Красные звезды

Москве нравится такой Саша: раскованный, яркий, в облегающих шмотках и безвкусном леопарде. Его зрачки расширены, дыхание сбито. Он не кончит – наркота притупляет чувствительность – но когда сознание уплывает, а Миша заботливо расчерчивает новую дорожку, вжимая в стол, Саша не сопротивляется. – Давай, разведи ноги, – вкрадчивый шепот сочится чем-то одержимым, но Миша привычно не обращает на это внимания: Петербург всегда был слабым. Никому ненужная заболоченная столица. Неудивительно, что в конце концов он превратился в это. Влажные толчки и глухие сдавленные стоны. Михаил хрипло вторит им, прочерчивая слишком нежную дорожку поцелуев вдоль лопаток, но когда Саша поворачивает к нему голову и размыкает губы, Москва отворачивается и намеренно грубо вколачивается внутрь, ускоряя движения. Саша не пытается возразить – куда в его состоянии – но новый стон звучит болезненно, и Михаил заламывает его руку назад, заставляя прогнуться сильнее. Будто наказывает за то, что ему не всё равно. Москва всегда кончает внутрь и всегда в презерватив, игнорируя отчаянное желание заклеймить его изнутри: нельзя оставлять следы. Саша не знает, кто берёт его и никогда не узнает – Михаил не позволит. Тем не менее, уходя, он оставляет возле кровати графин с водой и заходит в магазин за свежими продуктами: после передоза всегда хочется жрать. Поезда Москва-Петербург начинают ходить чаще. Москва – выбирает самолет. Поддельные документы, поддельная личность. Всё, чтобы Саша никогда не задался вопросом, почему Михаил Московский так часто пересекает границы его города. Чем больше они трахаются, тем больше Саша употребляет. Это порочный круг: попытка забыть насилие – новая близость – новый загул. Сашу рвёт у фаянсового края, десны кровоточат. Он город, но и у города есть его предел крепкости. Питер – почти дошёл до своего. Тем не менее, когда к бледным щекам прилипают тонкие чёрные пряди, Мише кажется, что он видит ангела – дьявола в его хрупком обличии. Саша болезненно стонет, разметавшись по кровати, слабо упирается ладонью в грудь, пытаясь оттолкнуть, но быстро сдаётся, проваливается в беспамятство наркотика, а когда снова приходит в сознание, в квартире никого нет. Синяки на запястьях складываются в отпечатки ладоней. Саша твердо решает завязать, но в каждом шаге за дверью слышится угроза, а ночь заглядывает в окна так голодно, что руки сами собой вскрывают очередную дозу. Темнота перестаёт быть пугающей. В очередном проблеске трезвого ума он записывается к психологу и нарколожку, но после очередной дозы не может найти ни одного контакта. Чья-то рука – Саша молится, чтобы это был он сам – безжалостно вырвала из записной книжки несколько листов. Он пытается собрать разрозненные факты: золотая цепь, красный пиджак – не малиновый, а именно красный, проклятый цвет ненавистных советов – большие сильные руки. Грубость. И постоянство. Кто вообще в здравом уме захочет регулярно ебать его на протяжении года. Он не в лучшей своей форме. Он расползается по кускам, разлагается живьём, стирается в отравляющем болоте зависимости. Красный пиджак. Золотая цепь. Грубые руки. Саша ненавидит его. Саша пытается менять замки на дверях, но неизвестный всё равно каждый раз проникает в его квартиру. Не проникает даже – изголодавшийся по любви и заботе, Саша впускает его сам, когда одиночество становится невыносимым, а разум теряет стыд. Он наркоман. Он, чёрт возьми, наркоман. Не столица, не император, даже не интеллектуальная элита прогнивших в кумовстве и взятничестве союзных стран. Наркоман. И это ранит больше всего. Тело ломит отходняком, но Саша обещал себе сдержаться, поэтому он закидывает несколько таблеток обезбола и медленно сползает на пол, опираясь спиной о стену. Господи. Как же ему плохо. Он сидит так несколько секунд – минут? часов? понимание времени пропадает – прежде чем собраться с силами и резким рывком подняться. Добраться до кровати. Температура падает и становится так холодно, будто он в зимнем лесу или на корабле осенью во время шторма. Саша кутается в одеяла, дрожит, сворачивается клубочком и всё равно не может согреться. Ещё таблетка. Поставить электрический обогреватель, включить на телевизоре канал Культура. Что угодно, лишь бы не пойти в заветное место за новой дозой. Сознание меркнет. А когда Саша снова приходит всегда, доцветает глубокий вечер второго дня. Срыв. Перед совещанием Саша долго собирает себя по кускам, умывается, даже наносит плотный кремовый тональник, стирая круги под глазами. Летом он объяснял их белыми ночами, сейчас наступила зима. Костюм висит как на вешалке: зависимость отняла у него ещё несколько килограмм, приводя и без того хрупкое тело в состояние полной истощенности. Но грех жаловаться. По крайней мере, у него есть продукты и деньги на лекарства, а город полнится жвачками и сникерсами. Никакого голода. Только неприкосновенный запас на случай осады. В зале совещаний слишком светло и слишком холодно. Саша кутается в пиджак и греет руки о чашку с кофе, стараясь не встречаться взглядами с главами других округов. Всё в порядке. Он в порядке. Просто приболел. Москва прибывает с опозданием, но заходит в зал быстрым пружинистым шагом, сразу вешает на спинку стула красный пиджак, поправляет цепь. – С кого начнём? – дружелюбно спрашивает, обращаясь сразу и ко всем, и ни к кому конкретному, продолжает говорить, но Саша не слышит: дыхание сбивается, к горлу подкатывает комок, и он едва удерживает выпитый кофе в желудке. – Простите, я выйду, – голос звучит едва слышно, Саша даже не уверен, что Михаил Юрьевич услышал, но если он останется ещё хоть на мгновение, то точно потеряет сознание. Комната плывёт перед глазами, и чтобы не упасть, он упирается ладонью о стену и так добирается до туалета, где долго умывается, пытаясь избавиться от тухлого привкуса во рту. После собрания Саша снова собирается в нарколожку, но ноги сами собой ведут его в клуб, и вот слизистые в очередной раз расцветают фейерверками боли, когда новая доза впитывается в сознание, даря долгожданное облегчение. Он не помнит, когда и у кого купил наркотик, но помнит, как улыбался. И это ощущение бесконечно яркого счастья, будто весь мир разом сжался до одной этой точки, а потом расцвел во всей своей красоте. Он смеётся, откидывая голову назад, высовывает голову в окно, пока такси мчит его по ночному городу, позволяет усадить себя на колени и долго целовать, привычно скользя пальцами по малиновым отворотам. м а л и н о в ы м Саша обхватывает ладонями чужое лицо и собирает всю волю в попытке сконцентрироваться на ускользающих чертах. Это не он. Не тот, кто приходит ночами, не тот, кто оставляет узоры своих следов, не тот, кто топит и помогает спастись. И он инстинктивно пытается отстраниться. Утром в подъезде находят труп. Простреленная грудь и кровавое пятно в области паха. Саша старается не смотреть. Сашу выворачивает желчью от одного только взгляда в ясно отпечатавшееся в сознании лицо. Когда малиновый пиджак брал его в салоне своей же машины, Саша смотрел в окно, и в его отражении видел эти же светлые глаза и короткие черные волосы. Значит, его насильник следит за ним. Значит, ревнует. Это не должно вызывать тепла, но Саша всё равно улыбается. Что-то внутри него жаждет привязанности. Даже если она будет сопровождаться болью. Этой ночью его ночной визитер грубее всего, что было раньше. Саша чувствует его ревность в каждом собственническом прикосновении, в каждом укусе, каждой метке. Даже в том, как он приказывает ему кричать громче, когда толкается в первый раз. Больше в их связи ничего не меняется, пока однажды Саша не трезвеет достаточно, чтобы разум запомнил ещё одну деталь. Зализанные назад светлые волосы. Яркие, пшеничные, совершенно неподходящие тому, кто несколько раз в месяц приносит ему наркотики и безжалостно трахает. В моменты трезвости Саша пытается вычленить из памяти больше детали, но мозг запоминает ощущения лучше, чем факты, да и его любовник делает всё, чтобы его не раскрыли. Берет со спины, не позволяет целовать, вжимает голову в кровать, когда Саша пытается рассмотреть его. Михаил замечает каждую чертову попытку узнать его, но всё равно позволяет себе один раз проявить нежность. Его поцелуй глубокий, влажный и очень требовательный: будь моим или не будь вообще никем. Обещай умереть со мной в один день. Чувствуй свою принадлежность. Обычно Саша глухо стонет или называет его случайным выдуманными именами, чаще всего Ярославом. Москва не знает, почему именно так, но не возражает. Главное – пусть не узнаёт настоящее. Слабыми руками обняв за шею, Саша отдаёт всего себя в этот нежный поцелуй, а потом откидывает голову назад, привычно подставляя шею укусам. Золотая цепь холодит соски. Цепь. Красный пиджак. Зализанные назад светлые волосы. Золотые кольца на пальцах. – Нет, – широко распахивает глаза, отталкивает с неожиданной силой, но Москве удаётся удержать его. Широкая ладонь ложится на шею, переживая дыхание, – нет, Михаил Юрьевич, это не... Вместо последнего слова – глухой задыхающийся хрип. Москва действует быстро и безжалостно, зная, что смерть сотрет из памяти последние несколько минут. Саша ещё пытается дёрнуться, а потом оседает. Михаил закрывает ему глаза и быстро додрачивает, глядя в его истощенное лицо – особенно трогательное, до нежного хрупкое в своей безжизненности. Белые подтеки семени пачкают грудь. Когда Саша приходит в себя, в голове царит полная и блаженная пустота. Он наливает стакан воды из графина, делает несколько жадных глотков и только тогда оглядывается, пытаясь понять, что произошло до беспамятства. Пустота. Чистота. На столе – опустошенные пакетики с наркотой. Не мог же он один столько снюхать? Отсюда беспамятство, отсюда смерть – от передоза и общей истощенности. Саша инстинктивно засовывает руку под матрас, проверяя неприкосновенный запас, но и он опустел. К горлу подкатывает паника. Он осматривает каждый уголок своей квартиры, но не находит ни единого пакетика. Бросается к ящику стола – деньги не тронуты. Похоже, кто-то – он сам? – целенаправленно избавлялся именно от наркоты. Саша не успевает ещё до конца осознать произошедшнее, когда дверь резко открывается, впуская пару крепких санитаров. Они скручивают его без слов, будто заранее всё выяснили, и уводят в больницу, из которой он выходит только спустя почти полгода: совсем новым человеком с новыми документами и новой квартирой на совсем другом конце Петербурга, чтобы больше ничто не могло напомнить ему о зависимости. Кто сдал его тогда, кто оплатил госпитализацию и приобрёл квартиру, кто запретил выпускать до полного очищения, Саша не знает, только иногда в памяти всплывают смеющиеся светлые глаза, красный пиджак и зализанные назад пшенично-золотые волосы. И сердце начинает биться быстрее.