Грешная душа

Море бушевало пуще прежнего. Гроза надвигалась на одинокий маяк, стоящий в море. Каменное сооружение возвышалось над маленьком островком, отбрасывая тень на одну треть куска суши. Волны бушевали наплывая со всех сторон, волна за волной. Частыми ударами бились о стены маякам, пытаясь добраться до живых душ внутри. Корабли, идущие по бушующим водам, могли бы молиться всем богам, лишь бы увидеть белый свет маяка. Страж стоял, держа пост направляя и спасая бедных моряков от неминуемой гибели. Он был путеводителем в бескрайних водах. Яркий фонарь светил, пробивая непроглядную мглу в любую непогоду. Спасение — всего одна сторона медали. Окта познал это на собственной шкуре Маяк служил двум мужчинам вечной камерой, отделяя их от всего остального мира. Окта сидел на кровати, уперев давно потухший взгляд в стену. Мужчина давно потерял вкус жизни, он больше походил на мертвеца, только ещё в сознании. Эффекта добавляло и то, что он был немым от роду. Блеклые, как глазное окно, глаза, совсем уже не человеческий взгляд, смотрели на всё с сухим пониманием. Окта давно принял свою ношу и готов был ждать, когда же его тело полностью перестанет функционировать и он начнет разлагаться. Всё лишь бы не смотреть на покрытые шрамами руки — ужасные напоминания о жизни, граничащей с адом, если и вовсе не бывшей ею. Волны орали за каменными стенами и бились о скалы у подножья острова. «Мое кладбище» — так для себя прозвал то место мужчина. Если смерть не придёт за ним, он спустится к ней сам. Живой мертвец давно грезил об этом: об одном шаге и секундной боли. Всё лишь бы это закончилось. Лишь бы не вспоминать, не видеть плодов своих действий, своего прошлого. А оно навсегда напоминало о себе, отпечаталось на нём огромными шрамами и ожогами на руках. Ернес — заключенный, попавший сюда по великой случайности. Они молчали всё время, оба делили тишину, работу и штормы, что набегали часто, заставляя маяк трястись, а Окту молить о смерти у совсем позабывшего о нём Бога. Он бы злился, если бы ещё оставались силы. Шторм бушевал, становясь всё сильнее, волны накатывали и стены тряслись под их тяжестью. Он упал на кровать, в одной-единственной надежде наконец заснуть, забыться хоть на мгновение. Но глаз не закрыл. Кошмары. Почти каждую ночь, одна и та же картина. Засыпая, он проваливался в прошлое. Если повезет — то просто в кромешную тьму. — Не за что здесь не умру, — хриплый голос. Это был Ернес. Тот притаился в углу, во мраке, привалившись спиной к стене, будто мог так поддержать падающий маяк. Ернес как никто другой держался за жизнь. Это он заметил ещё при первом его появлении. Голубые глаза бегали по всему, что он видит, мужчина явно не собирался к Богу, наоборот, всеми силами, самим своим видом, он ему противостоял, как и бушующим волнам. Убил своего брата и мать. Жил в бегах и пролил немало крови, пока не оказался тут. Они чем-то похожи. Но, в отличии от него, Ернес не каялся, наоборот, рыскал повсюду, как пёс, искал возможность сбежать, уплыть хоть на доске, лишь бы на свободу. Окта знал, что тот ещё не свихнулся, в отличие от него, и не видел призрака. Тот стоял у потрёпанного деревянного стола, что дрожал с каждой секундой всё больше, хоть и был приделан к полу, облокотившись на него. Бездонные глаза, полные грусти, смотрели почти умоляюще, прося о помощи. Хилые руки повисли вокруг тела. Когда-то красиво вышитый мундир износился и свисал по худому телу. Ернес не знал, кто был перед ним в этот раз. Окта не мог ничего ему ответить. Оно снова пришло, снова по его душу. Ему снова придётся всё вспоминать. Снова будет больно, он снова увидит её… Окта встал, поднимаясь по крутой металлической лестнице наверх. «Хочу умереть». Такая знакомая ему мысль, ставшая единственным его желанием, последней просьбой к Богу, Отцу, который уже отрёкся от блудного сына. — Хочешь умереть, Арси Мит? — чудовище шептало на ухо мягким голоском. Окта застыл. Так было каждый раз, стоило услышать своё настоящее имя. Рука сжалась на холодных металлических перилах. — Не можешь ответить, Арси. Как жаль, — сочувствие и жалость были всего лишь игрой, не больше. Он знал это, поэтому поднимался выше. Холод пробрал по телу, рассыпаясь в сотню мурашек. Белая ладонь прошла сквозь его грудь. — Вот тут у тебя сердце… — в груди кольнуло. Он замер. — Сердечко бьётся и будет биться, Арси. — Рука исчезла, растворилась, как пепел по ветру. Окта стоял, сверля пустым взглядом обшарпанные ботинки. «За что?» — Ты сам знаешь, зачем тогда спрашивать себя. — Лёд. Именно так ощущались прикосновения чудовища, приведения с лицом его дочери. Эта тварь вечно меняла форму, рыскала по его сознанию, воспоминаниям, ища, какой образ нанесёт ему такую боль, что потухший взгляд сменится отчаяньем. Окта знал это и всегда видел перед глазами только её лицо. И снова в нём просыпалась жизнь и все воспоминания. Сколько их ни блокируй, ни пытайся забыть, они всегда с ним, стоит ему закрыть глаза. Они всегда с ним в уродливых шрамах на руках. Она всегда с ним. Афина. Золотые волосы струились по худеньким плечам. Карие глаза смотрели с нежностью, губы были как лепестки роз. Окта запомнил её такой. — Папа. А каково было убивать меня? — Окта отшатнулся, накренившись над лестницей. В глазах застыл ужас. «Нет. Только не это! Пожалуйста». Оно знало, на что жать, чтобы он открыл душу, чтоб впиться ногтями в сердце. В глазах потемнело .Грудь сдавило. Сердце кольнуло невидимой иглой. Боль разрасталась по телу. Перед глазами встали картины прошлого. Одна ужасней другой .И в каждой из них он видел себя «Это не я!» Грудь разрывало на части. Всё тело дробилось и восстанавливалось вновь. И он слышал её, её голос, кричащий ему: «Папа. Папочка. Мне больно!» — со всех сторон. Афина молила его не убивать её. «Я не убивал!» Он видел себя со стороны, своё перекошенное от злости лицо. Это был не он, это не могло быть им. Он бы никогда… — Тогда почему ты здесь? — В детстве Окта хотел услышать Божий голос, направляющий и добрый. Но ему не довелось, ни разу, как и любому смертному. Только после смерти Отец должен был встретить его. Окта надеялся на это, но призрак шептал на уши другие предсказания. Окта не верил, не слушал, но когда на него смотрели большие карие глаза, когда прекрасное личико его дочки трогала блёклая невинная улыбка, он не мог ничего поделать. Афина. Моя Афина …Слёзы потекли бы из глаз, но он всё выплакал ещё там, у гроба, покрытого цветами, с мёртвой, но такой прекрасной дочерью внутри. «Ты убил её, признай уже.» «Ты сам довёл её до смерти.» «Она не перестала страдать. Её не встретил Бог.» «Афину убил ты, Арси.» Он всё повторял это как мантру. Окта закрыл глаза, но как можно сопротивляться мыслям? Это было ужасно — знать, что тебе не скрыться даже в собственной голове, что ты раскрыт как книга, негде прятаться, оно найдёт тебя везде. «Почему я?» — спрашивал он себя каждый раз и каждый раз натыкался на полный наслаждения взгляд. Он устал бояться, ждать, когда душу снова будут разрывать воспоминания, устал быть игрушкой сатаны. Это был сатана, совсем никакое не привидение, никакой не чёрт. А сам дьявол. Он не услышал Божьего голоса, он встретил самого дьявола, и он был в белом платьице с нежными глазами и лицом его дочери. А может, его доченька и была самим сатаной, или сатана был его дочерью? — Одно не может быть без другого, — нежно произносило чудовище, приближаясь. Вокруг фигуры был ореол света. Светлые, незапятнанные ещё шрамами и ранами руки потянулись к его щекам. Они были ледяными. Не такими, как у неё. Мерзкий запах ударил в ноздри. Мертвечина. Окта отшатнулся. Он бы вскрикнул, если мог, но ему оставалось лишь широко открыть рот в немом крике. Афина, его Афина… лицо менялось. Кожа отливала зеленью, глаза впали, а под ними бездонные чёрные пятна. Кожа тонкой паутиной облепляла череп. Болезнь уже тронула невинное дитя, его прекрасную дочь. Это было душераздирающее зрелище. Невиданная раньше людскому миру болезнь. Окта не мог смотреть, как боль разрывает её, как губы кривятся в тихом стоне и жизнь медленно утекает из тела. А ведь она еще толком не познала мир. Сердце болело, изливаясь кровью, и никто не мог ему помочь. Он снова был там, в небольшой комнатке с рисунками на стенах и беленькой кроваткой с самодельным балдахином над ней. И на кровати была она, его Афина. Его смысл жизнь, его радость и великое счастье. — Папочка, мне больно. Папочка, помоги мне! — тихо шептала она, и из глаз лились сверкающие в лунном свете слёзы. И Окта не мог терпеть. Так было изо дня в день, пока боль не прекратилась, пока он не убил её, не поднёс к сухим, потрескавшимся губам яд. И только тогда на губах всего на секунду он увидел улыбку, только на одно мгновение боль прошла с её лица, прежде чем жизнь покинула его раз и навсегда. Афина умерла с лицом, полным облегчения и секундной радости. А он сидел, держа своего светлого ангела на руках, проливая горькие слёзы и молясь самой искренней молитвой, чтобы его дитя постигло счастье там, на небесах, коль здесь ей этого не удалось. — Какая трогательная сцена, — и лицо Афины пропало, на место пришёл совсем другой облик. Окта видел его так же часто, как и личико своей доченьки. Ещё один, совсем незнакомый ему человек. Окта не мог его описать. Ни стар, ни молод, ни уродлив, ни красив, ни беден и ни богат. Только такое описание подходило этому лицу. И, несмотря на лики всех людей, что надевал на себя сатана, каждый раз оставалось кое-что неизменное, то, что выдавало в нём его настоящую сущность. Всего один взгляд на шею и на висящий на ней крест. Такой носили все, такой висел и у него самого под рубашкой. Окта целовал его перед сном и когда молился, но у Сатаны он был чёрный, как ночь. И сколько бы образов и лиц он ни менял, подвеска всегда была с ним. «Почему он носит её?» — По той же причине, почему ты убил свою дочь, — ладонь вытащила на лунный свет крестик. Он слабо переливался во тьме, и у мужчины не появилось и на секунду желания его тронуть. От него несло ужасным запахом мертвечины. Всё нутро Окты чувствовало что-то невообразимо мерзкое, скользящее на периферии сознания. На нём, извилинами прямо над мордой чёрта, было выведены слова, имя и фамилия: «Арси Мит». Мужчина застыл, не веря своим глазам. Голова была пуста, ни одна мысль не проскакивала в пустом сознании. Он смотрел своим пустым взором на своё настоящее имя, на фамилию своего отца. Арси Мит — убийца собственной дочери и ещё десятка человек. Арси Мит — мужчина со шрамами на руках. Арси Мит — это он. — Ты всё ещё думаешь, что Сатане было бы дело до нищего немого дурочка? «Тогда кто ты?» — Его сын, — медленное движение рук в воздухе, и крестик упал на колени. И лицо снова поплыло, будто разбавленные водой краски. На место бывшему лицу пришла бледная кожа. Белок глаза было черным, а радужка глаза белая, сверкающая во мраке комнаты. Мужчина моложе его на десяток лет, если не больше. Лицо было словно из мрамора, с точёными чертами. Бледные губы и длинные ресницы, словно у девицы. Чёрные одеяния, непонятно какого кроя. Копна кудрявых волос спадала на глаза, сияющие тёмным светом, нечеловеческим взглядом, испепеляя его изнутри. «Сын… сатаны?» — Альбер-То-Аль. Если быть точнее. — Окта помнил, как в шесть лет в руки ему попалась голубенькая книжка. Раскрыв книгу, он прочитал рассказ, запомнившийся ему на всю жизнь: про не покаявшегося грешника. — Библия во многом врёт вам, людям. Я никогда не был человеком, — голос был сладок, как расплавленный сахар, на губах играла ухмылка. Сидя на белых простынях его дочери, он откинулся, пряча лицо за полупрозрачным балдахином. Но белые глаза никуда не пропали. Окта сидел на краю кровати и чувствовал, как взгляд скользит по его лицу, по телу. Окта ничем не выдал удивления, он, если быть точнее, вообще не слишком понимал происходящее. Лицо стало всего на толику хмурее, в глазах пустота рассеялась непониманием. — Раз Бог отнял у тебя язык, свою историю я расскажу сам. Моя мать была человеком, обычной простолюдинкой без гроша в кармане, но с такой светлой душой. — Неприязнь была почти осязаема, отвращением пропитало каждое слово. — Вечно последнюю копейку готова была отдать, лишь бы другие детишки не голодали. Шила ночи напролёт людям одежду, работала за «спасибо», пока я умирал от мороза и голода. Питались мы улыбками и благодарностями, но не едой. И в церковке пели громче всех, но, видимо, не те молитвы. Ты знаешь, что было дальше — моя деревня горела в адском аду. Моя мать, которая вовсе ею не являлась, умрёт там же со всеми, кому мило улыбалась, отдавая последнее, что у нас было, пока я, держа в руках почерневший крест, стоял на коленях в огне. Отец, для вас, людишек, — Сатана, придёт за мной, и тогда я узнаю о своей истинной сущности и происхождении. Окта слушал слова, рассказ от самого Альбера-То-Аля, сына Сатаны, и в карих глазах мужчины, которому уже перевалило за сорок, с бородой в грязной рубашке, было не столько шока, сколько понимания неминуемого. Он ещё раз взглянул на чёрный, как смола, крест. Он уже понял значение своего имени на кресте сына дьявола. Его душа… «Зачем мне это знать?» Он смотрел на пыльный пол, доски, которые он выкладывал сам. Это всего лишь иллюзия его разума, его воспоминания, которые отпрыск Сатаны возвёл вокруг. Но всё здесь до мельчайших деталей было как там, в домике на окраине деревни у самого леса. Окта был уверен, более чем, что эти рисунки на стенах он не запомнил бы и не пронёс через два десятка лет в своей памяти. Это могло значить только одно… — Мой милый Окта, ты наконец-то все понял? — Окта поднялся на ноги. Кости ног хрустнули, на него навалилась неведомая тяжесть правды .Сердце билось в груди, но всего одна мысль заставила его остановиться. Он обернулся, балдахин пропал, уже не скрывая лица. «Нет! Это не может быть правдой…» Слёзы потекли по лицу. В глазах застыл животный ужас понимания. Рот раскрылся в немом крике, которому не суждено было быть услышанным даже собственными ушами. «Это всё ложь! Нет такого… моя Афина… Нет, нет, нет!» — Ты разве не заметил, что все облики людей, что я надевал на себя, ты ни разу не видел. Я не могу становиться живым человеком, все мои обличия — это несуществующие люди. Внутри замерло. Окта стоял и смотрел в бездну, и бездна смотрела на него в ответ. Он погружался в неё. Окта слышал, как бьётся его сердце о рёбра, отдаваясь глухими ударами в ушах. Это часы внутри него отсчитывали время. «Бум-бум. Облики людей… Бум-бум. Ни разу не видел… Бум-бум. Всё кроме одного… бум-бум… моя Афина». Окта схватился за волосы, падая на колени на пыльные доски. Слёзы капали по красному лицу, лились из налитых болью глаз. Он всё понял, и правда ударила в самое сердце, ножом в самую душу. «Афина… моя Афина… моя доченька…» Окта ничего не видел. Всё замутнели слёзы и отчаянье. Он не мог поверить, не мог даже предположить этого. Он видел перед собой прекрасную, как первый выпавший снег, улыбку и глаза, полные любви. Видел вечера, проведённые вместе в комнатке за чтением книг. Его светлый ангел и смысл жизни, его Афина. — Её никогда не было в живых. Она вовсе не рождалась, никогда не болела и не умирала. Арси, ты её не убивал, ведь она не жила вовсе, — смех лился, надменность блестела в глазах дьявола. Улыбка была полная великой радости, дьявольского наслаждения. «Это был ты… Все эти годы был ты!» Окта поднял горящие ненавистью глаза на ухмыляющееся лицо. Восторг блеснул в глазах. Руки сжались в кулаки. Окта подлетел на ноги и потянулся руками вперёд к бледной шее. В нём горело одно-единственное желание — убить. В одну секунду крестик снова оказался на груди, и лицо переменилось. Снова золотые волосы волнами вились вокруг лица, и карие глаза смотрели на него с невинной добротой. — Папочка, не плачь, я не умерла, — руки, будто ошпаренные, опустили совсем тонкую детскую шею. Колени подкосились. Он не мог этого сделать. Не мог смотреть в глаза его дочери и понимать, что её никогда не было, что это всё время был дьявол. Всё время! «Зачем? Почему? За что?» Он был немым и не смог спросить этого, не смог произнести, хотя хотел кричать, орать во всю глотку от отчаянья, что росло с каждой секундой. — Потому что я сын Сатаны. У нас в крови тяга к грехам. Мы взращиваем их в людях и питаемся их душами. Твоя уже в моей власти — Грудь распирало от боли, слёзы текли по щекам. Он схватился за грудь, боль разрасталась по всему телу. Улыбка у дьявола становилась всё шире с каждой секундой, Дьявол навис над ним. Альбер-То-Аль вовсе не был страшен — ни острых рогов, ни клыков и алой, как кровь, кожи. Только чистая злость, и всё это в нечеловеческих глазах и сбившихся, грешных душах имя которых обязательно появляются на его кресте. — Надеюсь, мы встретимся в аду. — его рот раскрылся, из него потекла горячая кровь прямо по лицу, по подбородку и груди, утекая вместе в жизнью Последнее, что Арси Мит видел, это собственное сердце в бледной ладони. Свою душу в руках сатаны.