Затишье после бури

Гран-при Испании. Макс упустил подиум. Да быть такого не может! Чтобы Макс Ферстаппен, золотой ребёнок RedBull, упустил свою долю славы. Но он упустил. Упустил её громко, ярко и горячо. Несомненно, за своё дерзкое поведение на трассе, игру в «вышибалы» и не менее агрессивные нападки на своих соперников он схлопотал штраф и практически заслужил (ну или всё-таки взаправду заслужил) дисквалификацию на один гран-при. Его злости, сочившейся отовсюду, не было предела. Хотелось рвать, метать и швырять всё, что попадёт под руку нидерландца. Это отрицательное чувство не покидало его до самой двери в отельный номер, в котором он остановился, как и все остальные гонщики, расположившись по командным парам на разных этажах, дабы не мешать друг другу и не пересекаться лишний раз. Барьер, который он выстраивал в себе на протяжении долгого времени с личным психологом, сдерживающий его поток агрессии, наконец, дал трещину.

***

Дверь захлопнулась с оглушающей силой, солнцезащитные очки, куртка и ключи полетели в ближайший угол, а сам Макс, хватаясь за волосы, безжалостно сжимал кулаки и отдёргивал руки от головы, вырывая небольшие клочки собственных волос. Действия будто бы на автомате отдавались в голове и приказывали телу, позволяя своеобразному хаосу, наконец, проявить себя во всей своей красе, заливая остатки здравого разума белой, непроглядной пеленой. Он уже и не помнил, как перебил идеально белую посуду, предложенную в качестве личного пользования администрацией отеля, о не менее белоснежные стены, оставляя на них характерные сколы и неприятные следы. Как он безжалостно содрал все шторы вместе с гардиной в попытке разорвать ткань, получая лишь неприятный хруст твёрдого полотна и глухой, порядком даже отвратительный звук разрыва ниток. Как же он это ненавидел. Эту несправедливость на трассе, гонки, эмоции и, в конце концов, себя. Заприметив отблеск со стороны коридора, он швыряет шторы куда-то в сторону и, сам того не замечая, приближается к зеркалу, разглядывая в отражении самого себя, ощущая, как его грудная клетка сжимается и разжимается в быстром темпе, буквально вынуждая дышать через рот. В отражении – кто-то или что-то, похожее на бешеного зверя, но никак не Макс. Его это заводит. Заводит до новой порции гнева, он резким движением впечатывает собственный кулак в самую середину зеркала, сжимая его с чудовищной силой. На пол посыпались несчастные обломки, а на тех частях, что сумели удержаться, остались капли яркой, кипящей крови. Острая и неприятная боль вдруг добралась до его трезвого разума и разбудила его, позволяя буре, наконец, полностью стихнуть. Он медленно разворачивается и вновь проходит в зал, ошарашенно оглядывая остатки собственной проделанной работы. Полный разгром и беспорядок встречает отрезвевший разум. Сколько он потратил на всё это мракобесие времени – он не помнил. Не помнил и то, как всё это началось. Чистая и свежемыслящая голова вернулась, но вот память поспешила стереть все отрывки в один миг, как бы Макс ни старался их вспомнить. Его внимание привлекли раскиданные и разорванные в мелкое конфетти ошмётки бумаг с напечатанными графиками телеметрии, которая принадлежала его собственному болиду, которую он ещё перед гонкой разбирал вместе с Шарлем, выискивая все плюсы и минусы. Шарль. Имя, что встало у него поперёк горла, болезненно вжалось в сердце острым ударом, напоминая пилоту RedBull о своём тайном возлюбленном, с которым тот, в порыве ярости и негодования, даже не удосужился встретиться после окончания гонки. Его взгляд судорожно бегает по открытому помещению в поисках мобильного устройства, заприметив чёрную крышку смартфона где-то на диване. Его пальцы быстро смахивают ненужные уведомления, что выражали соболезнования по поводу неудачного заезда и пожелания более хорошего старта в следующий раз. Спустя несколько секунд он всё же находит нужный контакт и быстро набирает сообщение по клавиатуре, даже не замечая уведомление выше, гласившее о вопросе о его самочувствии после гонки, ибо Шарль знал, чем это могло, да в принципе и закончилось. — «Придви, пожалуцйста, в 274 номнр. Ты мне очнь нужен.» Судорожно, с ошибками, но он знал – его поймут. Через мгновение сообщение уже горело двумя галочками, а над записанным контактом высветился статус «онлайн», что не могло не радовать Макса. Было очевидно: Шарль ждал, когда он ему ответит. Он откладывает телефон на то же место, где он и лежал, присаживаясь на самый край светлого кожаного дивана, опираясь спиной о мягкую спинку, скрещивая руки на груди и погружаясь в собственные думы, иногда вздрагивая правой рукой, не позволяя себе отдаляться от реальности, в которой нидерландец оказался по собственной вине. В дверь были произведены четыре коротких и быстрых стука – их собственный, отличительный знак. Макс, кажется, не услышал. Он слишком сильно погрузился в свои мысли, позволяя взволнованному за чужое самочувствие Леклеру войти в разгромленное помещение, с ужасом оглядывая место, где буря началась и закончилась, оставляя после себя характерный алый отпечаток. Он снимает ботинки и проходит дальше, погружаясь всё глубже и глубже, по дороге к залу оглядывая все последствия чужого беснования, находя причину всех разрушений, сидящую на диване, медленно подкрадываясь. Он встаёт напротив Макса, рассматривая растерянность, что пыталась собраться воедино. Рассеянный, туманный взгляд, застывший на мёртвой точке, и болезненно заметные кровавые подтёки, явно создававшие дискомфорт своему хозяину. Он молчит, ибо знает – слова сейчас излишни. Макс, словно ребёнок после своей первой истерики, обрабатывал все последствия у себя в голове, не отрывая взгляда с пола. Пилот «Скудерии» садится совсем рядом, осторожно, боясь спугнуть, кладёт руку на плечо возлюбленного и тянет того на себя, позволяя Максу положить голову на его колени, нежно дотрагиваясь до напряжённых мышц плеча, позволяя им, наконец, полностью расслабиться. Макс был безмерно благодарен Шарлю. Благодарен за то, что он принимал его любым: слабым, жестоким, добрым и злым. Оставался рядом в любой ситуации, не требуя ничего взамен. Был благодарен, что во время его бури, он привносил свой покой. Окружал его затишьем, позволяя снять с себя маску железного и уверенного в себе Макса Ферстаппена, оставаясь прежним Максом, к которому так сильно привязался монегаск. — «Спасибо.» — тихо, почти шёпотом мямлит пилот Red Bull, наконец возвращаясь из мыслей в настоящее, вжимаясь в живот своего возлюбленного щекой, запрокидывая одну из рук за его талию, приобнимая. Леклер нежно улыбается. Его чуть загоревшая рука поднимается к излюбленным чертам лица, оглаживая горячую кожу собственным вниманием, заставляя взор стеклянных глаз Ферстаппена обратить на него внимание, подавая признак полной заинтересованности в их диалоге, позволяя мужчине, что расположился на его коленях, свободно выдохнуть и продолжить реплику, потихоньку выговаривая накипевшее ранее. — «Что не оставляешь меня одного.» Их губы соединились. Макс со всей нежностью сминал чужие припухлые губы своими, подставляясь под ответную реакцию. Их поцелуй – скрепление веры, общее обещание быть рядом. В конце концов – молчаливое признание и итог. — «Никогда не оставлю. У каждой бури есть своё затишье.» — произносит монегаск в чужие губы, медленно и так нежеланно отстраняясь, позволяя себе спокойно выдохнуть и вновь прижаться, скрепляя их союз тёплыми объятиями. Раны, нанесённые острыми осколками, покроются заботливо наложенными бинтами, а душевное равновесие вновь посетит душу Ферстаппена, позволяя ему расслабиться и позабыть о своих деяниях на долгое время, разделяя собственную постель с единственным человеком, с которым он не боялся быть собой. Быть настоящим Максом.