Хочется верить

— Антох, я тебе отвечаю, там точно что-то не так, — вальяжно раскинувшись в кресле мужчина отсматривает видео на ноутбуке, — Смотри, смотри, он слишком в кассу помехи меняет, — повернув экран в сторону рядом сидящего, он снова запускает ролик, где видно, как старый телевизор в темноте в ответ на задаваемые вопросы сменяет один вид помех на другой. Масленников уже не впервые приходит к Антону с такими заявлениями, но чаще всего они оказываются беспочвенными, только один раз Шасту пришлось изгонять призрака какого-то бомжа, да и тот был абсолютно безвредным, но Антону не жалко капли силы на упокоения, с него не убудет. Из динамика слышится хруст, Дима на записи продолжает что-то рассказывать, проходя по пустым коридорам, а Антон напрягается вглядываясь в монитор – что-то было не так. И в целом обстановка способствовала тревожности — тюрьма место не самых приятных эмоций и люди там умирали, а это отличная почва для слабеньких сущей, которые вполне могли там устроить пирушку, так сказать, на костях. Может, напитаются остатками эмоций, и уйдут восвояси, но может и быть так, что они возьмут слишком много, и тогда будет сложнее от них избавиться. Шастун тяжело вздыхает – работать не хочется, но лучше устранить проблему в зачатке, чем разгребать последствия, если там всё-таки окажется не лучший расклад. — Договаривайся со своими крестами, — Антон трëт затылок, хоть часть неприятного желательно скинуть на кого-то другого — так его всё это задолбало, если честно. Хочется простого человеческого — не видеть этих уебских сущей и спокойно жить обычную жизнь. Может, он тоже ходил бы по заброшкам, снимал криповые ролики, даже не веря, и делал на этом кучу денег. М-да, кого Антон обманывает, он зассал бы ещё на подходе к первой локации, если бы семья, в которой он родился, не была такой — семейный подряд по уничтожению хтони. Клининговая компания Шастунов — обращайтесь, мы избавим вас от потусторонней херни! Ну каков кринж, маркетинг — явно не его стезя. Захотелось сбежать, в первую очередь от себя. Он нервно крутит своё кольцо на пальце – от него приятно веет маминым теплом, она специально чаровала его так, чтобы маленький Антон, который только вступал на свой паранормальный путь, всегда знал, что она рядом. Спустя двадцать лет ничего не поменялось, кроме размера кольца. Масленников уже убежал говорить по телефону, и Антону очень хочется верить в умение того договариваться, иначе же реально придётся лезть самому, а тюрьма так-то не самое приятное место для вечернего променада. Точно не входит в топ десять. *** Мороз зимней ночи забирается под куртку, пересчитывает ребра, заставляя кутаться глубже в огромный капюшон и шарф. Антон решил пожертвовать каким-то процентом мобильности в угоду теплу, но и это не спасает, и как только Масло тут не окоченел? Вот почему Шастун не мог просто взять и забить хер, сказать, что Диме просто показалось, ничего там нет, обычнее обычного, и делать тут нечего, снял – молодец, иди собирай свои миллионы просмотров. Сидел бы сейчас дома с обогревателем, чипсы жрал и смотрел каких-нибудь Супернатуралов. Нереалистичный сериал, конечно, зато куча сексуальных мужиков окупают с головой все проебы по правдоподобности. Но нет, чертова ответственность, что там говорил дядя Бэн, большая сила, бла-бла, большая ответственность. Вот только у человека-паука явно плюшек побольше было, как минимум – по стенам бегал (но в дурацком трико), ладно, забыли про человека-паука – никаких обтягивающих комбинезонов вне контекста секса. А про секс, тем более, лучше забыть, чтобы не травить себе душу. С мужиками Антону не везло — последний был таким милашкой, даром что оказался наглухо отбитым сектантом и думал, что сможет уговорить Шастуна призвать ему демона. А до этого, кто был, простите, Антон Андреевич? Экстрасенс-шарлатан — отличный выбор на потрахаться, не поспоришь. В оправдание — Антон не знал, что тот недо-медиум так сильно наебывает людей, ладно бы таро какие-нибудь. Пришлось напугать, чтоб неповадно было лезть в магию. Но впредь решил секса всё же избегать, мало ли. Картина была привычной, стены облезлой штукатуркой не отвлекали – осыпались себе тихонько – ничего примечательного, на многих дверях даже краска не начала слезать, не успела пересохнуть, только решётки выглядели пугающе, не хотелось бы здесь задерживаться. И тем не менее, в здании было пусто, ни капельки энергии, ни одной сущи, даже тени молчат, ти-ши-на — благодать одним словом, если не учитывать тот факт, что так не бывает. В таких местах не бывает. Тюрьмы, больницы, морги, кладбища, дома престарелых, разная хтонь слеталась туда роем, и хоть что-то да должно было быть. Но не было. И это заставляло напрячься. Либо здесь прошелся настолько сильный медиум и почистил всё настолько хорошо, либо... Нет, Антон не хотел думать, что там могло быть. Пусть лучше кто-то до него тут был — хоть самый сильный в стране маг, которому пришлось бы как минимум умереть, выложив столько сил, да хоть братья Винчестеры с их святой водой, которая работает только в сериале — не важно, главное что не... В бесконечной темноте коридора сверкнули голубым чьи-то глаза, отражая свет фонарика. Кошка — её Антон видел на видео, просто кошка. Сейчас она испугается и убежит. Но животное упорно смотрит на него, будто изучая, а потом грациозно разворачивается и исчезает, вильнув хвостом, будто дразня. Ну, это он уже додумывает, просто бродячая кошка, ничего больше. Ни-че-го, не надо придумывать, что, голубоглазые кошки что-ли редкость? Нет. А Его здесь быть не может, Он же давно свалил из России: “тесная, развернуться негде”, сколько уже, лет пять как? Не стал бы Он возвращаться. Но как же Антону этого хочется. Одна рука крепче сжимает рукоять фонарика, другая продолжает лежать в кармане прокручивая кольцо на пальце, но уже другое, холодное, каменное, единственное, что осталось у него в память об их... Чем? Чем их? Ничего и не было, кроме Антоновой безответной влюблённости. О которой сейчас, кстати, вообще не место думать, Антон Андреевич, вы тут не прохлаждаться пришли, хотя температура воздуха другого мнения — именно что прохлаждаться, охлаждаться, мерненько остывать в каком-нибудь пыльном углу. Бесчисленное множество одинаковых комнат угнетают и давят на психику вместе с узкими коридорами и еще более узкими лестницами, на которые еле протиснется один человек, если тот чуть шире или выше стандартных ста восьмидесяти. Пахнет сыростью и холодом, что бы тут ни находилось, у этого чего-то был отвратительный вкус, нельзя что ли поприятнее выбрать место. В том, что где-то в этих обшарпанных лабиринтах всё таки было что-то, Антон уже не сомневался – там, где жили люди, не бывает такой тишины без чьего-либо вмешательства. Осталось только понять, чьего. Пустота обволакивает, наползая, поглощая в себя всё: звук шагов, шорох одежды, слегка запыхавшееся дыхание. Исчезает всё – кажется, даже свет от фонарика тускнеет с каждой секундой, будто кто-то ворует по лучику. Темнота смотрит в него голодным, жадным взглядом, мелькает чёрной дырой пасть, и что-то влетает в Антона, придавливая к ледяному полу такой тяжестью, что невозможно даже вдохнуть, но он и не удивится, если эта тварь воздух из его легких тоже пытается сожрать. На грудине ощущается склизкий, мерзкий сгусток энергии. В памяти всплывают осколки воспоминаний, старых, запылившихся, очень размытых, не самых приятных. В давние времена на кораблях выводили крыс, которые были способны охотиться и убивать своих сородичей на судне. Для этого их запирали в бочке и ждали, пока там не останется только одна, сожравшая всех остальных. Очень редко, но такое случалось и с сущами, одна начинала поглощать себе подобных, и не могла остановиться, начиная пожирать всё без разбора, действительно, как черная дыра – пожирая даже живых. Хорошо, конечно, что эта тварь не успела выбраться, но если Антон не придумает, что с этим сделать, он тоже отсюда уже не выйдет. Отвратительное место, зачем он вообще сюда пошёл? Чертов дядя Бэн, почему он не мог расти на чем-то более аморальном, и действительно, блять, остаться дома, что ему сделается?! А вот теперь точно сделается — умерщвление методом поглощения жизни вышедшей из-под контроля хтонью. А умирать пока в планы не входит, если уж начистоту. Руки не слушаются, рыща в кармане, бесплотное существо, которое не должно весить и грамма (кто бы там ни высчитывал вес души) весит как будто целую тонну. Наконец, нужное находится, и из нагретой куртки выскальзывает зажатый между пальцев небольшой клинок, Антон вкладывает в него всю магию, что в нем есть, но тварь только шипит, даже не шелохнувшись, а остатки силы начинают утекать как из открытого крана. Чëрт, эта херота начала жрать даже это? Его сила должна расщеплять эту гадость оголяя основу, которую можно будет или упокоить, или запечатать. Но не сейчас. Мозг судорожно пытается придумать хоть какой-то план, легкие нещадно жжёт от нехватки кислорода, и сознание, как и магия, потихоньку утекает из теплого, ещё живого, но очень ослабшего Антонова тела. — Так ты пришёл сюда, чтобы покормить этого проглота? — знакомый насмешливый голос раздаётся откуда-то сбоку, — заботливый ты, но может стоило не собой хотя бы? — из последних сил повернув голову, Антон разбирает только кошачий силуэт с яркими голубыми глазами, такими нужными, по которым скучалось невыносимо. Слëзы наворачиваются сами собой, возможно, это шутки психики, показывающей то, что хочется увидеть. Теперь и умирать не так страшно. Антон прикрывает веки и перестаёт сопротивляться неизбежному – так должно быть менее больно. Должно быть, ему просто пора. — Антош, ты часом не ахуел? Просто дашь сожрать себя? Ты бы сказал, я бы сделал это куда приятнее, — язва в голосе слышится отчётливо настолько, что у самого язык начинает покалывать. Но на ответ в груди не находится вдоха. Он собирает всю сбежавшую концентрацию уплывающего сознания, в голове кружится – действительно, чего он расклеился, в первый раз что-ли? Дрожащей рукой рисует в воздухе круг, тот выходит очень кривым, но все равно начинает светиться, ограждая пасть хтони от его лица. Если чистая сила, всегда безотказно работающая, не помогает, он отрежет всю чернь от этой твари, прорвется через всю налипшую мазутом грязную энергию, и уничтожит то, что останется. Разрез за разрезом оставляет на образе, отрезая кусок за куском, и с каждым новым движением дышать становится легче. Голубой свет, ускользнув куда-то наверх, пропадает вместе с пушистостью черных лап, и на их месте оказываются ноги в розовых кроссовках, хоть в глазах мутно, они кажутся знакомыми, он дарил такие однажды. За секунду вес с антонова тела пропадает совсем, и в легкие пробивается кислород, которого так не хватало, и которым сейчас он пытается не захлебнуться, откашливаясь. Над ним стоит Арсений. Его Арсений, действительно в тех самых кроссовках и кепке с дурацкой мультяшной картинкой, у самого Антона лежит похожая из той же коллекции, ее ему подарил уже Арсений. Его, мать твою, Арсений, который стоит сейчас и улыбается так ехидно, что хочется вмазать по этому красивому лицу. — Я бы, всё таки, не стал подкармливать отбившихся от рук сущей, — он поднимает над землёй сгусток переливающейся чёрной энергии, и тот исчезает, впитываясь в его руку, а тень самого Арсения, отбрасываемая светом упавшего фонарика, расплывается разводами во все стороны. Антон уже говорил, что ему не везёт с мужиками? Единственная любовь в его жизни — и тот даже не человек. Этот не-человек подаёт ему руку, помогая подняться, и отряхнув испачканную валянием куртку, смотрит нечитаемо из-под кепочного козырька. Чувства берут верх над разумом быстрее, чем успевает сформироваться хоть какая-то мысль — Антон влетает в него, прижимаясь всем телом, утыкается в примятые темные локоны и тихо выдыхает: — Ненавижу тебя. — Я тоже скучал, мой хороший, — шёпот разлетается, отражаясь от стен в самую душу, которую Шастун когда-то готов был продать, лишь бы быть рядом всегда. Сейчас он стал старше, черствее, и душу продавать не готов, слишком много ему задолжал мир за его работу, а он давно решил, какую плату за неё хочет. — Так скучал, что вернулся через пять лет? — ядом выливается из него обида, но он старается скрыть её смешливой интонацией. — Ты ещё скажи, что ждал, — огрызаются в ответ. — Конечно нет, — лжёт Антон, отлипает, смотрит в лицо, рассматривая лучики морщинок у глаз. Когда-то он был младше, боялся этого мира, боялся последствий, и, сильнее всего, боялся быть отвергнутым. Сейчас ему было уже плевать. Арс вернулся к нему, не важно почему — сейчас он рядом, мурчит вибрацией своей силы, такой родной. Как же Антон скучал. К чёрту всех. Все правила, запреты, мораль и страх тоже к чёрту. Сейчас он хочет целовать это нечеловеческое создание, и он его поцелует. Он подцепляет чужую кепку, разворачивая козырьком назад, и целует прохладные мягкие губы впервые, но как будто делал так уже сотни жизней. Арсений поддаётся, отвечая, обнимает сначала руками, притягивая ближе, а потом обвивает тенями, словно привязывая к себе. Он уже делал так раньше, когда Антон рвался вперед, не всегда понимая, насколько опасное место, его так же опутывало тенями, не позволяя уйти далеко. Но настолько близко как сейчас – не было никогда. Очень жаль, что не было. Тени забираются под куртку, проникая почти под кожу, щекочут, гладят мягко, позволяя себе то, чего не позволили уложенные на щëки ладони. А Антон только даёт себя ласкать, отдаваясь ощущениям. Думать, что вот-вот умрёт ему не впервые, а вот чувствовать Арсения на вкус – такого раньше не случалось, поэтому он хочет получить максимум от этих бесконечно сладких минут, отрефлексировать он может и позже. — Антош, если мы сейчас продолжим, я нагну тебя прямо здесь, — влажно мурлычат ему в ухо, шевеля кудри под капюшоном. Это было самое заманчивое предложение в Антоновой жизни, от которого тем более не хотелось отказываться. И Антон не стал, притянул обратно, впиваясь в желанные губы, и тени активнее задвигались по телу, оголяя участки кожи, давая доступ морозу и запуская стада мурашек, к сожалению от холода, а не только от возбуждения, — Я тебя понял, мой хороший, — Арсений подхватывает Антона за бедра, закидывая себе на плечо, — но морозить я тебя не планирую, этот проглот тут единственный, так что если у тебя больше дел здесь нет, я предлагаю к тебе, твой отель ближе. — И откуда ты это знаешь? — насупленно бурчит Антон, свисая с чужого плеча. Какая наглая у него хтонь, оказывается. “Его хтонь” – от этой мысли внутренности узлом скручивает, хочется захныкать, чтобы ему дали обратно целовать это наглое создание, доказывая, что теперь так действительно можно. Можно ведь? — Всё-то тебе скажи, — лицо Арсения он не видит, но уверен, что там, как и всегда, хитрая ухмылка, — я всё знаю, Антош, — и точно, вот — хитринка в голосе, привычки не изменились за эти пять лет, — а ты планировал сбежать от меня? После такого-то, как можно? — наигранно, очень наиграно, и тем не менее всё ещё так по-родному звучат интонации. — Ну ты же сбежал тогда, — эту тему Антон, конечно, планировал поднять, но не сейчас, боль подождёт, хотелось бы сначала потрахаться, а такими темпами до этого может не дойти. Как он и думал, его аккуратно опускают на пол, заглядывая в глаза, и он находит там что-то странное, очень нетипичное для Арсения — печаль? — Я не мог по другому, я не хотел ломать тебе жизнь, Антон, я же видел, что ты ко мне чувствуешь, — немного хрипло, надрывно, будто на последней нервной клетке держась, выдаёт Арсений. — О, конечно ты видел, Арс! Не мог ты не видеть мою, блять, влюблённость! Но разве хтоням не положено этим пользоваться, вы же питаетесь сильными эмоциями! Да хоть бы сожрал всё, лишь бы рядом остался! Хтонь ты или кто?! — грубые, но правдивые слова вылетают против воли. Антон никогда не надеялся на ответные чувства, он знал, что существа не умеют любить – они уже не люди, а такие как Арсений ими и не были никогда. Но Шастун всё равно любил Арсения, даже зная всё это. — Или кто, видимо, — в голосе, как и в глазах плещется печаль, такая отчëтливая, объемная и очень глубокая, — Нам, правда, положено эмоции есть, а не испытывать их, а я влюбился в тебя и хотел быть рядом, будто сам могу быть человеком, могу тебе что-то дать, — голубые глаза излучавшие до этого свет, начали гаснуть, а ощущение теней на теле пропадать, — Я готов был поверить в сказку, но я монстр, Антон, такая же хтонь, как та, что только что пыталась тебя сожрать. И это рано или поздно тебя бы сломало. — Еблан ты – вот кто, — вся боль за годы ставшая бронёй сбегает, оставляя оголëнное сердце, — Меня ты спросил? Нет? Удивительно! — голос больше походит на рык раненого зверя, — нахер ты тогда сейчас приперся, и заявляешь мне, что влюблён, совсем жрать стало нечего, решил меня добить? — в порыве злости Антон сдергивает капюшон и шарф, — так на, ешь, чего ждёшь! — глаза щиплет от подступающих слез, и сдерживать их не хватает воли, остатки которой разрушила пара жалких лживых слов. Антон готов был безответно любить, но ему этого не позволили. А сейчас врут, глядя в глаза. Чтобы что? Сильнее разбить сердце? — Я знаю, что я еблан, я думал, что всё это мне кажется, что я себе выдумал какие-то чувства, и это со временем пройдёт, потому что в реальности не может существовать! — голос всё-таки срывается в истерику, — я пять лет боролся с желанием на коленях к тебе приползти, наблюдал за тобой, но мне было страшно! А такие как я не боятся, они ничего не чувствуют, понимаешь, Антон, нет у нас такой функции, но я почему-то влюбился, боялся, ревновал, и было так невыносимо больно, я за всё своё существование впервые узнал, что такое боль! — искорки из глаз Арсения сыпятся, как соленая вода льётся из глаз Антона. — Я люблю тебя, не как что-то, что хочется попробовать, или чем весело развеять скуку, а как то, за что я готов раствориться во тьме, перестав существовать. Как у людей говорят – жизнь отдать? — голос дрожит, и теперь Антон не может не верить, он знаком со многими разумными не-живыми, и ни одно из них не умеет плакать, а Арсений сейчас делает именно это – плачет, не водой, но душой, которой быть у него не может, но Антон это чувствует каждой частичкой собственной души. И плачет вместе с ним, обняв и прижавшись к сгибу шеи. — И я люблю, Арс, очень сильно тебя люблю, так и не смог перестать, — тихий всхлип, наверное, Антона, но кажется, что скулят они вместе, протяжно, болюче, — мне плевать кто ты и что будет. То, что я не могу быть с тобой, ломает меня куда сильнее, — отлипнув от чужой прохладной кожи, Антон уверенно смотрит в чужое лицо, — перемести нас домой, в отель за шмотками потом вернёмся. — Ты же это ненавидишь, — настороженно уточняет Арсений, но уже начинает собирать тени вокруг них. — Я с ума сойду, если не смогу тебя сейчас всего обтрогать. — Арсений только легко улыбается, кажется, у него были такие же мысли – касаться любимого не-человека хочется невыносимо, купол закрывается, и их на мгновение поглощает темнота, в которой теперь уже Арсений первый целует Антона. *** Воздуха не хватает, голова кружится и штормит, на ногах стоять не получается, поэтому Антон просто виснет на острых плечах, чувствуя, как руки укладывают его на знакомое постельное бельё, аккуратно снимают куртку и обувь, и легко гладят по волосам, ожидая, пока он очухается. Притягивая к себе тяжелое несопротивляющееся тело, он обвивает его руками и ногами, не открывая глаз. Первыми в себя приходят руки – наглаживают крепкие бока, пробираясь под ткань, потом присоединяются губы – выцеловывают ключицы, щеки, подбородок. Следом язык вырисовывает замысловатые узоры на сером полотне бархатной кожи. Ощущения остального тела приходят чуть позже, и Антон понимает, что всё это время его гладили и мяли в ответ, крепко сжимали бёдра, гладили спину и зарывались в кудряшках волос. Когда сознание возвращается совсем, поцелуи из разнеженно-тягучих превращаются в жадные и стремительные, щупальца теней стаскивают с них одежду, позволяя рукам не отрываться от их важных занятий. Антона мурашит и ведёт так, как не вело от самого неудачного перемещения, всё расплывается, горит и требует, нужно больше Арсения, им хочется дышать, впитывать через каждую пору, закрыть у себя под ребрами, выкинув ненужное сердце, которое так долго болело. Влажный воздух Антонова дыхания оседает на коже Арсения крохотными капельками, которые Антон сцеловывает. — Антон, — очень возбуждённый голос льётся прямо в мозг, — мой хороший, не мучай, я так хочу… я столько хочу сделать… — На этих словах у Антона срывает крышу — и он, и он столько хочет сделать, сколько фантазировал об этом, но никогда не думал, что это будет так взаимно, что услышит такой Арсов голос, что тот будет гнуться под ним, позволяя нежить себя. Он опускается к чужому паху, целует гладкую кожу живота, лобка и проходится языком по головке, только слегка касаясь, но довольный стон сверху подтверждает – так правильно. Член приятно заполняет рот, нагреваясь от мокрого тепла внутри, ещё один растянутый во времени скуль, и Антона разматывает, расщепляет на атомы – теперь он понимает разного рода хтонь – как же хочется Арса сожрать, впитать в себя. Сдерживаться не получается, становится просто невыносимо, Шастун отстраняется от члена и кусает чужое бедро, не сильно, но ощутимо, была бы под кожей кровеносная система – точно остался бы след. Ему стыдно за это, хотя он знает, что партнёру это не болезненно, но чтобы загладить вину, он снова насаживается, обхватывая губами возбужденную плоть, и берет так глубоко, как позволяет организм – до горла. Арсовы руки вцепляются в волосы, не давят, только приятно ощущается их тяжесть. Никогда еще Антону не хотелось сосать так сильно, он напрягает горло, чувствуя там головку, лишь бы Арсу было хорошо, а самому Шастуну хорошо до пятен перед глазами. Он не понимает, что с ним происходит, но готов на всё. Выпустив изо рта, он опускается языком ниже, поглаживая нежные чувствительные места, кольцо мышц от этого сжимается, но тут же расслабляется, позволяя мокрому и мягкому проникнуть внутрь. Арсений стонет и скулит, и это только подстëгивает жажду – жажду доставить столько удовольствия, сколько может принять тело. Антон смотрит на реакцию и продолжает заласкивать языком, одно из щупалец-теней услужливо подсовывает смазку, явно давая понять о желаниях хозяина, уничтожив тем самым все оставшиеся в голове мыслительные процессы. Арсений хочет его – Антона – в себе. Смазка хлюпает пошлыми звуками, скользким веником выметая сомнения, Антон растягивает медленно, доводя Арсения до исступления – тот умоляюще скулит и извивается, закатывая глаза. Его сильный Арсений, которого боятся и живые и не-живые, сейчас гнëтся под ним ласковой возбужденной кошкой и это сводит с ума, как и весь остальной Арсений в целом. — Давай уже, Шаст, — еле слышный шёпот сверху выводит из какого-то дурмана, и только сейчас, очнувшись, Антон понимает, что у самого стоит до боли в яйцах, он закидывает чужие ноги на плечи, и подмечает, что щупальца стащили смазку — размазывают по себе и одно из них мажет по Антонову члену, оставляя блестящий след. Входить в податливое растянутое тело горячо и приятно, если бы Антон уже не стоял на коленях, рухнул бы на них сейчас. Дорвался, разрешили, любят – мысли долбят в черепной коробке и дергают нервы как струны дешёвой гитары, не жалея. Вид голубых горящих глаз и чёрных кудрей волос доводит до исступления, заставляя терять всякий ритм, сбиваться и начинать снова. Щупальца хаотично скользят, касаясь чувствительного тела словно сотней рук и языков, сжимают и притягивают, заставляя влажную кожу соприкасаться сильнее, выбивая звонкие шлепки и горячие стоны. Одно, раздвинув ягодицы Антона, скользит внутрь, пуская ток по телу, и почти заставляет кончить. Еле сдержав порыв, Антон позорно воет, падая Арсению на грудь и кусая в плечо, но двигать бедрами не перестаëт. Запускает руку меж их влажными от его пота животами, и начинает дрочить Арсению, доводя до блаженного исступления и его. Оргазм накатывает яркой волной, заставляя вздрагивать обоих. Арс укладывает руку Антону на грудь, где разбушевавшейся птицей бьётся беспокойное сердце, заставляя пульс звучать в ушах. — Хочу потрогать, — голос Арсения срывается, заставляя прерывать речь, — хочу… можно? — Антона на секунду парализует – Арсений хочет стать настолько близко, он хочет, чтобы Антон ему доверился настолько. — Можно, — легко кивает он, замерев. Даже секс, которым они сейчас и занимались, не мог стать настолько интимным как то, что сейчас собирается сделать Арсений. Оба замирают, внимательно смотря друг другу в глаза. Тонкое, почти прозрачное щупальце, часть сути Арсения, подбирается к ребрам и исчезает внутри грудины. Очень странное чувство, когда что-то касается сердца, почти неощутимо, не физически, словно нематериальным нематериального, проникая в саму антонову суть. Арсений чуть медлит, не отстраняя еле видимую черную конечность, и его кожа на груди становится такой же — почти прозрачной, показывая небольшую яркую искру. Как звезда в бархатной ночи звездного неба сияет сердце Арсения. — Ты тоже потрогай, — не размыкая губ проносится в голове мысль Арсения. И Антон касается. Тепло разливается по телу, будто связывая их, прощая и разрешая всё, а главное — любить и чувствовать любовь в ответ. — Представляешь, Арс, мы знаем, что существует магия, призраки и монстры, но так отчаянно не могли поверить во взаимную любовь, — Антон шепчет так нежно, зная, что теперь так будет всегда. — Иногда в неё поверить намного сложнее, мой хороший, и я рад, что мы справились, — Арсений потягивается, целуя Антона в висок и укладывает на себя окончательно, обнимая, и весь мир вокруг теряет значение. Сейчас и навсегда — только они вдвоём.