стонов и его изнурительных мыслей. Кровавая тропа, символично плетущаяся за ним обременяющим крестом, гнусно напоминая о грехах и пепле в рвущихся волосах, заканчивалась здесь: когда обледеневшее тело упало у ели, на мелкой редкой поляне. Чёрные ресницы покрывались бело-голубым инеем, скрывали свой натуральный цвет. Они дрожали, но уже не от холода, а от дикого ветра. Лес смотрел на него равнодушно: хмурые ели, присыпанные снегом, выстраивались стеной. И в этой безмолвной стражe не было ни жалости, ни вражды. Они не защищали его, снег не заметал маршрут, но и в бешеной вьюге не привлекал глаз и нюх волков. С синих губ сходило тепло, но не тонкая струя пара. В такую бурю её просто на просто нельзя было разглядеть. Взгляд немца пустел и вслед за разумом, ясным, но промёрзшим, куда-то улетал. Только окоченевшие руки цеплялись за этот мир, за хрупкое человеческое тело, сейчас же более напоминающую марионетку с оторванными нитями, прикрывая морозный участок кожи, предплечье, слабо виднеющееся из-за оборванной шинели, — видимо, ткань где-то зацепилась за кривую мёртвую ветку. И тем не менее глаза немца не закрываются. Он всё ещё жив, тело всё ещё напряжено; Пожалуй, это единственное, что он сейчас чувствует. Помимо режущих слух томных шагов массивных зимних сапог, всё это время преследующих его с востока. Их не перепутаешь ни с чем, и даже зимний гул ночи не способен заглушить тяжёлое дыхание под шарфом, громко рубящим в бурю. Размытая массивная фигура подходит всё ближе и ближе, но офицерский взгляд чётче не становится. О себе напоминает разве что боль в боку, но перед болью в душе фигуры перед ним — это всего лишь фальшь, как будто немец собирается бросить снег в глаза мужчины и попытаться удрать. Ушанка и шарф сами рисуют очертания для русского, несущего немцу то ближайшую погибель, то ровный укор. Губы не размыкаются, но ветер всё равно поднимает недовольное бурчание Рейха вверх. — Ist das das Ende? СССР хлопает глазами и усмехается. Пытается по-доброму, но издёвка всё же так и рвётся наружу, согревая сердце русского, ещё не осознавшего горячо желанной победы, а может не желающий ею хвастаться. Сочувственно, и даже немного пристыживая, мертвеца солдата вермахта, — Ну, не знаю. Хах. Конец это иль нет. Эт-о смотря с какой стороны смотреть: с твоей аль моей. Выругивается моментально, — Scheiße. СССР же в ответ только молчит. Пялится, оценивает. Кровь на виске врага успела застыть и чёрной коркой выделялась на бледной коже, тёмно-алая лужа, очертившая силуэт солдата, только сильнее омрачала эту ночную картину. Рейх чувствует, как его ноги сами поджимаются, но инстинктивно, не от страха. Ещё живой, но не здесь. Тело ныть перестаёт, и кажется, что им даже можно пошевелить. Но не нужно. Никому не нужно. В голову рвётся только один простой вопрос. Честный, непритворный. — Ну ты как? Минута затягивается вечностью. Разогреть голосовые связки для такого грубого языка, пускай и говоришь на нём всю жизнь, оказывается непростой задачей. — Es tut mir weh. — А кому не больно? — ...und ich habe Angst. На лице русского проходит тень отвращения. Челюсть крепко сжимается, наконец-то метель ударяет по шубе русского солдата, напоминания о боли и цели, ведь несмотря ни на всё, они, наравне с бывшим товарищем, всё ещё на поле боя. Только такого подлого удара Союз явно не ожидает: забирается под самое сердце, душит. — А женщинам и детям не страшно? Тем, что горбатятся на заводах, собственноручно выкладывают железные дороги, топят и кормят всю страну, теша к груди прижимая? А женщинам и детям, изнасилованным, убитым и униженным, не страшно от твоего зверья? Юношам и мальчикам, ещё из под маминой юбки не вылезших, мир не увидевших, винтовку в руки брать и убивать, казалось бы, таких же людей, а по сути — тварей безмозглых, кровожадных убийц и насильников, не страшно? Ты самая, что есть, настоящая падаль, Рейх. — ... Тишина поражает их двоих вновь. Но теперь они к ней привыкают — и никто не противится. Метель будто срывает с них двоих кожу, оголяя под ней вселенскую усталость. Одно из немногого человеческого, что есть. — ...Mir ist so kalt. Русский вздыхает, качает головой. Веки немца дёргаются, а сам он сжимается, будто если на секунду расслабится — сам растает, подобно снегу. Им не найти общего языка, раз они даже говорят на разных. И пускай каждый понимает друг друга словесно, на уровне разума им никогда друг с другом не соприкоснуться. Не прочувствовать ноши, не пронести бремя. — Ничего-о. Скоро весна настанет. И будет тебе тепло. И спокойно. А пока во-от так. И единственное ощутимое, что остаётся между ними, это тёплое пальто и шарф русского, медленно тянущийся вниз с обгоревшей от дубака шеи, окутывая германскую тушу, что наконец осмелилась брыкаться, уже по животному, не мысля в вот-вот бы настигнувшей тело агонии, если не одежда Союза, иронично заявляющего каждый раз ближе к концу года, что нет, не готовы немцы к русской зиме — и всё тут. И в начале войны так было, и в конце так есть. Шершавый воротник накрыл щёку, и вместе с ним будто пришла долгожданная тишина: ни в черепной промёрзлой головке, а снаружи, тут, на улице. Тепло медленно поползло по телу, от груди к рукам, от спины к обмёрзшим ногам, даже кровь словно приобрела более живой оттенок. Рейх впервые за долгое время смог вдохнуть глубже без боли. Плотная ткань пахла гарью, сыростью и табаком, но в тот миг этот запах показался ему уроднённым. Впервые за долгие часы судорог в битве за выживание, тело перестало быть чужим, ледяным, и снова стало его собственным, не трясущимся последним осиновым листом в этом лесу. Наконец-то расслабившись, в голове Рейха возникла первая и последняя устойчивая мысль о том, как же сильно он устал. Неловкие слова благодарности крутились на языке и держать их внутри уже не было смысла: пылкие и жаркие, они надеялись хоть как-то поддержать русского в ответ, но его и след простыл, оставляя за собой только смутное видение и тяжесть в не закрывающихся веках ещё с их встречи на снежной поляне. Поэтому, так и ничего не ответив, Рейх умиротворённо закрывает глаза и погружается в бестревожный сон. Тело отмерзает полностью спустя долю минуты, — кажется, метель уже кончилась и наступила весна: тусклый свет не бьёт по глазам, просто расплывается, отзываясь теплом сначала в груди, а потом и во всём теле. Странно, но изморозь зимнего утра и пронизывающий холодом воздух не ощущается совсем, но и немец будто не дышит. Он резко, но кратко дёргает рукой. Согнутые пальцы задевают и отталкивают дуло пистолета, скользящего от головы по окровавленному полу бункера. Веки смыкаются сами вновь. Весна, 1945 год. И правда. Тепло. И спокойно.